Кольца, что на тех спутниках

Соседнюю койку было видно даже в слабом освещении. Слава проморгался, ощущая, как глаза начинают слезиться, но зрение быстро пришло в норму, и он уже видит, что на кровати напротив — никого. Парень слышал, как тихо бубнит Ваня, что-то делая, и крепко зажимал одеяло между колен, ощущая себя как-то странно. Непривычно было то, что он сам проснулся посреди его ночи, что не от чужого присутствия на своём теле. Плюс ко всему у него привстал, что ощущалось явно, хоть всё остальное тело будто онемело — собственно, как и всегда спросонья. Машнов пошевелил рукой, сжал пальцы на ногах, поворачиваясь на спину. Было всё ещё беспокойно, причём сильнее, чем раньше. Светло по-прежнему пиздел, и Слава решил, что тот говорит с Охрой по аудио или видеосвязи. Но сраное тяжёлое чувство не отпускало, как бы Слава не был уверен, что там, у парней, всё в порядке. Конечно, он мог признаться, что ему тупо одиноко, что не хватает того, от чего он так старательно прятался, но он скорее руку себе отрежет. Они закончили систему подачи кислорода, и первым, что решил Мирон, являлся переезд их команды. Вообще он не настаивал на том, чтобы Охра двинул за ним, но пускать его одного Рудбой не собирался, потому что собирали парни всё из говна и палок и не факт, что вся система вновь не наебнётся. В какой-то момент Фёдоров даже твердил, что он и один справится, но стоило Рудбою в красках расписать, что будет, если система упадёт, пока Мирон будет в одиночку сидеть на корабле — не дай Бог, спать на корабле, — как тот сдался. Им не хватало деталей, потому что Замай пропал, но и ждать Мирон не хотел, так что вот он результат. — Если что — кричите, — кивнул тогда Светло. Слава ожидал слезливой сцены прощания любовников, но вместо этого Ваня и Рудбой просто кивнули друг другу. Машнову показалось, что он стал свидетелем чего-то куда более глубокого и интимного, на секунду заглянув в глаза другу. Поэтому Светло сейчас пиздел с Рудбоем. Слава знал, почему Мирон так резко решил уйти, но оттого и стало тяжелее: Слава так же видел, с каким выражением лица Фёдоров уходил, понимая, что от показной уверенности реальной — ни грамма. По их подсчётам, Замай с его женихом приедет через пару дней. Тогда Ваня и Слава успеют сделать всё, что планировали, на станции, выправят что смогут у залётчиков. Потом им привезут все нужные детали, припасы; Андрей покажется Вите, дав понять, что всё в ажуре, и можно будет выпускать Мирона с Охрой обратно. Про себя Машнов думал, что всё это куда сложнее, чем кажется, потому что есть риск того, что без приключений и тут не обойдётся — они без приключений и не умеют. Слава вспоминал лысый затылок Мирона, когда тот натягивал костюм, а потом, скрытый тяжёлой формой, покидал станцию. Машнову было как-то тяжеловато, даже с учётом того, что по факту должно было стать легче. Поэтому сейчас, пялясь в пустоту, Слава так же вспоминал, как пару их ночей назад его прижали к стене и нежно гладили чуть ниже живота, словно знали, что именно так ему было хорошо, неторопливо скользили по телу, лаская. Тогда у него проскользнула мысль, что ему это всё начинает нравиться. Слава откровенно ловил кайф от каждого прикосновения, потому что наглые щупальца не торопились, как обычно, не жадно требовали раздвинуть булки, а именно ласкали. Тогда он проснулся от желания самостоятельно раздвинуть ноги — и пошире, а потом ощутить тяжесть чужого тела. Тогда Машнов разбудил Мирона, чересчур сильно сжав одно из щупалец руками, и Фёдоров в одно мгновение отозвал свои тентакли. Они испытывали новый план, где перед сном Мирона измотали на тренажёрах. Возможно, дело было в том, что «осьминожка устала», но