Невеста Крестителя

      Лёжа на импровизированной кровати, Хелена смотрела в бетонный потолок и, зная о том, что сейчас десять часов утра, пыталась представить, что происходит там, на улице. Светит солнце или его не видно из-за пепла? Идёт радиоактивный дождь или он был вчера? Она задавалась этими вопросами, а затем прислушивалась к своему сознанию, желая услышать ответ всезнайки, который жил у неё где-то внутри и постоянно балаболил, как круглосуточная радиостанция. Но теперь он молчал. И это было отвратительно.       Девушка вытянула вперёд левую руку, растопырила пальцы, затем тоже самое проделала с правой и задумчиво посмотрела на них. Ногти разной длины, кутикулы страшного серо-коричневого цвета, раны и красные полосы шрамов. Это совершенно не те руки, которыми она перекладывала документы с места на место, когда работала секретарём в муниципальном суде, и готовила ужин себе и Иоанну — в Филадельфии, а потом только себе — в Монтане. Тех рук больше нет, есть только эти — грязные, израненные и умеющие убивать.       Порой Хелене казалось: если она закроет глаза, крепко-крепко зажмурится, а потом откроет и поймёт, что переезд в Монтану, война с сектантами и гибель Иоанна, были всего лишь дурным сном, который она невообразимым образом смогла увидеть за те несколько мгновений, пока спала. Она очень-очень этого хотела. Но… это был не кошмар, это была её жизнь.       Когда Хольман собралась вешаться, она думала, что петля — это единственный и последний способ проснуться. В тот самый момент, когда девушка надела верёвку на шею и затянула её, она испытывала эмоции, очень похожие на те, что чувствовала перед полётом на самолёте. Радость, предвкушение и одновременно страх: «А вдруг что-то пойдёт не так?».       Хелена всегда боялась летать. Но летала. Потому что так было надо. Потому что её мама и папа решили провести вторую половину жизни на родине — в Лейпциге. Потому что департамент полиции в Филадельфии купил ей билет на самолёт до Биллингса. Потому что шериф Уайтхорс распорядился лететь на вертолёте в округ Хоуп. Потому что Ник Рай схватил её за руку и посадил на «Кармину».       Стоя на скамейке и держась руками за верёвку, она боялась. Боялась сделать шаг и не почувствовать под ногой твёрдую поверхность. Поэтому Хольман сделала то, что помогало ей в аэропорте, — замотивировала себя.       «Мне нужно сделать шаг, потому что я не хочу жить… Нет! Я хочу жить. Я пиздец как хочу жить. Но я не хочу жить в бункере с Сидом за стенкой».       «Когда я сделаю шаг, то буду в безопасности».       «Когда я шагну, то всё закончится».       «Если я прямо сейчас сделаю это, то мне будет легче. Но обидно и, скорее всего, больно. И совсем неэстетично. Вспомни, как жалко выглядят висельники — штаны обоссанные, шея сломанная, глаза навыкате. Хуже мёртвых нарков».       «Заткнись! Я должна это сделать. Просто НАДО!».       Слово «надо» имело власть над Хольман. Именно оно и привело в движение её ноги, и она полетела… В каком-то смысле Хелена рада, что Иосиф оказался рядом. Его будто кто-то подослал к ней. Будто кто-то не хочет, чтобы она умерла. Но почему этот кто-то каждый раз пинает смерть под зад, когда та приближается к ней? Ангел-Хранитель? Если это так, то он, скорее всего, не слезает с валиума.       «Может быть, ты ещё не выполнила своё предназначение?», — подал голос всезнайка.       «Какое у меня предназначение? Мне столько раз казалось, что я нашла своё предназначение, поэтому даже не знаю, для чего ещё я живу».       «Видимо, для чего-то очень важного и ещё не достигнутого», — ответил.       «Спасибо, Капитан Очевидность».       Хелена перевернулась на бок, медленно поднялась и окинула взглядом комнату. Обстановка ей совсем не нравилась. Много столов, хлам у стен и на полках, но больше всего девушку нервировал красный светильник. Складывалось впечатление, будто он светит сам для себя — его мощности не хватало не то, чтобы осветить помещение, а хотя бы немного разогнать мрак. И так во всём бункере. Видимо, Датч страдал светобоязнью, потому что другого объяснения тому, почему в нём так темно, у Хелены не было.       