Травы цветут

Сколько думала Джису — четыре дня. Ни минутой больше — четыре дня размышлений и взвешенных решений, четыре дня рассуждений и тоски. Она всегда верила искренне, что не бывает безвыходных ситуаций, и сегодня четко убедилась в собственной наивности. Ни одно из принятых решений не устраивало ее полностью — она чувствовала себя потерянной и разорванной буквально постоянно. Четыре дня она провела дома в собственных стенах, четыре дня отчаяния и надежды, четыре дня, которые могли подарить ей счастье или отнять его у нее. Самое важное время — как ей казалось позже. Первый день она попробовала повлиять на Чхве Сын Хена через Дару и столкнулась с полным непониманием и равнодушием — разбитое сердце Дары не позволяло ей идти дальше. — Онни, — умоляла Джису. — Не разрушай мою жизнь, прошу тебя. — Ты сама ее разрушила, — в сердцах говорила она. — Чего ты ждешь теперь от меня, Джису-я? Я старалась объяснить тебе, в твоей карьере замешаны большие имена, ты рискуешь и своим благосостоянием и чужим тоже, но тебе важнее было построить отношения, чертовы отношения… Вроде бы после того, что случилось, ты решила, что возьмешь перерыв, будешь работать, а вместо этого… — Я люблю этого человека, — большие глаза Джису смотрели прямо и ровно. — Я не могу просто взять и отказаться от него. — И чем я могу помочь? — Дара закрывала лицо руками. — Ты думаешь, что все они послушают меня? Скажут — конечно, пусть Джису играет в свою любовь дальше? Здесь замешано агентство, дорогая. А агентство принадлежит не мне. Даже не Ли Сын Хену и не Чхве Сын Хену. Агентство построили богатые люди, которые превыше всего ценят прибыль. Ты приносишь прибыль. Даже больше чем целая группа. Следовательно весь упор и все внимание на тебя. — Я никогда не хотела этого… — Твой скандал мог погубить тебя, но он же тебя и спас, — устало объясняла Дара. — Публике зашло, теперь нельзя терять ее расположение. Расстанешься с Джунменом-си, и тебя сочтут легкомысленной. — Но я не хочу врать им дальше! — Джису смотрела в сторону, мимо. — Я и так много вру своим зрителям и фанатам, однажды они перестанут верить мне, а я боюсь этого. Пусть лучше я буду честной и легкомысленной. — Скандал не только тебя коснется, — Дара подошла к Джису, обняла ее, прижала к самому сердцу. — По самому Джунмену-си тоже ударит и хорошо. Потом начнут копать О Сехуна, а дальше больше — затронут группу, Мино, Юна, Джину, Хуни… Пострадают все — даже самые невинные. И когда всплывет имя твоего парня… Его дебют, да вообще его карьера будет под ударом. — Я буду осторожна, — обещала Джису. — Я сделаю все, как нужно, я ни разу не ошибусь, я… — Я не могу помочь тебе в этом, — честно сказала Дара. — Я видела много ярких звезд, которые гасли так рано из-за скандалов. И если это твой скандал… Я тоже ранена в самое сердце, Джису-я. Ты моя первая подопечная, самая успешная и самая любимая. И если я потеряю тебя… — Я все поняла, онни, — отвечала Джису. Понятно, что помогать Дара ей больше не будет. Второй день она просто искала разные возможности, как обмануть всех и вся — врать плохо, но ложь во спасение ведь священна или что-то вроде? У Джису не было ни одного шанса против целой системы, но она женщина, актерство — ее профессия, и если она постарается… Можно сказать, что они расстались — но Чхве Сын Хен обязательно проверит все. И найдет зацепку — ведь сколько веревочке не виться, рано или поздно будет конец. И когда правда вскроется, ее жизнь точно закончится. Никто не простит ей такого цинизма — придется врать и Юнги, и Джунмену тоже. Обмануть одного или двух — а как обмануть весь свой привычный мир? Получится ли? Джису врать не умела и не хотела