Отдушина

Вся эта квартира была большой студией. На одном конце стояла кровать, на другом — угловой диван с журнальным столиком и телевизор на стене, часть противоположной кровати стены занимали развешенные зеркала и два толстых пилона для тех самых очень приватных танцев. Четвертый угол вдоль стены занимала кухня с барной стойкой и островной зоной. Даже ванная находилась здесь же, отделенная лишь символической полупрозрачной стенкой на небольшом подиуме в нише. Эта студия не предназначалась для семей… И, говоря честно, предлагалась мной для временного проживания только тем заказчикам, которых нужно было уломать дополнительным уровнем комфорта, требующим уединения и полной приватности. А именно шлюхами, стриптизершами или легкими наркотиками в разных пропорциях. Именно поэтому здесь в баре всегда водились приличные сорта виски, небольшая коллекция вин и разнообразные ликеры для коктейлей. — Притон разврата для неприличных девочек, как я? — сразу просек фишку Жека, застыв у входа. И, наверное, впервые за весь этот вечер он меня приятно удивил своей сообразительностью и даже не понял, что накинул себе несколько очков этим в моих глазах. — Как ты, да, — кивнул я. — Откуда узнал, что Тема мне не чужда? Он неловко пялился на меня и смущенно улыбался, медленно и нерешительно подходя через всю комнату ко мне, уже начавшему орудовать за стойкой возле бара. Я не собирался напиваться, но смаковать разговор с ним собирался под налитый как минимум на два пальца Джек Дэниелс. — Во-первых, — наконец заговорил он, — я это от тебя физически чувствую. Только не шути про саб-радар, пожалуйста. Я вздохнул, понимая о чем он говорит, причем говорит с этой его сабьей откровенностью: — Да над чем же тут шутить-то? Я уже видел, как твой компас на меня встает и держит направление. Он смолк на несколько минут, переваривая это. Ну честное слово, вынимать из него слова оказалось тем еще трудом. При том, что это он сам просил меня о возможности выслушать его. — Я не гей, — кусая губу, заявило мне это чудо пернатое. — А то я не знал, — я поставил на стойку бара локти и покачал едва-едва бокалом, больше нюхая виски, чем собираясь пить. — Во-вторых, — еще более нерешительно признался он, — один из знакомых как-то сбросил мне пачку видео с местными… игрищами. За несколько лет. — Аааа… — догадался я, вспоминая дни бурной молодости, — качество, наверное, паршивое. Тогда технику случайно подгоняли и настраивали ее обычно на бегу, когда народ уже заведен был. — Ну… — Он подошел еще ближе, — мне хватило, чтобы тебя узнать. Я долго рассматривал его с головы до ног… И, что было особенно забавно, он стоял очень удобно. Удобно, чтобы я его разглядывал. Но почему он так стоял, я тоже понял. Это была ровно та же дистанция, какая была еще недавно на дороге, когда я был возле машины, а он замер у калитки. Это было наше с ним расстояние, преодолеть которое он сам, без моего приказа, не решался. Что ж. Не буду ему подсказывать, подожду, пока он догадается. Или пока я не заведусь, чтобы самому подойти к нему. — И все-таки, почему я, Хатико? Я уже давно не практикую, а ты даже не гей. — В этом городке пока все еще только три домины, которые вообще согласились рассмотреть меня, как вариант… Если ты не заметил, я очень далек от привлекательных параметров… — Он пожал плечами. — Последняя вообще сказала, что будет со мной только за деньги. — Почему? — удивился я, — у тебя какие-то редкие кинки? — Порка, связывание… — Он закусил губу, — теперь видимо еще и фиксация на ногах. — И все? — снова удивился я. — Все, — кивнул он. — Наверное, все дело в том, что они опасаются не справиться, если я вдруг передумаю в процессе и сделаю что-то… Он снова замолчал, будто сомневаясь в том, что я захочу услышать от него хоть одно лишнее слово. Боясь быть отвергнутым в очередной раз. Я видел перед собой очень крупного мужика. И насколько я мог заметить, крупного во всех местах, включая член. Если бы мы мерились с ним херами, я бы ему беспрекословно проиграл: мой ни баб, ни мужиков не пугал, тогда как его вполне мог внушать ужас даже в невозбужденном состоянии. А еще этот мужик обладал крутыми рельефами мышц, которые сейчас правда жирком заплыли… «Посушиться бы ему не мешало», — оценил я. Представил, как могла бы смотреть на него обычная Домина: половину креплений, что обычно использовали для сессий, с ним просто не применишь — либо не налезут, либо это будет бессмысленный перевод хрупких в его случае ограничителей. Простую распорку погнет и не заметит. Даже веревку возьмешь для связывания не любую — любая врежется в его кожу, внося незапланированные коррективы. А уж если представить то, как этот гигант может, испугавшись или рассердившись, дернуться или отпрянуть… Да. Дело было не в его непослушании, здесь задачка была для истинных последовательниц жесткого доминирования, не боящихся вызовов. — И сколько сессий у тебя уже было? Он сглатывал раз за