Гоголь. Тайна рождения

Николина сидела в гостиной усадьбы Аташинской, задумчиво рассматривая пространство перед собой. Думала она в первую очередь о том, правильно ли всё же поступила пару недель назад, придумав весь этот маскарад, потому что работать приходилось не с самыми приятными личностями. Было тяжело — Гоголь признавалась себе в этом откровенно. Мешал глупый, но необходимый парик, душили спрятанные под одеждой тряпки, делающие тело более объёмным и мужским, угнетала необходимость постоянного контроля над своим голосом и телодвижениями. Николина чувствовала себя самой настоящей заколдованной куклой, притворяющейся человеком и боящейся, что её настоящую сущность в конце концов обнаружат. Она ни делала ровным счётом ничего полезного! Расследование убийств или бытовых драк, в которых она ничего и не расследовала — это было не той работой мечты, о которой она читала в книгах и слышала от папеньки. Хотелось приключений и настоящей возможности кого-то спасти, хотелось учиться фехтованию и стрельбе, носить на поясе настоящую гусарскую саблю или хотя бы клинок, спрятанный в полой трости. Чего уж точно не хотелось, так это слушать и тем более записывать всякую раздражающую ерунду, вроде той, что сейчас диктовал даже не замечающий её состояния Ковлейский — один из штатских следователей Третьего отделения, совершенно заурядный и бестолковый по своей природе, расхаживающий сейчас перед частично сгоревшим в камине телом. — Аташинская Елена. Найдена мёртвой в собственной гостиной. Убитая, — диктовал он, — частично подверглась воздействию огня в области правой руки. На шее имеются следы удушья… Хороший пеньюарчик, французский, — сказал он уже более тихо. Гоголь невольно нахмурилась, сдерживаясь от презрительной гримасы — вот уж действительно важная информация. — Этого писать не надо. Взгляд его наконец обратился в её сторону, в голове превосходнейшего сыщика наверняка сложилась застывшая поза Николины и до сих пор лежащего на месте пера — ничего писать Николине не хотелось. Понятно было даже ребёнку: произошло убийство. И, вполне очевидно, необходимо было расследовать его немедленно, а не рассматривать бедную женщину и её спальное бельё. Улики ведь должны быть вокруг, совсем рядом, возможно даже расхаживающий туда-сюда профессионал своего дела по ним сейчас топтался. К чему была вся эта неспешная показная бюрократия? — Николай Васильевич, пишите уже скорее, — вздохнул Ковлейский. Изобразив на лице крайнюю степень сожаления, Николина потянулась-таки к перу, прикинув, что всё же пришла на службу писарем, поэтому обязанности выполнять свои придётся. Да и погибшей уже никак было не помочь, поэтому торопиться было некуда. Если, конечно, это не какой-нибудь маньяк, который после решит обработать и другие поместья. Гоголь надеялась, что это не тот случай: ведь что, если он решит заявиться к ней? Очень не хотелось, чтобы её смерть расследовал этот господин, а то ведь так и останется её участь безвестной. — У меня жена на ужин гуся купила, и если я опоздаю, то дети мне один клюв оставят. Пишите. — Извините, — громко прохрипела Николина и тут же прочистила горло. Господи, как долго она не разговаривала? Склонившись над пергаментом, Николина принялась по памяти записывать всё то бессмысленное, что диктовал Ковлейский: убитая, возможно задушенная, в одном белье лежит у камина в большой гостиной. «Спала она здесь что ли? — удивлённо подумала Николина. — Услышь она тут шорохи кражи, наверняка бы надела что-то помимо нижнего белья, а так…» Решив проверить свою догадку о возможной близкой связи убиенной с преступником, Николина скосила взгляд в поисках халата и тут же отвернулась, медленно, но сильно зажмурив глаза — никакой накидки поверх пеньюара не было. «Спокойно, Николина, всё нормально, — пыталась она убедить себя, категорически запрещая смотреть в сторону камина снова. — Вдох, выдох. Только осторожно, чтобы не привлекать внимания!» Она вообще терпеть не могла подобные мерзости, но протекция господина Булгарина на дороге не валялась. К тому же матушку расстраивать окончательно не хотелось: раз не замуж, так хоть работать. И чем Третье отделение императорской канцелярии было плохо? Ничем, кроме повышенного содержания сыщиков на квадратный сажень. Иной раз девушка боялась, что её пол станет всем известен. Не то, чтобы это было невообразимо ужасно, просто Фаддея Венедиктовича подставлять не хотелось, ведь он и так пошёл у неё на поводу, лишь весело фыркнув на идею прикинуться юношей. Однако работающие с ней сыщики совершенно не обращали внимания на странного припадочного писаря, отчего Гоголь было немного обидно — среди девушек терять сознание было даже модным занятием. Обидней всего было даже не за себя, за Российскую империю, в которой сыщики были не способны отличить молодого человека от прикидывающейся им баламутки. Вздохнув