этому учиться. Она знала, что стоит соврать однажды, и целая ниточка из лжи потянется за ней — врать она не хотела, она боялась, что ее сочтут лгуньей. И почему она должна врать? Она не убила никого и не обидела. Полюбила. Третий день она провела в тяжелых мыслях о том, что, видимо, ей придется сказать все Юнги — объяснить и попросить у него понимания и поддержки. Страшно было представлять, как они будут жить теперь — когда едва нашли в себе силы для признания, и не получили разрешения на любовь. Отчаянно и горько Джису думала о нем, о его радости, когда она согласилась быть с ним, о своей боли, которую ей придется разделить с Юнги — но иного решения не было. Мечты его весили в миллион раз больше чем любые ее истории, и у нее не было морального права отнимать его будущее, пусть даже и ценой своей любви. Песни Юнги — как песни Мино — настоящие, они должны звучать, люди должны слушать их и влюбляться в них. Но если она не откажется от него — он перестанет быть автором и солистом, он станет тенью, сможет ли тогда она загладить свою вину перед ним. Чхве Сын Хен умен — угрожай он ее карьерой, она бы тут же бросила все, но он, надо думать, оставит все, как есть для нее, а вот для него… — Не могу я оставить его ни с чем, — приняла она решение. И весь четвертый последний день она провела в одиночестве, слушая две песни двух любящих ее людей, пытаясь понять, куда ей пойти дальше. А в сумерках быстро собралась, села за руль и через десять минут была у общежития Джунмена. Он явно обрадовался — не ожидал ее увидеть, на лице сияла улыбка. — Джису-я, — сказал он, садясь рядом. — Ты могла бы позвонить, я бы сам приехал. — Почему? — спросила она, глядя ему в глаза. — Это ведь ты, оппа. Я точно знаю. Только ты мог так поступить. Почему? За что? Что я сделала не так? — Не говори так… — попросил он, сжимая ее руку. — Я не хочу, чтобы ты винила себя. Ты тут не при чем. Ответственность на мужчинах. Ты девушка, тебя ведут. И я хочу вести тебя дальше, если позволишь. — Я люблю человека, которого… — Ты любила меня, насколько я помню, — сказал он. — И довольно сильно. Так сильно, что почти призналась мне, несмотря на все преграды. Я это ценю, всегда ценил. — Ценил настолько, что сделал вид, что не понял меня, — горько усмехнулась Джису. — Но я не против. Все закономерно. Ты имеешь право, оппа, имеешь право упрекать меня. Но я люблю другого человека сейчас. И я не смогу притворяться, не хочу притворяться. — Тебе не нужно притворяться, — Джунмен погладил волосы Джису, откинулся назад. — Любые чувства можно возродить, было бы желание… Ты запуталась вконец, на тебя все давят, после Сехуна ты чувствуешь себя опустошенной. Тот человек воспользовался этим явно. Не могла ты так быстро забыть меня и полюбить его. Это не есть любовь. — И что же я тогда чувствую? — Джису подняла на него глаза. — Ты лучше меня знаешь, верно? — Он не настолько хорош — ты хороша, — пояснил Джунмен. — Ты полна любви, мечтаешь излить ее на кого-нибудь, кто достоин, хочешь взаимности. После меня ты запуталась и решила, что любишь Сехуна… — Я любила его, — не сдержалась Джису. — То, что было у нас, было настоящим. — Да, с его стороны… — Джунмен осторожно убрал невидимую пылинку с ее щеки. — Но не с твоей. Ты не так думала, Джису-я. Если покопаешься в душе, поймешь, что до сих пор думаешь обо мне. И это правильно. Это правильно и хорошо. Потому что ты человек, ты можешь и должна меняться, имеешь право любить того, кого хочется, и жить так, как хочется. — И я хочу быть с ним… — повторила Джису. — Я больше не думаю о тебе, оппа… Я переболела этим. Я не смогу больше притворяться, ты не тот, о ком я думаю, и ничего уже не