Травы цветут

Дженни не стала звонить или предупреждать — просто оделась потеплее, чтобы подождать возле дома, если вдруг Джису занята, и вызвала такси. Джису все-таки оказалась дома — спала после долгих съемок — открыла дверь не сразу, но больше обрадовалась, чем испугалась. — Тебе не стоило приходить, — честно сказала она. — Онни будет злиться. — Почему? — Дженни щедро дарила поцелуи, как розы. — Я плохо повлияю на тебя? — Нет же, глупая, — Джису тормошила волосы подруги как раньше — в детстве, когда они были равны, никто из них не был актрисой или трейни, и никогда не носил и не терял ребенка. — Просто, ты только начинаешь… Тебе потом могут это в укор поставить. — Плевать я хотела на все это дерьмо, — заявила Дженни — и Джису заранее знала, что Дженни не врет. — Меньше всего мне нужна карьера, которая заставляет меня стыдиться или бояться тебя. — А вообще она тебе нужна? — осторожно спросила Джису, Дженни покачала головой — и протянула руки к подруге. — Не знаю, — выдавила она из себя. — Но пока это интересно, и мне хочется верить, что так будет всегда. Джису приготовила ужин — сварила макароны, пожарила котлеты, разогрела острый соус. В холодильнике нашлись пирожные, бутылочка соджу. Дженни, которой горячий обед доставался только в доме Чонгука — Пранприя и Джинни не умели готовить абсолютно, Миен готовила только для себя, а Чеен любила вегетарианскую кухню — радовалась, как ребенок. — Онни, — хлопала она в ладоши. — Ты прямо как молодая женушка… Дженни осеклась — осторожно посмотрела на Джису, кашлянула. — Прости, — сказала она. — Я не хочу лезть в твою жизнь. И, конечно, я поддержу любые твои отношения, даже если они с тем, кто тебя не заслуживает вообще. — Я не встречаюсь с Джунменом-оппой… — Джису помолчала немного, но потом решила, что Дженни заслуживает правды. — Вообще не встречаюсь. Это все придумано, чтобы отвлечь их от Сехуна и спасти мою репутацию. Понимаешь? Что ты скажешь на это, Джендыки? Ты поверишь? — Я бы сказала, что поняла это, когда увидела его интервью. Он так открыто счастлив… — сказала она. — А вот ты… Ты нет, онни. И я хорошо знаю, что если бы это было правдой… Ее ладонь легла на руку Джису — сжала ее — и Джису вдруг почувствовала — они с Дженни снова стоят на разных берегах. Их обоих ведет по жизни большое светлое чувство, но ориентир Дженни жив и манит ее вперед, а для Джису ее личный свет давно погас — и уже никогда не сможет загореться. — Если ты вдруг не захочешь ничего мне рассказать, — серьезно сказала Дженни. — Я все равно буду знать и верить, что ты сильная и самая лучшая. И все у тебя будет хорошо. И я уничтожу любого, кто попробует заставить меня усомниться в этом. — И все-таки… — Джису улыбнулась — снисходительно и по-доброму, так иногда улыбалась Ли Черин, когда читала сообщения Дженни. — И все-таки… Хочешь выслушать мою историю, моя маленькая Джендыки? Дженни кивала, отчаянно и быстро — пока онни не передумала — заранее соглашаясь с тем, что эта история разобьет ее сердце навсегда. Дженни знала — будущая великая актриса всегда переживает самые страшные драмы вне сцены. В жизни… Уснули они поздно ночью, когда приняли одну общую ванну на двоих, выпили соджу и съели ужин — и рассказали друг другу обо всем, о чем хотели рассказать. Джису и Дженни спали в одной постели, как в детстве, закутавшись в теплые халаты — и Джису отчаянно выбалтывала Дженни о своих грядущих планах, а Дженни — Дженни тихо плакала, заливая слезами и подушку и пижаму Джису, и никак не могла успокоиться. Это были слезы по Джису, по ее первой — нет, не первой, но главной любви, по ее мечтам, по ее планам. По ее ребенку… — Онни, — плакала Дженни. — Онни… Если бы только повернуть время назад… Если бы… Она не Джису видела — изнасилованную, потерявшую ребенка, униженную, обманутую — она себя видела. И впервые за долгое