от духоты из-за всех этих слоёв ткани, Николина ненадолго прикрыла глаза, пытаясь уловить хоть одно дуновение свежего воздуха. До чего же сильно хотелось домой! Сквозняк появился словно небесная манна, принесённый внезапно хлопнувшей входной дверью. Расслабившись, Николина не поняла, что ничего хорошего этот сквозняк не сулил: в нос ударил запах жжёной плоти, исходящий от Аташинской. Голова закружилась, предвещая следующий приступ, по мраморному полу зазвучали чьи-то шаги, эхом разлетающиеся в большом помещении. На лбу выступила испарина, перед глазами потемнело. — Добрый день, Яков Петрович, — поздоровался с вошедшим Ковлейский. Гоголь сразу вспомнила это имя, несмотря на состояние. Гуро, один из лучших дознавателей, судя по ходящим в канцелярии слухам. Было даже интересно посмотреть на его попытки показаться гением сыска ещё зелёному юнцу, являющемуся на самом деле не таким уж и продолжателем своей фамилии. Только вот сейчас Николина была немного не в том состоянии, чтобы вести светские беседы с кем бы то ни было — хотелось просто упасть поверх покрывала, растянуться во все стороны и лежать, игнорируя протекающее мимо время. — Как идёт, господин Ковлейский? — поинтересовался Гуро у Ковлейского будничным тоном. Гоголь задержала дыхание, потому что ужасный запах никуда не исчез, взгляд снова вопреки предупреждениям опустился на лежащий возле камина чёрно-серый как и всё вокруг труп, а после зрение Николины и вовсе окончательно пропало. «Ну вот и дослужилась, Николина Васильевна, — иронично похвалила себя Гоголь. — Вот хоть сейчас в действительные тайные советники назначай». — Прекрасно, Яков Петрович, — кивнул Ковлейский. — Признаться, не ждал вас здесь… Больше Николина ничего не слышала, потеряв на мгновение связь с реальностью. Перед ней стояла картина совершенно другая: её душили. Гоголь вдохнула в себя как можно больше воздуха, снова почувствовав жжёный запах — ужасно, просто ужасно. Огромное тело, навалившееся сверху, что-то отчаянно шептало, но вникать в это Николине не хотелось, руки сами собой шарили по чужому телу в попытках оттолкнуть. Она вдохнула ещё больше воздуха и вдруг обнаружила, что пахнет и вовсе не гарью — конюшней. Гоголь поняла — это и не она чувствует вовсе. Погибшая. А после видение прекратилось. — Николай Васильевич, — с раздражением протянул Ковлейский. — Ну что с вами? Опять? Он говорил с ней, как с ничего не смыслящим ребёнком или душевнобольным из богадельни. Открыв глаза, Николина смогла увидеть перед собой потолок гостиной. Поняв, что свалилась прямо со стула во время очередного видения, Гоголь потянулась к упавшим принадлежностям для письма и поспешила их поднять. «Зато вот, привлекла внимание успешного мужчины», — ехидно отметила она, поняв, что Гуро теперь точно сосредоточен на ней. Надолго ли? Это было уже другим вопросом. — Полюбуйтесь, Яков Петрович, — тем временем развлекался Ковлейский, которого Николина уже на дух не переносила. Какой толк был от человека, который не видит ничего, дальше собственного носа? Да ещё не видит и с таким пренебрежением, работая в сыскном деле. Позорище, не иначе. — У нашего Гоголя опять его припадки. — Гоголь? — с ноткой веселья переспросил Яков Петрович, опершись на свою трость и слегка подавшись в сторону Николины. Едва не растянув на лице измученную улыбку, она пыталась как можно скорее собрать разлетевшиеся ко всем чертям бумаги. — Гоголь, — подтвердил Ковлейский, как заметила краем глаза Николина, для пущей уверенности даже кивнув. Диалог был у них что надо, очень помогающий в раскрытии убийства. Дышать Николине всё ещё было тяжело, перед глазами мелькали белые мушки, а тело отдавалось слабостью, грозясь снова лишиться равновесия и чувств. На всякий случай оперевшись рукой в отполированный мрамор, Николина потянулась к лежащим в отдалении листам, проклиная всё на свете. Вот будь она сейчас в своём настоящем образе, ей наверняка бы бросились помогать. «Меня бы вообще тут не было», — неловко и совсем не правдоподобно подсказала себе Николина. — Это что, фамилия такая? — спросил Гуро, продолжая, безусловно, интереснейшую тему. Поняв, что вопрос был задан непосредственно ей, Николина очередной раз сдержала яркую мимику и подняла глаза. Не отчество же такое, ну в самом деле! Вопросы абсолютно дурацкие, к тому же бестактные. Он свою фамилию слышал вообще? Её-то была вполне себе нормальной, дворянской. — Да, — подтвердила она низким от раздражения голосом, сверля Якова Петровича мрачным и измученным взглядом исподлобья. Подумалось, что сегодня мужской голос ей очень даже удаётся, и надо бы в будущем чаще раздражаться и подолгу молчать для достижения похожего эффекта. — М-м, — поджал губы Яков Петрович, развеселившись. — У меня приятель был по фамилии Яичница, — улыбнулся он, в тёмных глазах замелькали огоньки веселья. «Мне ведь это конечно