было вероятно и то, что щупальца решили так же сменить тактику. В итоге Слава почти сдался, Слава захотел сдаться. И тут было много вариантов — почему, но Машнов предпочитал о них не думать, потому что всё глубже погружался в себя, а там — пиздец. Там он поехал крышей от того, что его бесконечно хотят выебать. Там он поддался внезапной нежности. Там он начал что-то испытывать к Фёдорову, и это уже совсем не жалость и желание помочь. Славе надо было ещё три часа спать, а он смотрел в потолок, часто пытался вырубиться, но поток мыслей давил на мозг. Член всё ещё привстал. В горле уже пересохло, но Мирон раньше всегда приносил пару бутылок воды — изначально для себя, а потом и для Славы, потому что Машнов забывал. Забыл и сейчас. Слава подумал, что как-то уж больно привык ко всей этой катавасии и что прощаться с ней так резко — тяжело, но кто бы его ещё спрашивал. Парень обнимал одеяло, мечтая, чтобы его член понял, что кина не будет, но хуй там. Кое-как уснув, а потом нехотя проснувшись, Машнов аналогично с трудом встал, выходя в зал. Ваня сидел на кресле, сложив ноги на стол, и всё ещё пиздел с Рудбоем, параллельно настраивая связь с Землёй. — О, ты вовремя. Там это, Витя звонил, — вместо «здрасьте» сразу начал Ваня. Слава, сделав пару хороших глотков воды, кивнул. — Покажись ему, милый, — добавил Светло. — Ты это мне? — уточнил Слава, потому что тот и Охру Вите показать может. — А кому ещё, сладкий? Слава слышал, как гыгыкает Рудбой, но промолчал. Не выспался он нихуя. Он всё-таки надеялся, что они где-то накосячили при починке, что эти долбоклюи вернутся. Зачем? Ну, надо. Неважно. Надеялся, тут же давя в себе это чувство, потому что нехуй, потому что «надо» — вообще не аргумент. И Слава был уверен, что где-то там, за парой стен, Фёдоров сейчас грызёт подушку и истерично дрочит, думая о нём. — Как там осьминожка? — спросил Слава. — Готова дать тебе пизды за то, что постоянно зовёшь её так, — тут же подал голос Мирон. Живой. Охуеть можно. Рудбой опять тихо засмеялся, но Слава всё-всё слышал. Голос у Фёдорова был такой бодрый, что Славе чисто из принципа захотелось наговнить. — А как там без меня поживает ваш многострадальный хуй? — поинтересовался Машнов. В этот раз вместо ответа Фёдоров шумно выдохнул, хотя, немного погодя, таки сказал: — А как ваша задница? И желание стебаться как-то так сразу улетучилось, словно и не было его. Ванька было открыл рот, чтобы это всё прокомментировать, но Слава одним грозным взглядом заткнул его, а Светло поднял руки вверх жестом «сдаюсь, братан». Но потом, когда Слава отошёл к холодильнику, всё же прошептал в динамик: — Недотрах поди. И Слава и сейчас всё слышал, однако понял, что лучше уж молчать, пока эту тему не развили дальше — Ваньке несложно, честно. Машнов наложил себе пожрать и пожрал, потом уселся возле Светло и приготовился. Витя был зол. Витя не видел Андрея больше недели, хотя звонил в разное время. Тема с «заболел-спит-ссыт-срёт» не срабатывала, потому что Витя был мужиком не тупым от слова «совершенно». Парни пиздели, клялись в том, что всё заебись, но Витя жопой чуял, что не, нихуя. — Где Замай опять? — спросил их капитан. Ваня тут же растянулся в улыбке, пока Слава похуистично ковырял в тарелке. — Отравился опять, — кивнул Светло, — нам же Славка готовит, вот Андрей и, пардоньте, обсерился. Витя тяжело выдохнул. Всё это выглядело настолько правдоподобно, что было подозрительно. Машнов даже не взглянул на него, а Ваня привычно устраивал балаган. Только вот Андрея не было. — Блять, Ваня, опять ты разбросал всё? — раздался из динамиков голос Андрея. — Что ты там разбросал? — спросил Витя, меланхолично пялясь на помятого Светло. Ваня