время вспомнила, как Пак Чимин предал ее, как Пранприя разочаровалась в ней, как Чонгук любил кого-то кроме нее — или не любил вовсе. — Прости, — говорила она, засыпая. — Прости, онни. Прости, что меня не было рядом. Маленькая сильная Дженни в очередной раз верила — если бы только она взяла немного ответственности на себя… Если бы она попробовала бы помочь Джису… Если б только… Большая слабая Джису слушала ее — и верила каждому ее слову. А еще она теперь точно знала, как ей поступить дальше. Прочувствовала сердцем. Просто Дженни не была первым человеком, кто искренне сожалел, что такой ненужный и непрошенный ребенок Джису не появился на свет. Она была второй. Первым в истории Джису был Мин Юнги — и Джису помнила, как сильно этот человек изменил ее жизнь и историю. — Я смогу полюбить его, — сказала она сама себе. — Если ему нужна моя любовь, я ее ему дам. От сердца оторву, научусь, попробую. И буду пробовать столько, сколько будет нужно ему. Потому что только один человек на земле был готов спасти меня — и спасти меня дважды. Дженни уже спала — ей снилась новая песня, которую пел Чонгук — а на заднем фоне она четко различала тонкий и красивый голос Пак Чимина — сам бог пел его голосом. *** Чимин тренировался много и старательно — его новая девушка, Мина, которую он звал медвежонком, была старше его, но умилительно уступала ему во всем, и за это он любил ее. Он теперь обходил стороной сильных женщин — он их просто не замечал. Единственно сильным в отношениях должен был быть только он. С Миной его когда-то познакомил общий знакомый, они вместе ходили в одну и ту же танцевальную группу. Она была милой и всегда смущалась, когда он обращался к ней. Чимин не сразу понял, что нравится девушке куда больше танцев, а когда понял, принял это как должное. Он все-таки хорош собой, умело обходится с ними, аккуратен в отношениях, а еще он чертовски трепетно умеет ухаживать за ними. Мина пала спустя две попытки ухаживаний, а потом скромно перетащила свои вещи к нему в квартиру. Опустевшая после переезда Розэ в Австралию квартира уступила мягкой трепетной Мине. Чимин готовил с ней завтраки, смотрел фильмы, занимался любовью, и иногда представлял, что они смогут сохранить такие нежные и правильные отношения и после его дебюта — Мина была хороша собой, отлично воспитана, умела вести домашнее хозяйство и очень хотела большую дружную семью. А еще она чертовски соблазнительно одевалась, красиво двигалась, и у нее были большие теплые глаза. Чимин любил все это. Часто по ночам, когда она стонала, признаваясь ему в любви, он чувствовал себя полностью счастливым — разве могло бы быть иначе. Он представлял себе, как подарит настоящий мир этой девушке, откроет для нее космос, построит новые горизонты, а она взамен создаст ему уют — и родит сына с такими же, как у нее, большими добрыми глазами. Или дочку. И всякий раз его одергивало от разочарования — не этого он желал на самом деле, и не об этом мечтал, если уж говорить искренне и честно. Не об этом. В Мине было все то, что он любил — но не то, чего хотел. Он хотел экспрессии и страсти, хотел ненависти и отчаянья, хотел купаться в огне, хотел, чтобы на него кричали, хотел, чтобы ему создали невыносимые условия. А еще он отчаянно хотел, чтобы он любил сам — не только чтобы его любили. И тогда он просил прощения у спящей Мины, что никак не мог заставить себя полюбить ее. Он ее хотел — уважал — дорожил ею — строил с ней будущее. Но не любил. А потом, прячась от самого себя, открывал интервью на ютубе — смотрел единственную программу, доступную зрителю — и в первом ряду сидела обладательница кошачьих глаз, открытая и прямая, как стрела, с грустной улыбкой — а потом начинала играть музыка, и она начинала пылать… Гореть вживую… Думал он о ней, вспоминал их номер, который дал ему путевку в жизнь, вспоминал, как