пригодится: знать, какая фамилия у бывшего приятеля Гуро», — прокомментировала Николина в своей голове и поспешила подняться на ноги, вслух на это откровение никак не ответив. — Вы пи́сарь? — снова спросил у неё Гуро, выпрямившись и лёгким шагом направившись к камину. — Да, — кивнула Николина, присаживаясь обратно на стул. Она была рада, что мёртвая Аташинская интересовала Якова Петровича куда больше, чем она сама, но ироничный голосок подсказывал: с такими легендами сыска далеко Российская империя не уйдёт. Ковлейский, между тем, в явном желании угодить принялся сетовать на то, что Гоголь отправили на выезд с ним. «Словно я от этого в восторге», — фыркнула Николина про себя, стараясь дышать как можно осторожней, чтобы не свалиться на пол снова. Гуро же реплик Ковлейского словно и вовсе не услышал. Положив трость на полку над камином рядом с цилиндром, вероятно своим, он присел перед трупом женщины на корточки и принялся его оглядывать. — Мгм, — кивнул он, словно что-то обнаружив. Николина ненадолго прикрыла глаза, приводя себя в порядок. Может, стоило бы в следующий раз надеть костюм без всяких тряпок под ним? На неё всё равно никто не обращал внимания, если она не падала. А падать она в таком случае будет хотя бы меньше. — Значит, эта Аташинская собиралась замуж за купца Киринина. А у него оказались связи: он за утро аж до губернатора дошёл, чтобы это дело разобрали. — Да что тут разбирать? — усмехнулся Ковлейский. Проморгавшись, Николина потянулась пером к чернильнице, чтобы закончить этот дурацкий отчёт как можно скорее. Рука замерла на полпути, когда в глаза бросились криво написанные слова внизу листа. Опять. «Вулкан», «Крест» и какой-то «Барашек». Стало тошно. Убрав перо к остальным, девушка смяла испорченный лист вспотевшими от досады руками. Ну вот, теперь снова всё переписывать! И когда умудрилась только это настрочить?! Ковлейский же тем временем самоуверенно стал рассказывать, что произошёл обычный грабёж, потому как все деньги и драгоценности из усадьбы пропали, так что наверняка следует сделать на Сенной парочку облав, пока сбыть ничего не успели. Совершенно не имеющее место быть догадка, учитывая, что все окна в доме были закрыты и целы, чёрный ход закрыт, а на дверях отсутствовали хоть какие-то следы взлома. Даже пол был чистым, несмотря на осеннюю грязь за пределами усадьбы. Босиком Аташинскую что ли грабили? — Он знал её, — не согласилась Гоголь, которой выводы Ковлейского причиняли столько же страданий, сколько отсутствие годящегося для нормального дыхания воздуха. Голос контролировать было трудно, а запах гари всё ещё витал в помещении, но надежда на этого легендарного сыщика Гуро пока что не угасала. Уж если и он не справится, это будет крах системы расследований в её глазах. — Простите? — попросил пояснений Яков Петрович и поднялся на ноги. Николина отвернулась, чтобы не отвлекаться на лежащее возле него тело и судорожно принялась решать, как бы покороче сообщить ту немногую информацию, собранную ей по этому делу. Прочистив горло, она выдала следующее: — Её одежда. Пол. И дверь — целая. — Вот. Опять началось, — вздохнул Ковлейский. Николина посмотрела на Гуро, полностью игнорируя высказывания своего временного начальника — того, помимо зажаренного дома гуся, едва ли что-то по-настоящему интересовало. Яков Петрович же теперь смотрел на Николину внимательно, без прежних веселящихся искр в глазах. Молча он протянул ей руку. — Вы позволите? — приподнял он бровь. Несколько секунд Николина думала, что ему вообще нужно, а после она без энтузиазма протянула ему измятый пергамент. Досадная мысль посетила голову: это явно не самый лучший её отчёт. С другой стороны, диктовал его Ковлейский, так что ничего удивительного в этом не было. Ещё там была написана какая-то ерунда, что явно не способствовало повышению авторитета в чужих глазах. Небрежно расправив лист, Гуро пробежался взглядом своих тёмных глаз по написанному. Николина нетерпеливо притопнула ногой пару раз и тут же себя одёрнула. — Вулкан, крест, барашек, — весело прочёл Гуро вслух, а после заинтересованно взглянул на Николину. — А что это? Николина только пожала на это плечами, решив, что наговорилась она за сегодня достаточно: голос мог подвести из-за всё ещё плохого самочувствия. Зато нашёлся Ковлейский, тут же принявшийся рассказывать, как у господина Гоголя во время припадков случаются такое, что он о пишет всякое на отчётах. «Обычно ничего в словах не разобрать», — добавил он, неловко улыбнувшись. От всех этих попыток выслужиться Николину ещё и затошнило, возмущённо она про себя поправила, что и не припадки у неё вовсе, а обычные обмороки, присущие всем уважаемым в обществе дамам! Гуро что-то там Ковлейскому ответил, и вдруг оказалось, что лошадь Аташинской звали Вулканом. Николина тут же вспомнила запах конюшни, померещившийся