лишь пожал плечами. Идея найти старую запись и вырезать фрагмент специально для капитана — гениальная идея Мирона, за что ему Ваня пообещал сердечное спасибо от Славы. Фёдоров же, конечно, на такое и не надеялся, а помог просто потому, что ребятам из-за них попасть может. — А что с камерами? — спросил Витя. Записи с камер парни решили не отсылать на базу, потому что опасное это дело. Поэтому Витя думал, что камеры сломались. — Дак делаем, — ответил Слава, — просто немного другим заняты, а там дела важнее. Низкий голос и взгляд Гевиксмана заставляли кровь стынуть в жилах, но Ваня и Слава настолько привыкли получать пизды, что обычно не боялись его. Сейчас же они укрывали вроде как преступников и говорили, что Замай на месте, хотя там его не было. Они умалчивали о том, что в их станцию впечатался чужой корабль, что на станции — пиздец редкостный. Они отсылали неверные данные на Землю, таким образом, тоже совершая преступление. Ваня как-то интереса ради посчитал, сколько им могут дать за все их деяния, придя к выводу, что там вообще пахнет пожизненным или смертной казнью — смотря, кто первый их возьмёт: Департамент или земляне. Славе всё было интересно, чем закончится эта история. Ваня говорил, что, в случае чего, съебёт с Мироном и Охрой — мол, они ребята опытные. На самом деле Ваня даже представить боялся, что будет, если их поймают, а тему с побегом предложил Рудбой — Слава сам слышал. Машнова же на Земле мало что держало, но и в преступники себя записывать он как-то слабо хотел, даже если друг его рискнёт ради большой любви. Или что там у них? — Андрей уже точно не вернётся, — говорил Ваня, — у него теперь семья. Скоро дети, небось. Говорил он это в шутку, но по делу. По рассказам Мирона и Рудбоя, у народа Диза реально суровые традиции, так что Замаю как минимум не отвертеться. Слава же пока надеялся на хэппи-энд, где он вернётся домой и расстанется с этими недоотморозками. Поэтому они врали Вите, врали государству и всей расе, старались быстрее со всем разобраться, а для последних штрихов им нужен был Андрей. Замай связывался с ними единожды. Он не ныл, что его взяли в секс-рабство, а это уже был праздник. Зато Андрей рассказывал, какой пиздец этот Дизастер, но он с этим ничего поделать не может, а ещё Андрей извинялся за то, что подставил их. Ваня тогда пошутил, что теперь они квиты, и Замай им так тепло улыбнулся, что сердце удар пропустило. — Любовь меняет людей, — протянул Слава. — Иди. Нахуй, — сразу ответил Андрей.

***

Славе припёрло, чтобы ему устроили экскурсию по кораблю залётчиков. Экскурсоводом выдвинули Мирона, а Охра, махнув им рукой, пошёл спать, но на станцию. — Заебали ебаться, — устало выдохнул Слава. — У них мало времени осталось — нам скоро улетать всё-таки, — подумал Мирон. Им скоро улетать, а Слава так и не решил, чего он хочет, но чего-то определённо точно хотел. Мирон спокойно провёл его по всему кораблю — даже не сопротивлялся. Здесь были проходной отсек, оружейный, основной, спальный и санузел. Корабль был простой и небольшой — если сравнивать со станцией, но приличный — если вспомнить их с Ванькой двухместную ракету, где едва ли не спали там, где срали. Слава прошёлся по комнатам, зачем-то развалился на узкой койке, тяжело посмотрел на часы на стене. — Ноешь, что не можешь спать на узкой? — спросил Слава, когда Мирон вошёл. Фёдоров усмехнулся, нажал какую-то кнопку на стене и постель поехала вбок, становясь шире. И вот кровать занимала всю комнату, которая ранее казалась удивительно пустой. Теперь ясно, в чём изюм системы. Мирон всё время молчал, задумчиво отводил взгляд, тем самым наводя тоску смертную. Слава отвык от того, что вокруг настолько