улыбалась ему Дженни, как приятно было любить ее, как много она позволяла ему — и как ничего не просила взамен. С Дженни ему было трепетно и хорошо, о Дженни он вспоминал, с Дженни купался в нежности, Дженни, Дженни, Дженни — повторял он про себя, как мантру, и старательно тренировался и учился дальше. Не ударить бы лицом в грязь, стать бы сильнее, поскорее бы дебютировать. И тогда — когда она увидит его на сцене, сияющим и пылающим, как она сама, она поймет, простит, позволит ему, возможно, снова приблизиться к ней. И — протянет ему руку? Хотя бы раз… Чимин не любил Дженни — для этого они оба были слишком ранены другими. Чимин спас Дженни, когда она тонула в пустоте, а Дженни открыла ему новый мир. И оба они присягнули на верность одинаковым людям — талантливым и признанным самим богом. Один из них был его братом. А вторая… — Смотри… — позвала его Мина вечером. — Это же моя любимая блогерша, — пропела она. — О чем ты? — удивился он, подсаживаясь рядом. — Разве ты любишь чужие блоги? Это девушка? Она милая? — Ее зовут Розэ, — с уважением сказала Мина. — Она певица и играет на гитаре… Она такая красивая… Посмотри на нее, медвежонок. Она тебе понравится — уж очень она хороша… Добрая Мина восторгалась — а Чимин, как завороженный, не мог оторваться от экрана. Сейчас — прямо сейчас — он смотрел то самое домашнее видео с играющей на гитаре Чеен — которое когда-то давно снял он сам. Это действительно была она. Похудевшая, изменившая цвет волос, тоненькая и стройная, как кипарис, звонким своим голосом она отчаянно громко пела — и словно врывалась снова в его жизнь. — Правда она лучшая? — счастливо спрашивала Мина. — Правда же? — Правда, — охотно кивал ей Чимин. — Правда. Что это за программа? О чем она? Что он говорит? — Она какое-то время назад забросила свой канал, — сказала девушка. — Уезжала в Австралию. Говорят, училась там вокалу и прочему… А теперь она стала трейни. Будет готовиться к дебюту, представляешь? И мало того — она будет дебютировать в группе! Да еще и под началом такого великого продюсера… Тедди Пак — ты слышал о таком? Хотела бы и я, чтобы однажды он заметил меня… — Тедди Пак… — Чимин отлично помнил это имя — каленым железом оно было выжжено у него на груди. — Ты ничего не перепутала? Точно он? Вроде как он готовит группу… Он же отделился от агентства и… — Нет, — пожала плечами добрая, маленькая, наивная, милая Мина. — Ничего. Он столько талантливых трейни вокруг себя собрал. Говорят там даже Джинни Пак! Она же самая лучшая в своем поколении! Она точно дебютирует! Я просто уверена, у нее все получится. — Вот как… Джинни Пак… — сердце Чимина колотилось о грудную клетку — хотело вырваться наружу. — А кто еще? Кто? — Ну еще говорят та актриса… — Мина равнодушно улыбнулась. — А еще удивительная красотка. Вроде как она тоже в сети довольно популярна. Вот только не помню, как ее зовут… Постой-ка… У меня есть видео, где она танцует… Мина быстро печатала что-то на экране смартфона — потом повернула телефон к Чимину и улыбнулась. — Она тоже красивая, — поделилась она. — Так танцует… Красавица. — Да… — запоздало согласился с ней Чимин. — Красавица… На экране танцевала Дженни — настоящая, живая Дженни — кровь с молоком, сера с золотом. Горящий фонтан, мечеть, объятая пламенем, истинная ожившая статуэтка из шкатулок. Дженни танцевала отчаянно и быстро — и никто не мог остановить ее. Двигалась она так, что Чимин не успевал за ней, но слишком хорошо помнил он этот танец, слишком хорошо чувствовал ее тело — наизусть его знал. — Она вроде бы училась в той же академии, что и ты, — заулыбалась Дженни. — Не узнаешь ее? Понятно, конечно, она сейчас совсем другая. Дорогая девчонка. Наверное, звезда на своем потоке была… Посмотри, Чимин-а, сколько харизмы, сколько экспрессии! А какое у нее красивое тело… И Чимин — разрывая душу в клочья — кивал, кивал, соглашаясь, типично и просто — кивал, кивал, заранее зная, как права Мина, как близка она к правде. Это действительно была Дженни. И она действительно была более чем хороша. Она была настоящей и живой. А еще — теперь он точно знал, что желал ее по-прежнему. И ничего не мог поделать с этим. Ни-че-го. *** Юнги приболел, и сердобольный Намджун пригласил его погостить у себя. Он, конечно, знал, что друг не особо аккуратен, а еще постоянно спит и никогда не моет за собой посуду. Но знал он также и о том, что сердце Юнги может быть разбито во второй раз. И помнил, что тот нуждается в заботе и теплоте не меньше, чем кто-либо другой. Намджуну не было все равно. Намджун верил, что доброта окупается с лихвой — и плевать ему было вообще на то окупится ли его доброта. Просто он хотел заботиться о тех немногих, кого он любил, а Юнги всегда был в их числе. — Думаешь, что я не достоин счастья? — спрашивал у него Юнги, когда они легли спать, и Намджун торопился выключить свет. — Нет, идиот, — Намджун отчаянно нарочито зевал, чтобы избежать дурацкого разговора. — Ты достоин всех благ на свете, просто ты идиот, и пока не можешь этого понять. — Думаешь, я не смог бы сделать ее счастливой? — Смог бы. И идиотка она, если до сих пор не поняла это… Юнги замолчал — дышал спокойно, как спящий ребенок, и Намджуну вдруг стало страшно — может так вот сходят с ума? Он старательно искал правильные слова, чтобы поддержать друга, но не находил их — в свое время, когда Дженни разбила ему сердце, он пришел к правде и принятию проблемы сам — и теперь не мог с этим смириться. Не хотел смириться вообще. — Джису хороший человек, — твердо сказал он. — Она все правильно поймет и примет. И дальше уже это ее выбор. Ты не можешь навязать ей себя — и слава богу. Джин не смог… — добавил он, помолчав. — Спасибо, — сказал в темноте Юнги. — Я вот об одной вещи думаю постоянно… — Я не спрошу, о какой… — А я все равно скажу, — упрямо сказал тот. — Я постоянно думаю только о том, что хотел бы всю свою жизнь видеть ее перед собой. И если не получится видеть ее так, как должно быть… Может, я хотя бы буду видеть ее просто на экране? Тогда я хочу написать для нее песню, лучшую из всех, что я написал и напишу. Она будет о нашей истории и… — Джису будет настоящей дурой, если откажется от тебя, — твердо сказал Намджун, прежде чем заснуть. — И я тогда отказываюсь ее понимать. Он уснул, а проснулся от громкого звонка в дверь. Юнги уже не спал. Стоял перед входной дверью и смотрел в нее, не в силах оторваться. — Ты что? — сонно зевнул Намджун. — С ума сошел? — Я просто написал ей, что ночую у тебя и… — Юнги качался как пьяный. — Я не понимаю, Джун. Не понимаю я… — Идиот… — сказал Намджун, отстранив его и подойдя к двери. — Идиот, — повторил он, открывая дверь. Ким Джису стояла на пороге — огромное худи, леггинсы, кроссовки — очки ночью, как и положено звезде. — Прости, — быстро сказала она. — Я просто хочу убедиться — он у тебя, он… — Идиоты оба… — сказал Намджун. Он торопливо сорвал с вешалки куртку, нащупал в ней ключи от машины, подумал о чем-то, обернулся и посмотрел на Юнги. — Я поеду в магазин, — сказал он. — Продуктов все равно нет. У вас час или два. Но потом, когда я вернусь… Его больно кольнуло — она пришла сюда сама, а вот Дженни Ким никогда бы и не подумала сделать так. И выкрутился — Джису влюблена в Юнги, наверное, еще со школьных лет влюблена, а вот Дженни его, Намджуна, никогда не любила. Просто она боялась сделать ему больно — и поэтому убила его одним движением, невзначай. — Час или два… — сказал Юнги. Он взял у Джису из рук пакет с баночками газировки и поставил его на пол. — Если бы ты мог принять мои чувства… — сказала она осторожно. — Они непонятные мне самой. Но они есть. — Спасибо, — повторил он твердо, раскрывая руки, чтобы обнять ее. — Спасибо.