вернуть. — Пройдет месяц и другой — и ты привыкнешь ко мне, — успокоил ее Джунмен. — Первая любовь нежнее всего на свете. Ты не сможешь забыть меня так просто, я обещаю, Джису-я. К тому же я не настолько плох. Я собираюсь ухаживать за тобой, снова завоевать твое внимание и исправить все ошибки. Это в моих силах. — Но зачем тебе это? — Зачем? — он с улыбкой посмотрел на Джису, прикоснулся рукой к ее щеке, опустил глаза. — Потому что я тоже влюблен, Джису-я. Я осознал это не так давно, но я влюблен. — Влюблен? — глаза Джису широко распахнулись, она смотрела на Джунмена так, словно не узнавала его. — И в кого же, интересно? — В тебя, — сказал он легко. — Я влюблен в тебя. Джису отвернулась, отстранившись, глаза ее потемнели от гнева. Больше всего на свете она хотела сейчас отвернуться и исчезнуть, и из его поля зрения, и из его жизни. Вот почему она так быстро забыла о нем… Все было просто — на ладони лежал ее ответ. Она не могла полюбить человека, который любит только себя. Джису лишена эгоизма, она хочет отдавать — и брать тоже хочет. И когда она прочувствовала нутро Джунмена, подсознательно отвернулась от него. У любого из тех многих, кто предлагал ей переспать или целый мир, было больше нежности к ней, чем у Джунмена. Он же просто хочет вернуть ее. — Как собаку… — промелькнуло в голове. — Место — и ты в домике… Он не умеет любить и не научится, наверное. — Оппа, я ценю твои слова, — медленно сказала она. — Но мне придется… Нам придется рассказать всем правду. — Правда в том, что ты моя девушка… — сказал Джунмен. — И останешься ею. Это шоу-бизнес, Джису-я, тут другие правила. Я не собираюсь насильно заставлять тебя или навязываться тебе, это не в моих правилах. Ты сама вскоре поймешь, что я важен для тебя. Он наклонился — и прежде чем она успела среагировать — поцеловал ее в лоб, как муж или отец. Джису нервно дернулась, он рассмеялся. — Ты не будешь рушить жизнь того парня, — сказал он уверенно. — Потому что знаешь, что это для него важно, так? Поэтому тебе придется разрушить то, что между вами, и играть роль моей девушки дальше. Но пройдет месяца два или три — и ты снова будешь любить меня. Он погладил ее по волосам, так, словно знал будущее. — И я буду любить тебя, — сказал он. — Я лучший. И ты лучшая. Я тебя во всем поддержу. Мы будем вместе. Все наладится. А теперь езжай домой и поспи. У тебя нелегкое время. Он вышел из машины, не дожидаясь ее ответа или даже прощания. Он все знал — Ким Джунмен — заранее все знал и видел. И Джису осенило — он просчитал все еще тогда, тогда, когда она упала, когда потеряла ребенка, когда назревал скандал. Как только понял, что не готов отпустить ее, сразу нашел способ вернуть ее навсегда. Просто и хладнокровно. И хуже всего, что он был прав. Она не сможет разрушить жизнь Юнги. Она не сумеет сделать так. Джису бросила машину во дворе и вбежала в дом, торопливо открыла квартиру, сбросила туфли с ног, достала чемодан. Если успеет, то уже завтра утром она будет дома в своем родном городе, скажет родителям, что взяла отпуск, и уедет на Чеджу или еще куда. И там, вдалеке от всех, будет тихо жить, тянуть время, ляжет на дно, где ее никто не найдет. У Сехуна все наладится, Джунмен ее забудет, а Юнги, наконец, излечится от этой болезни… Напишет много песен, станет самым известным на земле. Она плакала, торопливо срывая с плечиков вещи, бросая все на пол — и не заметила, что дверь открылась, а Мино с Дарой стоят на пороге, глядя на нее. — Я все бросаю, — сказала Джису. — Все кончилось. Я проиграла, но я еще на плаву. — Джису-я… — заплакала Дара, размазывая слезы по щекам. — Джису-я… — Не делай этого, — попросил Мино. — Из любой ситуации