разом под моим оценивающим взглядом, но так и не смог выдавить из себя ответ. И только в этот момент я понял, насколько ему было страшно стоять так и делать вид, что все происходящее ему нормально, и ни капельки его не пугает. Делать вид, что он готов и к этому разговору, и к моей реакции. Его страх, такой сочный и вкусный, хотелось смаковать медленно. И я подошел к нему, обогнув стойку и глядя на него змеей, гипнотизирующей мышь. Он едва-едва качался из стороны в сторону. — Сколько. Сессий. У тебя. Было. — Размеренно спросил я. — Три, — ответил он монотонно, — включая ту, что с вами. Значит, он стыдился своей неопытности. Или того, что им действительно пренебрегли все приличные Домины. — С разными? — продолжал интересоваться я. — Да… — тихо ответил он. — Что было на первой сессии? — я вскрывал этот орешек с интересом, отламывал с него толстую напускную кожуру, добираясь до белой жирной мякоти. — Госпожа связала меня и выпорола, — шепотом ответил он. Я смотрел в упор в его глаза, отслеживая малейший оттенок реакции и замечая, что в них начинали наворачиваться слезы. — Тебе понравилось? — я встал сбоку, чтобы ему было не слишком удобно смотреть на меня. Он весь закаменел, его мышцы были внушительны и то поджимались и сокращались, то расслаблялись. Я никогда не интересовался нижними партнерами со столь крупной комплекцией и теперь с интересом отмечал свои реакции — меня это не заводило, но и не пугало. Да, если бы не столь пикантное начало, я бы тоже не обратил на него внимание. — Да. Особенно порка. — Он спрятал слезы. Значит, воспоминание было приятное. Успокаивающее. — А вторая сессия? Мне показалось, что я нащупал что-то важное, что он не хотел открывать мне. Но я догадывался, что дай я ему какой-нибудь список, он либо зависнет над ним, так и не указав ничего важного, либо начнет указывать по незнанию совершенно не то, что ему нужно. И правда проще было расспросить, тем более, что опыта у него кот наплакал. — Госпожа пожелала сделать из меня девочку, — а вот теперь слезы снова начали проступать. На его шее дергалась жилка, — и выебать. — Тебе понравилось? — повторил я свой вопрос. Я продолжал рассматривать его. Он носил не самый короткий вариант стрижки. Я считал, что ему бы больше пошел ежик, но тогда мне бы пришлось отказаться от возможности держать его за волосы и зарываться в них пальцами. На неформальную стрижку его явно подбить не получится — не тот тип, который играючи сумеет объяснить жене такой фортель. А жаль. Правда, жаль. — Нет, — первая слеза скатилась из уголка его правого глаза. Он задрал голову вверх, тонкая капелька скользнула по виску и спряталась в волосах. — Подробнее, — я ухватил его за пряди, оттягивая голову назад сильнее и не давая свободы. Теперь его попытка спрятать от меня свое лицо сыграла мне на руку: даже в этой мелочи он потерял контроль. — Я не сразу понял, что мой член ее не интересовал. И… Мне было больно и тошно, но… я не остановил сессию. Решил, что выдержу. Зажался. Она порвала мне жопу и… я блевал, когда увидел в зеркале, как она меня размалевала и одела… — Это было до твоего заключения брака с Любой или после? Как же с ним было сложно: даже мой отвлекающий удар, не дающий ему упиваться своим старым унижением и неудачей, явно пришелся в больное. — Первая была после первого ребенка. Вторая — после второго. — А третья? — я все еще крепко держал его за волосы. В моих руках был не человек, а минное поле из больных, полных гноя ран. — У меня не хватало, чтобы платить ту цену, которую хотела третья Госпожа. — Третью Госпожу ты искал после рождения третьего ребенка? — жестко спросил я. Обозначил для себя, что дальше в его изломанную психику не полезу. Я не собирался быть для него жилеткой психотерапевта. Хотя, судя по его словам там на даче, идти ему стоило прямиком на лечение к психиатру. Лечь в больничку и подлечить голову. Если бы он точно не знал того, что ему нужно. Но он знал. Поэтому сейчас стоял и пытался, старался таким извилистым путем получить желаемое. — Да-аа! — он почти заорал, отвечая мне через силу. Я наконец отпустил его волосы. И он осел на пол большой хныкающей тушей прямо у моих ног. Это было так правильно… — Почему ты не вернулся к первой? — я повернул его голову на себя, ухватив за короткую челку и задрав ему голову. Он жмурился, все еще безуспешно пытаясь спрятать от меня слезы. — Я попытался. Но ее не устраивало быть моей тайной. Она хотела быть единственной… Не готова была скрывать наши отношения. А у меня уже было трое… Куда я Любу с ними дену… — Почему я? — я все-таки изловчился и поймал его за подбородок. — Тебе не нужны деньги. Ты меня никогда не боялся. И тебе похеру, что у меня есть член и какого он размера. И у тебя есть отношения. Ты… Ты поймешь меня… Я думал… — он снова скатился к шепоту. Он даже не представлял, насколько притягателен был его страх. Его хотелось пить, как вино, прямо с этих искусанных губ, заплаканных