ей во время видения. — А кучер у неё есть? — спросил Яков Петрович, немного поразмыслив. Николина такому вопросу удивилась. Ну неужели кучер придушил? Очень даже похоже. А потом ограбил? И как Аташинская оказалась в большой гостиной, да ещё и в таком виде? Что-то было тут не чисто. Ивана, кучера убиенной, быстро доставили в соседнюю от гостиной комнату, где Яков Петрович и принялся за допрос. Смотреть на него не хотелось, но и оставаться наедине с трупом тоже, поэтому Гоголь выбрала меньшее из зол. Конюшней дышать было не очень приятно, но лучше, чем обгоревшей плотью. Сам же кучер казался смутно знакомым, словно и в самом деле явился из недавнего виденья. — Покажи-ка, Ваня, свой крест, — попросил вдруг Яков Петрович, предварительно выяснив, что кучер Аташинской крещёный. Николина с удивлением вспомнила написанные ей же слова. «Вулкан» — лошадь. Теперь «Крест». Так, теперь должен был быть барашек. Николину разрывали противоречивые мысли: с одной стороны была необходимость расследования, которое точно не должно было вестись таким образом, но с другой — с мёртвой точки они в итоге сдвинулись благодаря бессмысленным словам. Как оказалось, на первый взгляд бессмысленным. — Николай… — позвал её Гуро, сдёрнув крест с кучера самым наглейшим образом и направившись обратно в гостиную. Николине ничего не оставалось, как снова вернуться в злополучное место убийства. — Напомните, как вас по батюшке? — Гоголь неохотно подсказала своё отчество. Гуро подошёл к Аташинской и присел перед ней на корточки, ладонью поманил Николину к себе. Стало трудно дышать, в глазах на мгновение потемнело, но Николина себя пересилила. — Николай Васильевич, смотрите вот. На ладошке видите? Какие-то царапины. Ничего не напоминает? Николина поборола желание лишить этого субъекта сознания и убежать отсюда как можно дальше. Стараясь дышать как можно тише и аккуратней, она присела чуть позади Гуро и сосредоточила взгляд исключительно на посиневшей снизу ладони. На посеревшей коже фиолетовым выделялись очертания креста, дополненные не зажившими царапинами. Так Николина и сказала, поняв, что ответа Яков Петрович желает услышать именно от неё: «Крест». — Верно, — кивнул Яков Петрович, и тут же показал Николине крестик на толстой нити, минутами ранее сорванный с кучера. Он приложил его к царапинам на руке, показывая, что очертания в самом деле сходятся. Николина невольно отвернулась, ужаснувшись этим бесстрашным действием: трогать трупы, да ещё и голыми руками, для Гуро похоже являлось действием столь же обыденным, как и завтраки по утрам. Почему, чёрт возьми, он вообще ходил без перчаток? — Это она с нападавшего сорвала, когда он её душил. А потом в руке зажала. Так-так-так, а теперь барашек… Бараш… Барашек! Это ты её так называл? — весело поинтересовался Яков Петрович у кучера, поднимаясь на ноги и небрежно переступая поцарапанную руку Аташинской. Поморщившись, Николина двинулась следом, стараясь как можно скорее оказаться подальше от бездыханного тела. — Когда вы наедине оставались. Ну да, кудряшки потому что, — утвердил он уже сам себе. В соседней комнате уже начинался откровенный концерт. Оказалось, имел место быть роман покойной Аташинской со своим кучером. Сдерживая слёзы, Иван стал во всём признаваться (Николине оставалось лишь удивлённо смотреть на этого преступника, обнаружившегося благодаря её видению). Оказалось, что деньги у Аташинской никто не крал, потому что их и вовсе не было, из-за чего госпожа решила выйти замуж. Гуро по-детски поджал губы, слушая сбивчивое признание. Выглядел он безразличным ко всем этим словам. Не то чтобы сама Николина к этому как-то прониклась, но Гуро вёл себя слишком уж показушно. — В общем, когда проплачется, вы его забирайте, да? — небрежно приказал он ещё одному сыщику, наверное прибывшему с ним. Тот кивнул, и Гуро хлопнул в ладоши. Гоголь в очередной раз сравнила его с ребёнком. — Ну что ж, господа, — громко объявил он, разворачиваясь к дверям, возле которых стояла Николина. — Всех поздравляю с успешно раскрытым делом. Особенно вас, Николай Васильевич. — Яков Петрович резко развернулся, оказавшись к Николине почти вплотную. Невольно она задержала дыхание, молясь, чтобы он не трогал её своими прикасающимися к трупу руками. — Вы сейчас поподробнее запротоколируйте, только про барашков аккуратней, а то это не каждый поймёт. Николина с готовностью кивнула, и Яков Петрович вернул ей личное пространство, полностью переключившись на Ковлейского. По-дружески приобняв его за плечи одной рукой он под тихие фразы, к которым Николина не прислушивалась, повёл его в гостиную. «Да сохранит его Господь», — подумала Николина, сама не понимая, насколько серьёзной была эта мысль. Проводив взглядом помощника Гуро, уводящего кучера, она быстро накидала отчёт и в связи с отсутствием других дел направилась домой. Наконец-то.

