Травы цветут

Юнги и Джису провели самое лучшее утро в жизни — они оба выспались, позавтракали сытно домашней едой, а потом взяли напрокат машину и уехали в предместье Сеула. Гуляли по старым паркам, кормили уток хлебными крошками, пообедали в кафе на берегу речушки, а потом опустошили местные магазинчики — в большой не по размеру одежде с темными очками — и мирно вернулись в съемные апартаменты после того, как стемнело. Джису была счастлива — глаза горели — и Юнги много рассказывал ей о том, как проводил время до ее возвращения, как сильно он любит ее и как боится потерять. Джису смотрела на него — на языке вертелось обычное женское желание рассказать любимому человеку самый страшный свой секрет, о том, что пытался сделать Бэкхен, о том, как Айрин спасла ее, как мир Джису снова должен был быть расколот, но ее вернули к свету мысли о нем, о Юнги — а потом она решила, что это должно остаться секретом. Не может она просто взять и попросить помощи у Юнги — он и без того страдал, а что он должен будет сделать, когда узнает, что на любимую девушку снова попытались положить руки и сердце? Джису подумала — пора ей и самой защитить себя. Бэкхен не первый, к сожалению, и не последний будет, если она останется в этом мире. Мужчины всегда будут смотреть на нее с вожделением — и редко с уважением, а ей придется работать с ними на равных. — Я люблю тебя, — говорил Юнги. — Я готова умереть за тебя. Джису точно знала, что он говорит правду — потому что чувствовала что-то подобное, потому что больше не хотела убегать. В последний их ужин он подарил ей помолвочное кольцо — белое золото, наверное, все его заработанные деньги за последнее время. Внутри кольца были выгравированы их инициалы — самое драгоценное, что могло быть. И Юнги смотрел ей в глаза, когда надевал его. — Мы можем пожениться в любое время, — твердо сказал он. — Мои чувства принадлежат мне. Я не обернусь и не пожалею. — Я знаю, — Джису тянула к нему руку и прижималась всем сердцем. — Но я не могу помешать вашему дебюту, бросить тень на тебя и других ребят. Мне довольно кольца — оно поможет мне всегда помнить, кому я принадлежу. А немного позже, когда все успокоится… Ее пальцы переплетались с его пальцами, Юнги неспешно и аккуратно целовал ее — только-только начинал привыкать к ощущению счастья. Джису осторожно отвечала ему — и всякий раз сердце ее сжималось и останавливалось — она думала, может ли быть что-то лучше и чудеснее, когда рядом вот такой вот человек, единственный настоящий и самый лучший. Однажды она уже мечтала подарить свое сердце мужчине — он ее бесценный дар отверг. Во второй раз ее сердце просто бросили и растоптали. По логике вещей Джису должна быть теперь напугана, она должна закрыться и постараться никому больше не показать своих уязвимых мест, чтобы выжить в третий раз, но Джису страха теперь не чувствовала — только огромное желание любить. И быть любимой — если, конечно, Юнги сочтет ее достойной его любви. — Я могу прокричать на весь мир, что я счастлив, — честно признавался он ей в эту последнюю ночь. — Я готов говорить о тебе всем и каждому. И в то же время я хочу спрятать тебя в карман, чтобы тебя никто не видел… Боже… Я никогда так много не говорил, возможно, я сошел с ума? Это ведь так называется, когда в груди болит, а в животе странное ощущение — и я хочу плакать и смеяться одновременно?.. Джису слушала его, смеялась, кивала — а потом просто потянулась к нему и застыла так. И впервые Юнги вдруг понял — она так красива. И в дорогой одежде с прической и макияжем. И вот так вот, когда на ней его футболка, а волосы пахнут чистотой и душем. Он гасил в себе вожделение — страсть и все плотское не должны были коснуться Джису, пока она сама этого не захочет. Он боялся напугать ее, особенно после Сехуна и той страшной истории. Иногда, когда возбуждение охватывало его раньше, он старательно говорил с собой, успокаивал сам себя, убеждал, что ему совсем ничего не нужно от нее, что он просто будет жить так, как