тихо, потому что он и сам аналогично молчал, ранее находя любую зацепку для приебаться, а оттуда уже и горячий спор, энтузиазм, веселье. В этот раз доёбывать уставшего Мирона как-то слабо хотелось. Слава и сам устал, не зная — от чего, так много думал, что голова уже болела. Хотелось задать Мирону один-единственный вопрос, да гордость не позволяла. Думалось предложить кое-что, но в горле сразу ком возникал, моментально вышибая тупую мысль. Возможно, мысль и была глупой и абсурдной, а сам факт её существования вынуждал Славу от стыда гореть, но она была, она возникала неоднократно, а это уже повод задуматься. А думал Слава, как известно, уж больно дохуя. Оставаясь с Мироном наедине, Слава где-то внутри себя надеялся, что так ему не понадобится что-либо говорить, так всё произойдёт само собой, а потом, в случае чего, можно будет и виноватого найти. Но Фёдоров был спокойным, немного сонным и нереально заторможенным. — Ты на колёсах, да? — спросил Слава. — Ваня нормальные дал. Вроде помогают. Только я тугодум стал совсем, но уж лучше так. Мирон как-то говорил, что ему нужно просто продержаться сейчас, а потом, когда он сможет улететь туда, где нет искушения изнасиловать Славика, он пойдёт по совету Светло и даст свободу парням, снимет кого-нибудь, а потом кого-нибудь, но уже другого, — отпиздит. И ответ «да, я на колёсах» заставлял Славу вновь думать, приходить к выводу, что такой ответ ему вообще не нравится. Потому что он знал, что такое колёса Вани, а ещё ощущал себя чуточку обиженным, хотя должен был обрадоваться, что теперь спокойно живёт. — Думаешь, так лучше? — Слава всё ещё давил их матрас, слегка нервничал. — Думаю, — Мирон всё ещё стоял в дверях. Судорожно сглотнув, Машнов вновь ощутил тот ком в горле. Слова просились наружу, но сил говорить не было и хотелось, чтобы его поняли без слов, чтобы Мирон оказался ближе. Слава — заложник в этом пространстве, но он хочет быть заложником, он понимает причину того, почему так сложилось, как бы ему это не было противно. Он сочувствовал Мирону уже о-го-го сколько, Слава видел выражение его лица, когда он был вновь вынужден стать заложником. И Слава чувствовал это так глубоко, что, казалось, это и его проблема тоже. — Трахни меня, — резко выдохнул Слава, садясь и смотря Мирону прямо в глаза. Фёдоров воздухом поперхнулся. — Чего? — Трахни, говорю. Выеби. Блять, сделай уже что-нибудь, пока я не передумал. Мирон склонил голову вбок, боясь даже шаг вперёд сделать: — Ты тоже на колёсах или что? Слава хотел бы, чтобы это было так, но мог лишь встать, схватить Мирона за запястье и утянуть на себя, вынуждая сесть на постель. Он вёл себя странно, он чувствовал себя странно, но он хотел Мирона. Сейчас. Не минутой позже. Всего целиком. — Слав… А Мирон всё ещё был под таблетками Светло, всё ещё ничего не понимал. А Слава молчал. Он сел ближе, прижимаясь к боку Фёдорова. Мирон положил ладонь на его живот, задирая футболку выше, мягко погладил, как его щупальца гладили Славу тогда, когда Слава понял, что с ним теперь что-то не так. И от этих прикосновений прошибало мгновенно; от чувства лёгкой щекотки и едва не щемящей нежности Машнов захотел оказаться ещё ближе. Мирон всё гладил его, другую ладонь опустил на шею, провёл ниже, останавливаясь на груди. — Зачем? — спросил Фёдоров. Он всё ещё ни черта не понимал, но руки сами потянулись, словно он заворожённый. А ещё Мирон впервые ощутил, что ему мало двух рук, потому что Славу нужно было трогать всего, Славу нужно было изласкать до потери пульса. Но Мирон всё ещё был под таблетками. — Не «зачем», — ответил Слава, чуть дрожа. Его касались, как ему нравилось, и заводило это пиздец. Но ещё больше заводило