~0~

Солнце над Петербургом тускло отсвечивало свои последние часы на сегодня. Близилась ночь. Скупив все экземпляры своих идиллий, Николина под недовольное ворчание камердинера вернулась в усадьбу и первым делом скинула с головы надоевший цилиндр. За ним уже более аккуратно последовал не так давно сделанный из её же волос парик. — Николина Васильевна, ну как можно деньги-то тратить свои на всякий бред? — недоумевал Яким, затаскивая в гостиную стопки с книгами и оставляя их возле камина. Николина тяжело вздохнула, наконец отклеила усы — ещё один предмет камуфляжа, ежедневно вызывающий раздражение — и привычно убрала их в карман крылатки. — Прошу, помолчи. Вот не до тебя сейчас, — вздохнула Николина. Нахмурившись, она принялась вытаскивать из своих волос многочисленные шпильки, отправляя их вслед за усами. Смоляные кудри стали по локону спадать на спину и плечи. Яким продолжил ворчать, проигнорировав просьбу, но Гоголь особо не вникала, потому что всё это уже слышала в дороге. Задумалась она о другом: ещё после службы, когда казалось, что хуже день стать просто не сможет, ей пришёл номер Московского телеграфа, в котором некоторые личности, по мнению общества отлично смыслящие в литературе, раскритиковали её сочинения в пух и прах. Пришлось немедленно принимать меры по избавлению от позора и скупать все выпущенные экземпляры. Не то, чтобы репутация господина Алова её волновала, но услышать от кого-нибудь нелестные отзывы в его адрес хотелось не очень. — Яким, вина. — И пьёте ещё, — выплюнул камердинер, засунув парик в цилиндр. Сам головной убор отправился на полку над камином. Быстро сняв крылатку и небрежно перекинув её через спинку кресла, Николина потянулась к пуговицам пиджака. — Камин разожжёшь! — Да-да, разумеется, — проворчал Яким, выходя из гостиной. Николина посмотрела ему вслед, а после с остервенением начала снимать с себя оставшиеся элементы одежды, отправляя их прямо на пол. Развязав тряпку, делающую тело более широким, Николина вытянула её из-под рубахи и, упав в кресло, устало прикрыла глаза. Господи, наконец-то она могла спокойно дышать, не боясь сказать лишнего. Вернувшийся Яким, увидев её почти в чём мать родила, недовольно цокнул языком и, подойдя ближе, передал уже открытую бутылку вина. — А ежели кто придёт, барыня? — невзначай поинтересовался он, доставая из поленницы дрова. Гоголь представать перед Якимом в столь неподобающем виде уже приходилось не единожды, поэтому ни о каком стыде речи идти не могло. Сделав большой глоток прямо из горла, Николина поджала под себя ноги и, уткнувшись затылком в крылатку, подняла взгляд на потолок. — Да кому это надо? — тихо ответила она вопросом на вопрос. Усталый вздох слуги последовал незамедлительно. В самом деле, прийти к ней мог только купивший эту усадьбу дядюшка Иван Иванович Косяровский, но делать это ночью или вечером, да ещё и без предварительного предупреждения точно бы не стал. — Убери мои вещи, Яким. Потом можешь быть свободен. — Как прикажете, барыня. Только не засиживайтесь допоздна, — недовольно проворчал Яким, отходя от разожжённого камина. Подобрав с пола вещи и скрывшись за дверью, камердинер вскоре вернулся с небольшим пледом. — Вы хоть, вот, накиньте на себя, — попросил он, протягивая Николине покрывало. Гоголь лишь отмахнулась, сказав, что ей и без того жарко. Вздохнув, Яким свернул плед и положил его на одну из стопок с книгами. — Присядь-ка со мной, Яким, — попросила Николина, запуская пятёрню в свои волосы и откидывая их за спину. Яким сел прямо на пол возле кресла, согнувшись в спине и подтянув к груди колени. Захотелось с верным камердинером поговорить и по обыкновению своими впечатлениями поделиться. Задумчиво Николина поглядела в разгорающийся огонь. — Сегодня дело было… Одну женщину задушил слуга. За то, что она замуж собралась. — Ну ежели вы замуж пойдёте, я только рад буду, барыня, — невесело усмехнулся Яким, кладя ладони на колени и тоже посматривая внутрь камина. — Да, — кивнула Николина, устало усмехнувшись. — Я и не сомневалась в этом. Дрова в камине весело трещали, языки пламени тускло освещали гостиную. Гоголь чувствовала себя комфортно в этом доме с бутылкой вина в руках и приятной компанией человека, иногда не очень приятно о её действиях выражающегося, но всегда удивительным образом поддерживающего её, пускай и в своей ворчливой манере. — Яким, — позвала Николина камердинера через несколько минут уютного молчания, — я сегодня