жил раньше. Но теперь, когда Джису была совсем рядом — и сама тянулась к нему, Юнги вдруг понял, что все бессильно. — Все… — сказал он просто. — Ты победила. Я не могу сопротивляться, я умер, я кончился полностью. А отчаянная Джису просто смеялась — и продолжала тянуться к нему. Она, как и все женщины, не знала, когда стоит остановиться. Она, как и все женщины, понимала, что от прежних ран остались только следы — но новый огонь уже охватил ее полностью. — Оппа, — сказала она мягко. — Люби меня. Просто люби меня — это то, что мне нужно. Юнги больше не слышал ни своего голоса, ни ее — только биение сердца — и никто не смог бы объяснить ему, чье оно — его или Джису. Горячие ее пальцы забрались под рубашку, а он просто спрятался в ямке под ее ключицами, вдыхая нежный запах, и потерялся полностью. Говорят, что нет ничего лучше секса без любви? Врут. Нет ничего лучше, когда любовь и секс идут рука об руку — когда в страсти переплетается и чувственное, а вместе со всем этим есть нежная надежда на будущее и ощущение незыблемости счастья. Джису вернулась в свою квартиру совсем другим человеком — не тем, что уезжала за город с Джунменом, на ее безымянном пальце было кольцо и принадлежала она теперь только одному человеку. Юнги вернулся в студию записи, чтобы узнать — дебют состоится уже через два месяца, а заглавную песню ему только предстоит написать. Но он точно знал, о ком он будет думать, когда будет писать ее. О том, о ком он теперь будет думать всегда. *** Дженни знала, что у Чонгука много работы — и ее это не угнетало. Она радовалась, почему бы и нет. Теперь у него будет дебют, известность, у него все получится, все то, что и должно было получится. Она верила в него — Чон Чонгук не просто талантлив, он богом поцеловал в затылок, все, за что возьмется, получится даже лучше, чем ожидалось. Она гордилась им. А еще она боялась, что все то, что происходит между ними, приведет их к расставанию. И немного желала этого. Разговор с Пак Чеен не прошел зря — Дженни стала осторожнее. Теперь ее обычная привычка рвать все тут и сразу, стала непонятной для нее самой. Возможно, это даже опасно, как думала она. Возможно, это даже может срикошетить на близких. Возможно — хотя нет — точно — это не так хорошо, как она думала раньше. Дженни переживала и беспокоилась — но мысли ее, на самом деле, были о другом. Она думала теперь только о том человеке, чье имя постаралась забыть. Этот человек ворвался в ее сознание и не оставил ей следа. Дженни знала, что их пути пересекутся, знала она и то, что он не просто так пришел в ее новый мир, знала обо всем, знала все и сразу. И просто сидела на одном месте — ждала. До того момента, когда грянет гром — а он точно должен был грянуть. Тедди сам сказал им, что нужно потренироваться на публике — а потом вдруг просто выдал им легкую песенку. Из тех, что были написаны давно, да так и не пригодились никому. С большим удивлением Дженни, Пранприя, Чеен, Джинни и Миен разучивали песню — она была совсем не такой, какие они рассчитывали петь. — Ничего страшного, — успокаивал их Тедди. — Практика. Вам нужна практика. А когда они, наконец, приготовили небольшое выступление, просто взял и объявил — завтра будете петь на вечеринке начальства агентства. Там будут приглашенные гости. Им полезно будет увидеть его трейни. Возможно, кому-то они приглянутся, кто-то захочет сотрудничать с Тедди, кто-то просто будет рад поработать с девушками. А если и нет — в любом случае это будет их первая публика, перед которой рано или поздно им придется раскрыться или умереть фигурально. — Я не думаю, что мы готовы, — рационально сказала Миен. — Я буду рада попробовать, — просто решила Чеен. — Ну в любом случае, потом можно будет увидеть свои ошибки… — сомневалась Джинни. — Если Тедди-оппа приказал, значит, так оно и будет, — твердила Пранприя. — Мне все равно, — сказала Дженни. Она соврала. В назначенный день их привезли в закрытый клуб, в тесной гримерке их долго наряжали, как