есть выход… Иногда он очевиден… — Но его нет, — крикнула Джису. — Я не могу дальше врать, а оставить его тоже не смогу. Я потерялась, я забылась, меня больше нет. — Ты есть, и он тоже есть, — сказал Мино. — Расставание не всегда конец. И даже отказ не конец… Ничто не кончается, пока жива надежда, жив человек. Ты жива и он жив — теоретически вы можете быть вместе. Он подошел к ней и погладил ее по голове, как ребенка — куда больше он хотел обнять ее или поцеловать, но знал, что не имеет на это права. — Ты сильная, — сказал он. — И мудрая. Мудрее правил и законов. Поступи так, как считаешь нужным, те, кто тебя любят, примут любое твое решение. — Я не уверена, что смогу… — заплакала она. — Я потерялась… Я… Я даже не знаю, как сказать ему… — Если ты уедешь, все кончится точно… — Мино улыбнулся. — И для него, и для тебя, и для нас тоже. Останься, Джису-я. Я напишу тебе миллион песен, только останься. Он еще раз погладил ее, прошел мимо и стал собирать рассыпанные повсюду вещи. Джису тихо взяла ключи от машины и вышла вон. *** Юнги уже ждал ее — стоял во дворе и курил. К нему приезжал сам Чхве Сын Хен и сделал ему строгое внушение. Для себя он все решил — теперь ждал решения Джису. Она вышла из машины и подошла к нему. Встала рядом, как хотела стоять всегда, взяла за руку, сжала ее тихонько. — Привет, — сказал Юнги. — Плакала? — Немного, — улыбнулась она. — Но это в последний раз. Если я, конечно, не вру. — Врешь, — Юнги погладил ее по голове. — Все врут. И я вот собирался соврать. Но не буду, Джису-я. Не хочу и не буду. — Если ты принял решение, я приму его, — тихонько шепнула она. — Я готова на все. Я до конца пойду. И твои мечты важнее меня, запомни. Люди услышат твою музыку, даже если мне придется обходить тебя стороной всегда. — Дура… — хмыкнул Юнги, как маленькой, щелкнул по носу. — Я никогда не такое не соглашусь. Мои песни о тебе, зачем мне музыка, если тебя не будет рядом. — Но они сказали… Они пойдут к твоему директору… И тогда… — Джису вжалась в его плечо. — Чхве Сын Хен не шутил, он был строг. Он никогда не отпустит меня, пока я жива, и если я буду продолжать встречаться с тобой, тогда… — Ты скажешь, что порвала со мной, и я согласился, — Юнги переступал через свою гордость последовательно и без сожалений. — И будешь играть роль подруги того напыщенного идиота. И работать. И жить. Но когда у тебя будет свободное время — ты будешь приходить ко мне. И только мы с тобой будем знать, что все живо на самом деле. И я, и ты. — Но тебе придется терпеть… Статьи… Дорама… Фотографии… — Джису плакала. — Ты не сможешь верить мне… Я сама себе не буду верить. — Я верил тебе, когда жил на востоке… — рассмеялся он. — Я с самого начала верил только тебе. И буду верить тебе. Я никогда не оставлю тебя, даже если это будет стоить мне жизни. И мы дождемся. Настанет время, когда мы оба сможем взяться за руки и рассказать всем на свете, что мы любим. — Оно настанет… — Настанет, конечно, глупая… — Юнги обнял Джису и испугался — девушка вся горела, в одной майке под холодным ветром, неудивительно… — Пойдем, — сказал он. — Ты замерзла… Они поднялись вместе по лестницу, вошли в пустую квартиру — Намджун съел неделю назад, — закрыли плотно дверь на все ключи. Юнги хотел включить свет — но Джису покачала головой, в темноте безопаснее. Он улыбнулся и протянул к ней руки — хотел ее обнять. Джису стащила с себя майку, расстегнула джинсы, сбросила кроссовки с ног — хотела его всего. В крошечной квартире они приняли самое странное решение — скрываться и врать целому миру, только чтобы не соврать самим себе. Теперь они оба знали, что это стоило всего на свете. Даже чуть больше, чем стоило.