со следователем одним познакомилась. Помнишь, говорила тебе? Гуро Яков Петрович. И Николина рассказала про лошадь Вулкан, про барашка и крест, про то, как Яков Петрович быстро раскрыл дело с помощью трёх слов, написанных ей во время видения. Такие кратковременные обмороки у неё были и в детстве, но случались довольно редко. Стоило же ей приехать в Петербург, подобное стало случаться намного чаще и в большинстве случаев на службе, в разные дни казавшейся то спокойной и безмятежной, то ужасной и раздражительной. Если поначалу недовольный расположением дел Яким списывал всё на смену обстановки, то сейчас Николина в этом сомневалась, прикидывая, что дело в её самочувствии и испытываемом напряжении. — Смотрите, как бы он не прознал про вас, — настороженно произнёс Яким, услышав рассказ об умелом сыщике. — Ежели кто узнавать будет не в отделении вашем, а напрямую, так сразу поймут, что дивчина. Детей-то не много у Василия Афанасьевича осталось, а сыновей так вообще нет. Царство ему небесное. Николина с этими выводами согласилась, но больше опасаться Гуро не стала. Подход к решению расследовательских вопросов у Якова Петровича действительно был оригинальным, но едва ли он стал бы всерьёз интересоваться Николиной. С другой стороны, показала она себя по своему скромному мнению вполне не дурно, и Гуро мог бы захотеть поработать с ней ещё. — Ты ступай, Яким, — распорядилась Николина, перекатывая межд ладонями горлышко бутылки — совсем не правильное употребление напитка, но сейчас это было безразлично. — Поспи, а я ещё посижу. — Ага, посидите, — с неверием закивал Яким, поднимаясь на ноги. — Книги будете жечь, знаю я вас. — Ступай-ступай, — поторопила Гоголь, протягивая руку к одной из книг. Взгляд задумчиво прошёлся по обложке. — Не хочу, чтобы меня такой кто-нибудь видел. Яким вздохнул, покачал головой и пошёл к выходу из гостиной. — Здесь не усните хоть, Николина Васильевна, — протянул он перед тем, как выйти за дверь. Взгляд Николины ещё некоторое время рассматривал надпись «Ганцъ Кюхельгартенъ», после чего книга полетела в огонь.

~0~

Сделав несколько шагов, Яков Петрович оказался внутри дома Николины Васильевны. В нос ударил лёгкий запах жжёной бумаги, в какой-то степени даже приятный. Тростью он толкнул дверь, и та с лёгким скрипом подалась вперёд, пропуская его в гостиную. В глаза сразу бросились обгоревшие книги, лежащие на полу возле развёрнутого к камину кресла. Рядом стояла полупустая бутылка вина. Яков Петрович подошёл поближе и наклонился к одной из книг, ещё целой. «В. Алов», — значилось на титульном листе. Гуро с интересом взглянул в сторону кресла и положил книгу на стоящий неподалёку табурет. Ещё раз оглядев беспорядок, он подошёл к уже потухшему камину и развернулся. Взору его предстала молодая девушка, ростом где-то с неприглядного Николая Васильевича. Смоляные волосы девицы кудрями спадали вниз до скрытой под мужской рубашкой талии. Не прикрытые ничем ноги она подогнула под себя, уткнувшись лицом висящую на спинке кресла крылатку. Яков вдохнул воздух, чувствуя ненавязчивый запах вина, летающий по комнате вперемешку с запахом самого настоящего костра, и развернулся, чтобы покинуть усадьбу. Он мог разбудить что-то отмечавшую вчера даму, но зачем? Она сейчас явно не была в состоянии вести светские беседы. К тому же давать понять, что видел её в столь непристойном виде, Яков Петрович не хотел. Пол под его сапогами предательски скрипнул, стоило сделать лишь шаг. Спящая красавица вздрогнула и подняла на Якова светлые васильковые глаза. Гуро так и замер, не смея встать поудобнее. Это были глаза Николая Васильевича, его заспанное, но в то же время растерянное и встревоженное лицо, неприкрытое усами. Гуро ещё при первой их встрече отметил, что черты эти слишком утончённые для мужчины, слишком женственные. После секундного замешательства пришедшая в себя резко поднялась на ноги, стянула с кресла крылатку и накинула на плечи, наглухо запахнувшись. Взгляд её растерянно прошёлся по устроенному в гостиной лёгкому беспорядку, а после обратился к нему. Яков слегка выгнул бровь, то ли выпрашивая, то ли требуя объяснений. Хотя требовать он был всё же не в праве: мало того, что ворвался без приглашения, так ещё и увидел подобное. — Яков Петрович? — наконец поинтересовался хриплый голос, не так давно принадлежавший Николаю Васильевичу. Слишком тонкий голос, как отметил для себя Гуро после самой первой встречи. — А вы Николай, полагаю.