осознание того, что он таки открыл рот, и это не оказалось так сложно, что он не умер, попросив Мирона чуть ли не молящим тоном. — Какая разница, зачем? Тебе так нужна причина? Ответ был такой тупой, но Слава предпочёл считать, что он тоже заторможенный и что Мирону этого будет достаточно. На корабле они были вдвоём, и было так тихо, что стук в ушах казался чем-то более масштабным — словно что-то долбит по стене, словно планеты к хренам взрываются, пока они сидят тут вдвоём и ищут причины слепого желания. Была ли нужна Мирону причина? Мирон бы сказал, что да, но в тот момент ему нужна была ясность ума, а ещё хотя бы сколько-нибудь трезвость разума Славы. Но Машнов тихо плавился, позволяя трогать себя, спокойно разрешая стянуть с себя футболку и кинуть её куда-то в угол. Машнов прикрыл глаза, пока Мирон опустился на его шею губами и провёл языком по шее вниз, поцеловал грудь, чуть прикусил сосок для проверки. Мирон не торопился, но не из-за собственной заторможенности, а потому что боялся, что зайдёт так далеко, что уже не оторвать. Он боялся, что в определённый момент сорвётся, а Слава наконец вернётся в реальность с полным кузовом ответов на свои вопросы, где напротив «А надо ли оно мне?» будет стоять жирное «НЕТ!». Но Слава уже лежал на спине, обнимал Мирона за шею и сумасшедше целовал. Пока там стояло жирное «ДА!», причем огромными ярко-красными буквами, выходя за линию, и вообще частично залезая вне страницы, пачкая этим самым красным стол. Рук не хватало катастрофически. Из-за таблеток у Мирона не стояло во всех смыслах, так что его хватило только на то, чтобы трогать его только руками и губами с языком, дрочить, трахать пальцами. Даже при виде голого и полностью открытого Славы у него не стояло — Ваня всё-таки постарался. Даже когда Слава оказался на его коленях, тёрся членом о живот, с остервенением целовался и кусал шею, у Мирона не стояло. Щупальца лишь мелко дёрнулись, но остались дремать, как прежде. Ни один не вылез посмотреть, что же там такое происходит. В груди стучало сильнее, чем в ушах. Мирон глубоко вошёл в Славу, жалея, что выпил эти сраные таблетки, что выпил сильно выше нормы. Он жалел, что не может дать Славе то, что ему надо, хотя сейчас давал даже лишнего. Просто Мирон не знал. Слава был тяжёлый, горячий и такой живой, что от каждого стона Фёдорову выть хотелось, а ещё ощутить всё это, когда никаких таблеток не будет рядом, когда Слава наконец объяснит, зачем ему это — хотя бы себе объяснит. Слава был на грани, когда одно из щупалец всё-таки ожило и влажно скользнуло по его бедру, а после — в него. Мирон кое-как пальцы успел вытащить, прижимаясь ухом к груди парня. Щупальце вошло неглубоко, но было достаточно для того, чтобы Слава тихо вскрикнул, ослабевая в руках Мирона. Фёдоров ощутил свой стояк в штанах, понял, что придётся опять работать руками, но Машнов тоже заметил, что тот как-то ожил, потому работать руками пришлось именно Славе. И Мирон думать забыл про причины. Он крепче прижал Славу к себе, обвил щупальцем его бедро и позволил закончить начатое. Он столько раз кончал из-за Машнова, но этот раз отличался кардинально. В этот раз, открывая глаза, Мирону не нужно было прерываться и стыдливо прятать себя, не нужно было извиняться за то, что он так сильно хотел. Фёдоров впервые кончал по инициативе самого Славы, что причины, какими бы они ни были, катились далеко и надолго — и причины Славы, и причины Мирона. Как и любая логика, и разумность. Они оба хотели этого и получали, потому в данный момент им было дело лишь до того, как глубоко осевшее желание, вырвавшись наружу, разрушило и действие сильного препарата, и гордость Славы. Нахуя? Зачем? Ну, надо.