кукол, а потом онни из стаффа долго ругала их за те выходки, что они могли себе позволить, но еще не успели. — Вы будете сидеть с важными господами, — твердо говорила она. — Будьте осторожны! Не натворите глупостей! Никакого алкоголя, никаких сигарет, упаси боже, флиртовать с кем-нибудь! И без танцев! Запреты, запреты, запреты — их было слишком много. Дженни успела устать от них, Чеен — рассердиться, и даже мирная Джинни ворчала, что слишком дорого им обходится эта вылазка. Наконец, их выпустили на сцену. Обстановка была неформальной — гости сидели за небольшими столиками, вели фривольные беседы, лишних людей тут явно не было. Зато был Тедди-оппа, он вышел и взял микрофон и сказал, что хочет показать всем своих трейни. И тут же пошутил — они далеки, дескать, от дебюта, но вы все можете его ускорить. Он не врал. Дженни сразу это поняла. Раздалась музыка, и они машинально приняли свои позиции, и начали выступать. Сделали все так, как нужно, станцевали и спели, ни одной ошибки — но теперь, когда песня, пусть и простенькая, обрела звучание, Дженни — да и все остальные — вдруг поняли, они наивные и неопытные, и у них много пробелов. То, что неустанно говорил Тедди, другие оппы и онни, даже то, что только что пыталась вбить им в головы онни из стаффа, обрело свою физическую оболочку. Нужно работать — так подумала Дженни. Много работать. Пахать до кровавых мозолей. Делать все и сразу. И никогда не останавливаться. Им, конечно, все равно аплодировали — много и охотно. Гости были разгорячены, а девушки были юны и красивы, особенно та тайка, хорошенькая… Но похвалы не были искренними, и дебютируй они тут и сейчас — они бы провалились полностью. Отчаянное желание стать лучше — вот, что они теперь чувствовали, и стыд, стыд, от которого кровь застывала в сердце, а глаза наполнялись слезами. Тедди устроил им выступление именно для этого. Тедди хотел показать им, как высоко нужно стремиться — и как сложно достичь успеха. Тедди своей цели без сомнений добился. А когда они спустились со сцены и сели за столик, к которому тут же устремились люди, чтобы познакомиться и поболтать — все-таки очень красивые девушки, все как на подбор, Дженни, блуждая глазами по залу, чтобы немного успокоиться, встретилась с единственным на свете взглядом, с которым мечтала встретиться последние два года. И застыла. Квон Джиен сидел за отдельным столом, в темной одежде, кепка надвинута на лоб, видно, что волосы теперь другого цвета, рядом сидели люди, но он просто смотрел на Дженни и ничего не говорил. Она тоже ничего не сказала. Опустила глаза — и вернулась к своим подругам. Если уж решила сыграть одну роль — играй ее до конца. Фигурально Дженни только что умерла — и воскресла. То, чего она желала, произошло. Мир сделал еще один оборот. *** Он поймал ее в тесном коридоре возле гримерки. Она была одна, но тут же прижалась к стене — защищалась. Она еще не понимала, что именно чувствует — досаду или радость, боль или страх. Все вместе — всего много — как всегда с Квон Джиеном. Особенная жизнь для особенной Дженни. Все по-особенному. — Приятно было тебя увидеть, — сказал он вежливо. — Ты хорошо выглядишь. Надеюсь, здорова. — Спасибо, — отозвалась Дженни. — Все хорошо. Как вы? — Работа… — Квон Джиен развел руками — несколько удивленный ее холодностью, — Много работы и планов, так сказать. Сейчас начинаю продюсирование… Пишу песни, ну ты знаешь, как я работаю. — Знаю, — сказала Дженни. — Знала, точнее. Простите, мне надо бежать. Он не сделал попытку сказать что-то, но горячая обида и презрение охватили Дженни с головой — она ждала чего-то, но не этого, и теперь по-детски не пыталась даже скрыть свое разочарование. Она обернулась и посмотрела на него так, как раньше, много лет назад, когда он пришел в ее дом, и сказала с неприязнью. — Моя мать, кстати, в порядке, — горячо проговорила она. — Она здорова. После попытки самоубийства она выжила, теперь работает. Наверное, вы хотели спросить про нее, но забыли, да? Да? Она