~0~

Карета, мерно покачиваясь, ехала по сельской дороге в сторону Диканьки. Путь ей освещала луна. Незнакомая Николине барышня с тугими светлыми локонами скакала на лошади по лесу, тускло светило осеннее солнце. Вечерний лес окутывал туман. Непонятное существо, похожее на человека, уверенно сидело на воронóм коне. Из спины у него, словно крылья, торчали две пары чёрных рогов, алые капли крови падали с них на землю. Среди этого хауса меняющихся перед глазами картин чуткий слух Николины уловил скрип дощатого пола. Глаза её тут же открылись, и перед ними показался потухший камин гостиной. Разум поселил в сердце тревогу, даже не успев осознать, что не так. Взгляд сам по себе сместился на тёмный объект, явно в обстановку гостиной не вписывающийся: прямо напротив Гоголь стоял Яков Петрович Гуро собственной персоной. События прошлого дня мигом всплыли в побаливающей от вчерашней выпивки голове. Вспомнив, что сейчас она в одной только рубашке, Николина вскочила на ноги и накинула на плечи так удачно оставшуюся вчера в помещении крылатку. Взгляд прошёлся по подпалённым книгам, лежащему на оставшейся целой стопке книг пледу, а после вернулся к Гуро. Тот вопросительно приподнял бровь, смотря на Николину со смесью изумления и снисходительности. — Яков Петрович? — нахмурилась Гоголь, пытаясь понять, кажется ей всё это или нет. Она не понимала, что этому человеку от неё понадобилось, но в голове промелькнули опасения следующего рода: неужели они с Якимом позабыли вчера запереть усадьбу? Вот те на, как говорится. Заберётся так какой-нибудь кучер, и как не было Николины Васильевны Гоголь. Осторожней надо бы с этим быть. — А вы Николай, полагаю, — невозмутимо кивнул Гуро. Карие глаза, похожие на озорные вишни — после пьянки и не такие удивительные сравнения в голову полезут — весело поблёскивали, заставляя Николину ощущать неловкость ситуации в полной мере. Господи, она почти месяц работала в канцелярии, успешно скрываясь. А сейчас, стоило ей встретить этого Гуро, он на следующий же день раскрыл её. Что ж, ошибки признавать Николина умела, и теперь понимала, что недооценивать этого господина не следует. Ему, конечно, повезло, что он застал её в таком виде, но везение ведь тоже было далеко не у каждого. — Что… Что вы делаете здесь? — поинтересовалась Николина, настороженно посматривая на Гуро снизу вверх и между делом отмечая детали, упущенные тогда на задании из-за плохого самочувствия: Яков Петрович был уже староват и выглядел лет на шестьдесят, как её дедушка по маменьке. При этом следил за собой Гуро явно хорошо, а также обладал харизмой и вероятно даже мог похвастаться успехом среди молодых девушек. Гоголь снова вспомнила, что под крылаткой у неё одна только рубашка и тут же недовольно нахмурилась: она на харизму заблудшего к ней Якова Петровича покупаться не собиралась. И вот в самом деле, что он вообще забыл в её доме? — Вы уж извините меня, что я вот так запросто, без предупреждений, — попросил прощения Яков Петрович. Выглядел он слишком невозмутимо для человека, который только что раскрыл своеобразное дело. Николине подумалось, будто он узнал о её секрете перед тем, как сюда явиться. — Я сегодня уезжаю и возможно надолго. Ехал мимо, дай, думаю… зайду. Хотел сказать, чрезвычайно приятно было познакомиться и поработать вместе. Хоть и коротко.  Николина настороженно смотрела на Гуро, пытаясь осознать, что он только что сказал. Голова всё ещё была не на месте из-за выпитого вечером вина, а ушедший, казалось, сон пытался снова овладеть разумом. Прочистив горло, Николина задала единственный вопрос, всплывший в её мыслях. — Откуда… Откуда вы знаете, где я живу?.. После того, как Николина озвучила то, что её почему-то забеспокоило, она поняла: Яков Петрович и в самом деле не мог знать, где она живёт. «Ехал мимо, дай, думаю, зайду», — прозвучал в голове голос Гуро. Мысли хаотично всплывали в сознании, Гуро выглядел слегка озадаченным. Было видно, что подобного вопроса он не ожидал. — Николин Васильна, там к нам кого-то принесло, — выдал вошедший в гостиную Яким. Обернувшись, Гоголь пронаблюдала, как лицо Якима растягивается при виде стоящего возле Николины гостя, а после виноватый взгляд обращается в её сторону. «Не доглядел, барыня, простите уж», — так и читалось на плохо выспавшемся лице. — Яким, прибери здесь, — тихо распорядилась Николина и опустила взгляд — на камердинера Гоголь не сердилась, прекрасно понимая, как измучился он вчера. Яким вздохнул и пошёл в сторону камина, пока Николина судорожно думала, как поступить ей сейчас, чтобы не спровоцировать хоть сколько-то нежелательную реакцию Гуро. Нужно было узнать, что он в её доме забыл, и поговорить. Делать это в рубашке и крылатке поверх было не самой лучшей идеей, поэтому она взглянула на Гуро и набрала в грудь побольше воздуха. — Я вынуждена оставить вас ненадолго, Яков Петрович, — сообщила она, посмотрев собеседнику куда-то в район шеи. — Буду очень признательна, если вы дождётесь, пока я приведу себя в порядок. Не дождавшись отказа, Гоголь развернулась и пошла к выходу из гостиной настолько быстро, что подол крылатки за ней не поспевал — и пусть только попробует уважаемый сыщик сбежать, не объяснив своего неприличного поступка, тогда уж Николина его точно измучает. Ещё по