Девушка поискала глазами скамейку и, найдя её, поставила прямо под светильником, затем поднялась и отцепила его от перекладины. Оказалось, что в патроне стояла обычная лампа накаливания, которая была вручную покрашена в красный цвет. Спустившись, Хольман положила фонарь на пол и выдернула из розетки. В кладовой она видела картонную коробку с огромной размашистой надписью «ЛАМПОЧКИ», и направилась туда.       Она взяла с собой фонарик и балонный ключ — на всякий случай. В коридоре стояла тишина и чем-то воняло, не сильно, но ощутимо. Кашлянув в кулак, Хольман прикрыла за собой дверь и тихо пошла. Она всё ещё опасалась Иосифа.       Желанная коробка оказалась на самом верху, и чтобы её достать, нужна была стремянка. Пока Хелена искала её, уронила какую-то металлическую бадью, вёдра и банки с маслом, благо, они не открылись.       — Что ты делаешь?       Хелена резко развернулась и, взяв балонный ключ двумя руками, выставила вперёд. Иосиф смотрел на неё прямо и, кажется, не замечал «оружия».       — Чёрт… ты напугал меня! Зачем так подкрадываться?       Уставшее лицо Сида было неподвижным. Хелена опустила ключ.       — Лампочку хочу взять, поменять. Стремянку искала.       — Помочь?       — Сама справлюсь, — сказала она и нервно дёрнула плечом.       Стремянка нашлась за стеллажом, Хольман вытащила её, поставила и резво поднялась по ступенькам. Иосиф наблюдал за ней, за тем, как она подхватила коробку и дрожащими руками поставила на площадку. Что-то коротко звенькнуло внутри.       — Как ты себя чувствуешь?       — Живее всех живых.       Хольман достала несколько лампочек и рассовала их по карманам, потом снова взялась за картонные бока коробки и спустилась вниз.       — Шея не болит? А то у тебя, — Иосиф провёл указательным пальцем возле шеи, намекнув на полосу от верёвки.       Хелена проигнорировала его, поставила коробку в угол, сложила стремянку и ушла к себе. Она не хотела и не могла видеть Иосифа. Да, Хольман благодарна ему за спасение, но чувство ненависти было сильнее.       Где-то в глубине души она признавалась себе, что когда-нибудь их взаимоотношения станут мягче, однако Хольман надеялась, что они выйдут на поверхность гораздо раньше, чем это произойдёт. А потом — Хелена в это очень верила, — доделает то, что должна была сделать — арестует Иосифа Сида и отдаст под суд.       Когда она заменила лампочку, ей стало гораздо легче «дышать», а главное, Хелена теперь смогла оценить масштаб бардака. Все вещи лежали настолько хаотично, что у неё сложилось впечатление, будто Датч использовал бункер в качестве огромного подземного гаража, куда он бездумно сгружал всякое ненужное барахло. Кстати, о Датче. Хелена хотела знать, что случилось со стариком, но боялась правды. Мысль о том, что где-то рядом разлагается его тело, угнетала Хольман, и она старалась не думать об этом. У неё и без того крыша держалась на честном слове.       Её мать всегда говорила: «Лучший способ привести мозги в порядок — заняться физической работой». Так она и поступила: разобрала стеллажи, собрала весь ненужный хлам и выставила за пределы комнаты, сняла карту, а фотографии Сидов положила в коробку — сначала Иакова, потом Веры, Иосифа. Взяв в руку портрет Иоанна, Хелена отошла и села на скамеечку.       «И зачем он только эту мочалку на лице отрастил?.. Он же ведь всегда гладко брился», — подумала она, глядя на снимок.       В юности Иоанн был из разряда тех, кого называют «хорошеньким мальчишечкой». Он обладал довольно нежной для парня внешностью, чем и зацепил Хелену, и в дополнение к своей смазливой мордашке — слегка манерным, из-за чего ходили слухи об его ориентации. Потом эта манерность куда-то делась, хотя Хольман находила её забавной.       Иоанн всегда собирал вокруг себя людей, а в университете не было тех, кто не знал Иоанна Дункана — за исключением первокурсников, разумеется. Когда он стоял за трибуной, то казалось, что создан для того, чтобы говорить на широкую публику. Вместе с трибуной и микрофоном они представляли собой единый организм, который оказывал магическое воздействие на окружающих. Его не слушали, а вдыхали. Он был лидером и негласным представителем учебного подразделения от студенчества. И каково для Хелены было удивление, когда она узнала Иоанна поближе. Оказалось, что он чертовски застенчивый человек! Особенно в постели.       