не дослушала, что он скажет, и рванула в сторону, дернула отчаянно ручку двери пустой гримерки — слава богам, она была открыта, и влетела туда. Слезы заливали ее лицо, горячая ненависть окутывала ее с головой, а сердце колотилось как бешенное. Дженни мечтала сбежать отсюда, спрятаться, скрыться — лишь бы больше не видеть его, не слышать его голос, ничего не ощущать. Квон Джиен подождал пару секунд, вошел в гримерку и закрыл ее на ключ. Он все понял без ее объяснений и слов, понял еще тогда, когда пришел увидеть ее в офисе Тедди. И понимал до сих пор. Сел рядом. Посмотрел на нее, плачущую, спрятавшую лицо в своих коленях, поднял ее голову. — Я все исправлю, — сказал он. — Простишь меня? Я знаю, я был не прав. Но ты теперь другая. И я другой. И… — Я не хочу тебя больше видеть, — горячо сказала Дженни. — Никогда! Я скоро дебютирую! Я буду центром группы, ясно? У меня все получится. И я встречаюсь! С парнем! Он тоже айдол! Он красивее тебя… — Я рад, — рассеянно сказал Джиен. — Дженни… Ты, правда, думаешь, что я бы никогда… Его рука легла на ее голову, он погладил ее волосы, но Дженни не хотела ничего слушать. Она отчаянно плакала, заливаясь слезами — ее мир менялся с ног на голову и не хотел быть прежним. Она перестала быть прежней. Теперь она была той, какой ее хотел видеть Джиен. И Дженни знала, что не будет с этим бороться. Не хочет просто. — Я любила тебя, — сказала она отчаянно. — Я… Я не просила тебя уйти. Но ты ушел… Ты сам так решил… Какая теперь разница? Уходя — уходи. Сделай так, как нужно. Больше не беспокой меня. У меня все хорошо. — Я вернулся не ради того, чтобы все испортить… — Квон Джиен сел рядом, закрыл лицо руками. — Глупая. Я вернулся, потому что больше не смог без тебя. Ты мое сердце, ты отняла его, оставила себе. Это взаимно, я знаю. Я виноват, но… — Я больше тебя не люблю, — проговорила Дженни — и сама себе поверила. — Я больше не буду тебя любить. — Хорошо, — послушно согласился он. — Никогда не люби. — И видеть тебя не хочу… — Хорошо… — Я люблю другого, я выйду за него замуж! — Я буду рад. Правда, рад буду. — Ты больше никогда меня не увидишь, я… Квон Джиен вдруг замолчал — устал — вся его фигура качнулась вперед, словно он собрался уходить, и она неожиданно для самой себя вздрогнула, бросившись к нему. Она вдруг испугалась, что он действительно уйдет — но вместо этого оказалась в его руках. Он обнимал ее. — Дженни… — сказал он мягко. — Это я. Узнаешь меня? — Оппа… — проговорила она. — Оппа. Больше они ничего не слышали оба — он встал и вышел из здания — а она пошла за ним. Послушно. Как телок на привязи. Как загипнотизированная. Он что-то сказал охраннику на выходе. Не глядя на нее, набросил на плечи свою куртку — Дженни до сих пор была в сценическом наряде. Ее вещи, косметика, подруги, Тедди — остались позади. Дженни шла вперед, торопясь, чтобы он не ушел один, и ничего не хотела слышать. Он поцеловал ее в первый раз в машине, когда она села туда к нему. Во второй и сотый раз — в своем роскошном доме, куда он ее привез. Раздел еще на пороге — вышколенной прислуги нигде не было. Отчаянно снова и снова он брал ее тело — на столе, под ним, на ковре, на кровати, в ванной, стоя, сидя, лежа, словно им обоим мало было, словно они оба умирали от жажды обладания друг другом. И Дженни слетала со своей орбиты, на которую ее бережно поставили Джису и Чонгук. Она не собиралась возвращаться туда. На утро, когда она вернулась в общежитие, в абсолютно новой дорогой одежде, нагруженная подарками и прочим, она сразу же поняла — девушки все знают, все поняли. Вежливая Пранприя грела ей оставшийся завтрак, Миен молчала, Джинни коротко передавала то, что сказал Тедди, а Чеен просто смотрела на нее. Когда все вышли, она положила перед Дженни телефон и ушла. — Если хочешь что-то сказать, скажи, — громко сказала Дженни. — Но мне плевать, Чеен-а. Я плюю на все, кроме него. — Ничего я тебе не скажу, — бросила брезгливо Чеен. — Там куча пропущенных от Чонгука. Перезвони ему…