глаз и истерзанной моими вопросами души. Я изголодался по Теме за все эти годы. — О да. Ты думал, что я наброшусь на отсутствие у тебя табу? На полную покорность? — У меня высокий болевой порог… И да… Я буду делать… Я готов на все… Пришлось отвесить ему размашистую пощечину, заставившую его голову мотнуться от удара, и отчитать: — Ты не готов на все. И это чистая ложь, которую ты произносишь, глядя мне в глаза. Это раз. Ты просто собираешься оставить меня в неведении, что тебе уже хватит, причем в тот момент, когда я могу перейти черту. И это, блять, дурость полная и вынос мозга. Во-вторых, ты сам понимаешь, что ты — неопытный. А значит при этом еще и нихрена не знаешь о том, от чего словишь кайф, а от чего тебя реально будет рвать, возможно прямо на меня, если я решу попробовать с тобой что-нибудь необычное. В-третьих, в своей жизни ты не только не хозяин, даже не пользователь: навряд ли твой брак сохранится, если ты придешь домой со следами розги на спине и жопе, начнешь брить пах или поставишь на себя мой знак, а значит количество возможных практик и степень их применения придется урезать до тех, которые не оставляют следов на теле после сессии. В-четвертых, ты совершенно и категорически не в моем вкусе, ты же видел на записях тех, кого я предпочитал из парней… Я говорил и не собирался останавливаться, несмотря на то, что он захлебывался в беззвучной и тихой, тщательно подавляемой истерике, вслушиваясь в каждое мое слово, как в приговор. Каждый пункт врезался в него, как топор врезался в плоть четвертуемого, и он дергался от каждого. — В-пятых, ты даже не поинтересовался у меня тем, почему я ушел из Темы. В моем чертовом брачном договоре записано, что в случае развода я лишусь всего, что у меня есть, в пользу моей дорогой жены. Которая не перенесет как минимум две вещи: Тему и измены. Но ты, блять, провоцировал меня на это несколько лет. И даже не скрываешь, что делал это сознательно. Охрененно честный способ с твоей стороны получить то, что тебе хочется — это сломать мне, блять, жизнь. Вот это и стало последней каплей. Я наблюдал за тем, как человек, который не может вдохнуть, пытается говорить. Выходило у него глухо и скомкано: — Зачем ты расспрашивал меня, если не собираешься дать мне то, что я хочу? Зачем выворачивал? Он был бледен, его лицо было восковой маской. И я понимал, что если отпустить его в этом состоянии, то он дойдет только до ближайшей стены. Или столба. Или он перейдет дорогу перед несущейся машиной, ничего не заметив, и поминай как звали. — Я решил, что готов взять тебя. Просто проясняю все до конца. — Мне охренеть как больно, — глухо признался он. — Даже под ремнем твоим не было этого ощущения, что меня дважды вывернули наизнанку и оттрахали мешком по голове. Зачем ты так? — Затем, чтобы было честно. И чтобы ты сразу понимал, с кем связался. Я не добрый папочка, который изредка машет ремнем. Я причиняю боль, потому что мне это нравится. Мне может понравиться даже то, что тебя тошнит. И я могу сделать из тебя девочку и заставить смотреть в зеркало, не испытывая по этому поводу сожалений. И это должно будет остаться только нашей с тобой тайной. И если я скажу, что «все» — ты не будешь меня сталкерить, потому что я ставлю на карту очень многое. Это — мои условия. А теперь или оставайся, или уебывай, пока я даю тебе шанс уйти добровольно. Он и так был бледным, но после моих слов побелел окончательно, сидел неподвижно у моих ног и смотрел не на меня, а в пол: — А в жопу мне вставлять тоже будешь? Даже если я — не гей? — Мне кажется, что ты уже все решил для себя, когда пришел ко мне. Ты не гей, но… Посмотри на себя. Ты же готов нагнуться и дать мне прямо здесь и сейчас, если это станет моим условием. Разве у тебя с этим какие-то проблемы? — парировал я. — Да… Нет… Не знаю. В прошлый раз мне намного больше не понравилось переодевание, чем… И тут Жека обнял меня за колени. Робко-робко обхватил своими огромными руками и обмяк, словно напряжение и силы окончательно покинули его. Он вжимался лицом мне в ноги, и я протянул руку, чтобы погладить его по голове. — Ну, как тебе такая сессия? — Устал. С тобой не так, как с теми Доминами. С ними не было так сильно… Чувствую, словно меня выпотрошили, а потом все запихали назад и зашили. — Если решил, что остаешься, то иди, мойся. Приводи себя в порядок. Про одежду в моем присутствии на сессиях сразу забудь. И будем спать. Я постелил ему у своей кровати: бросил на пол несколько диванных подушек и запасное одеяло. Когда он вернулся, то понял все сразу без слов. Нырнул на отведенное ему место и вздохнул. Я полежал немного, глядя в потолок комнаты, а потом спустил ногу и поставил ее прямо на него. Кажется, моя нога легла на его грудь с длинными мягкими завитками. Он был теплый и мягкий, как самый настоящий пес. Через несколько минут я почувствовал, как он зашевелился, потянулся и поцеловал мою ногу. Чертов фут-фетишист.