Когда они начали встречаться, Иоанн постоянно приглашал Хелену к себе — смотреть кино. Хольман опасалась, что это предлог, чтобы затащить её в койку, но они действительно смотрели фильмы. Каждый раз. От начала и до конца. Не было ни одного случая, чтобы Иоанн во время киносеанса прикоснулся к ней или заговорил о чём-то кроме фильма или учёбы. В конце концов Хелена сама проявила инициативу — она уже просто на дух не переносила «золотую коллекцию» американского киноискусства. Она взяла руку Иоанна и положила себе на бедро — он оторопел и покраснел. На фоне чёрно-белого фильма «В джазе только девушки» его лицо выглядело неестественно ярким. Не встретив сопротивления, Хелена переместилась к нему на колени и хотела поцеловать. Иоанн совсем не двигался и смотрел на неё стеклянными глазами — в них метался самый что ни на есть ужас. У неё даже отпало желание продолжать, и она спросила: «Всё нормально?». Он закрыл лицо руками и начал что-то нести про Бога. И ничего не получилось, но, к её счастью, Иоанн больше не устраивал киновечера.       Хелена так это не оставила. Её тянуло к нему. Однако и Иоанн не отталкивал, принимал, но зажимался, когда Хольман позволяла себе нечто большее, чем дружеские объятия или похлопывания по плечу. Первое время её обижала его закрытость, потому что думала, что Иоанн нарочно не подпускает к себе из-за сомнений или не взаимности. Потом она узнала причину.       Иоанн рос в очень религиозной семье. Мать с отцом всяческими способами — чаще всего избиениями, пресекали все греховные, по их мнению, желания сына: будь то шоколадка или выражение «запретных», «вредных» эмоций. Поэтому в глазах людей он всегда был приятным, дружелюбным и отзывчивым. Во всех смыслах «благим» человеком. Но внутри у него был — ад, кишащий подавленными чувствами.       Иоанн носил нательный крест и одновременно нёс его. Для него это был символ всевидящего и всезнающего Бога, который денно и нощно наблюдал за ним и тут же взвешивал его поступки, а затем посылал благо или кару.       — Понимаешь, пока он на мне, я не могу пойти против Его воли. Он следит за мной. Всегда. Я боюсь, что он накажет меня за то, что я… позволю себе, — объяснил Иоанн, держась за крестик.       — Тогда сними его. Ослепи Бога, — сказала Хелена.       Он ничего не ответил, и больше к этому вопросу они не возвращались.       Иоанн так и оказывал Хольман «разрешёнными его Богом» способами внимание, но тот разговор, как позже выяснилось, не прошёл для него бесследно.       Зимой 2011 года, когда родители Хелены — Магда и Дитер Хольман, улетели, она осталась одна. Хольман не находила себе места. Родная квартира давила. Город бесил. Защита диплома висела как дамоклов меч, а на кафедре, к которой она была прикреплена, начались кадровые перетасовки. У неё было ощущение, будто все её обманули и бросили, хотя мозгами понимала, что мама и папа не отказывались от неё и ждут её звонка, а после учёбы — в Германии, а Иоанн… в это время у них произошло охлаждение. После учёбы он вернулся в Атланту и начал помогать отцу в бизнесе, заняв место в юридическом отделе. И из-за этого у него практически не было времени на общение. Да, они переписывались в мессенджерах, созванивались и раз в три недели встречались в Филадельфии, но это были крохи внимания. Иоанн приезжал уставший, но он всеми силами пытался показать, что у него всё в порядке. Хелену это ещё больше раздражало, и она просила его снимать маску «благого человека» и быть с ней настоящим.       Потом Иоанн как-то смог отпроситься у отца на целую неделю и тут же сбежал в Филадельфию. Именно сбежал, причём в тот же самый день, когда закончилась его смена. Кинул вещи в машину и преодолел 600 с гаком миль. Правда, потом отсыпался после такого путешествия около суток… и проснулся другим человеком и с чётким осознанием, что больше не хочет возвращаться в компанию отца.       — Быть сыном руководителя компании и работать в ней — это ужасно! Кругом все льстят и подлизываются… будто я что-то решаю или могу повлиять на отца. А ещё все шепчутся! Прости меня за прямоту, но даже мужики в туалете и те судачат обо мне! Это невозможно, — восклицал Иоанн, сидя на кухне.       — Может быть, потом всё изменится? Они привыкнут к тебе и перестанут шептаться, — предположила Хелена.       — Очень сомневаюсь. Отец ведь поставил меня заместителем начальника отдела. Я просил у него ставку юрисконсультанта, а он… хотел как лучше. Только это «лучше» мне боком выходит. Как я понял, на эту должность метил другой человек, с большим стажем и опытом. И он теперь ненавидит меня, каждый раз волком смотрит. Я чувствую вину перед ним, хотя я ничего не сделал! Я больше мучаюсь, а не работаю.       — Тебе нужно выдохнуть, обдумать всё ещё раз и принять решение.       — Когда я гнал сюда по трассе, то уже всё решил. Хелена, я проработал полгода. Каждый чёртов день я приходил в офис и чувствовал их взгляды, слышал их сплетни. Это мерзко. Во мне видят не юриста, а сына владельца компании, и никого другого они навряд ли захотят во мне увидеть, — проговорил Иоанн.       Чтобы как-то помочь парню, Хелена позвала его прогуляться по городу и где-нибудь поужинать. Иоанн охотно согласился. Вечером они вернулись домой и смотрели вечернее шоу по ТВ. Потом собрались спать. Хольман постелила ему на диване.       Пожелав «доброй ночи», Хелена хотела идти к себе, но Иоанн взял её за руку и попросил остаться. Она села рядом. Иоанн вытянул из-под футболки цепочку с крестиком, расстегнул и положил на журнальный столик, затем придвинулся к Хелене: обнял за талию и невесомо коснулся губами её плеча. Хольман положила свои руки на его. Её сердце колотилось, как у меленькой зверушки. Он продолжил вести дорожку нежных поцелуев по предплечью и запустил пальцы под резинку её шорт.       Развернувшись к Иоанну, она сняла с себя майку, поймала его ладони и нетерпеливо приложила к своей груди. Он ласкал, повинуясь её пальцам. Затем Хольман поднялась на колени, поцеловала его и уронила на диван. Тут же задрала его одежду и прильнула. Иоанн покраснел до кончиков ушей.       Дальше взаимной мастурбации дело не зашло. Но и того было достаточно и обозначало, что лёд наконец-то тронулся.       Той кары, которой Иоанн так сильно боялся, не последовало, но он так и снимал крестик перед каждой близостью, пока не подарил Хелене помолвочное кольцо. Тогда они поехали на летние каникулы в Лейпциг. В один из вечеров он встал с кресла и подсел к Хольман, тихонько тронул её по руке, а затем накрыл полностью, перевернул ладонь и переплёл пальцы. Потянулся за поцелуем. Сдержанно, осторожно, будто лань, которая нагнулась к воде, чтобы напиться. Хелена выпутала руку, погладила его по плечам и груди.       — Не будешь снимать? — спросила она, ощутив под рубашкой крестик.       — Бог теперь знает, кто моя невеста, — серьёзно ответил он и обхватил её ладони.       Так Хольман и осталась в статусе невесты.       Как там говорил тот мерзкий лорд из мультфильма Бёртона? «Всегда невеста, и никогда жена!». Да, у них с Эмили гораздо больше общего, чем ей казалось…       Хелена погладила большим пальцем портрет Иоанна, поднялась и положила в коробку. Аккуратно. Потом накрыла крышкой.       «Как думаешь, что происходит после того, как нас положат в гроб и закопают?»       «Разложение», — ответил всезнайка.       «Не-не, я о загробной жизни. Тело умирает, а то, что управляло им, куда девается? Не может быть такого, что оно просто исчезает. В природе ничего не исчезает бесследно. Даже кости перегнивают и распадаются на атомы. А те, в свою очередь, вообще неубиваемые. Они только могут менять свою форму, становятся частью новых соединений. Если верить учёным, то количество атомов в нашем мире не изменяется, они превращаются то в одно, то в другое. То в человека, то в пыль».       «Пока не умрёшь, не узнаешь, что с тобой будет», — буркнул.       «Спасибо, кэп. Ты как всегда умеешь поддержать диалог».       «Не я, а ты».