дороге до спальни наряду с головной болью Николину стал мучать вполне себе женский вопрос: что надеть? Если бы она послушала вчера Якима и заснула там, где это делают приличные барышни, то сейчас, не задумываясь, надела бы мужские вещи. Теперь же Гуро знал, кем она является. Надеть платье? Это было логичней всего, но, к своему удивлению, Николина осознала, что ей в женской одежде перед Яковом Петровичем появляться будет неудобно. К тому же надевать его было довольно длительным и тяжёлым занятием, а достать любимые крестьянские юбки и рубашки, привезённые из дому, и вовсе казалось чем-то неприемлемым. Когда Николина открыла дверь, она уже точно знала, что будет делать. Не заморачиваясь по поводу перевязки тела, она быстрым образом надела на себя мужской комплект одежды и поспешила спуститься к нежданному гостю, по дороге закрепив волосы уже давненько лежащей без дела лентой. Яков Петрович уже невозмутимо сидел на одном из кресел и листал, к ужасу Николины, одну из уцелевших книг господина Алова. Одну из её книг. Прочистив горло, Гоголь укоризненно взглянула на подметающего редкую золу Якима, но тот лишь пожал плечами, мол, не запрещать же барину. «Запрещать, и ещё как», — недовольно ответила Николина про себя. Гуро, услышав шаги, посмотрел на Николину и шумно захлопнул книгу. После взгляд его опустился на витиеватую обложку. — Жизненный опыт — всего лишь топливо для писателя, — тихо сказал он, протянув подошедшей Николине книгу. Приняв уцелевший после вчерашнего вечера экземпляр Кюхельгартена, Николина опустилась в соседнее кресло и положила книгу на колени. Выходит, догадался, что Гоголь не работы конкурентов уничтожала, а свои собственные. — Чем больше страданий и разочарований — тем лучше писатель. Так что не расстраивайтесь, Николина Васильевна, у вас ещё всё впереди. — Я это учту, — кивнула она, стараясь не смотреть на свои руки. Вместо этого взгляд пробежался по почти убранной гостиной. Положив плед на кресло, а стопку под ним аккуратно поставив в камин, Яким развернулся и вопросительно приподнял бровь. Николина едва заметно качнула головой, попросив одну её с Гуро не оставлять, и камердинер пошёл в сторону излюбленного табурета. — Итак, — начал Яков Петрович, проследив за этим невербальным общением. — Значит, никакой вы не Коленька, верно? И что же вас побудило на этот вот весь маскарад, позвольте спросить? Мельком посмотрев на поджавшего губы камердинера, Гоголь перевела взгляд на своего гостя. — Яким рассказал вам всё, — констатировала она, крепче сжимая твёрдую обложку. Тело охватило предсказуемое волнение, хоть Николина и старалась его побороть. — И даже не думаете лгать, он любит языком чесать. Гуро весело усмехнулся, опуская ресницы. Он сидел расслабленно, руки лениво покоились на подлокотниках кресла, а одна нога была закинута на другую. Создавалось впечатление, что это Николина пришла к нему, а не наоборот. — Хотелось бы услышать из ваших уст, голубушка, — протянул Яков Петрович, поднимая на Николину насмешливый взгляд. Гоголь вздохнула, выпрямляясь. В конце концов, это был её дом, и беспечней должна была выглядеть она. — Падающий в обмороки писарь безусловно привлекает внимание, но будь вместо него женщина… — Гоголь многозначительно приподняла брови, взглянув на прислонённую к креслу Гуро трость. Положив одну ладонь на подлокотник, она закинула ногу на ногу и откинулась на спинку кресла, стараясь выглядеть расслабленно. Те немногочисленные попытки показать себя на сцене театра сейчас помогали как никогда. — Так вы заехали… попрощаться? Мы не так хорошо с вами знакомы для подобного, хоть ваш поступок и льстит, признаться. Гуро продолжал лениво улыбаться, но сейчас это выглядело, скорей, натянуто. Если бы голова Николины не грозилась расколоться на две части сию же секунду, она непременно сказала бы что-нибудь по этому поводу: сливаться так с достоинством. — Ещё раз прошу прощения за недавний инцидент, — сказал Яков Петрович и принялся подниматься с кресла. — Я, признаться, не думал, что уважаемый Николай Васильевич будет не в самом благоприятном состоянии… — Куда вы едете? — решила сменить тему Николина, вспомнив отрывок из его утреннего монолога. «Я сегодня уезжаю и возможно надолго». Подумалось, что раз так, то её секрет вполне можно будет сохранить ещё какое-то время. — В Полтавскую губернию, — незамедлительно отрапортовал Гуро и поднял свою трость. — У меня там срочное дело. Что-то мне подсказывает, одно из самых интересных за всю мою службу.  — Диканька?.. — тихо поинтересовалась она, когда в голове всплыли отрывки сна. Почему-то Николина была уверена, что в нём она ехала как раз в сторону этого села. Попытавшись вспомнить хоть что-нибудь ещё, Гоголь наткнулась на сильнейшую головную боль и невольно скривила лицо. Лицо же Гуро, заметила она секунду спустя, приняло нечитаемое выражение — угадала. — Интересно… — на грани слышимости произнёс он, а затем зажал трость между рукой и туловищем и стал надевать кожаные перчатки. Николина удивилась их наличию. — Вы правы, Николина Васильевна. Вот только откуда вам подобное известно? — Оттуда же, откуда и вам мой домашний адрес, очевидно. Интуиция, Яков Петрович, — нагло соврала она, даже с головной болью прекрасно понимая, что объяснять правду ей будет неловко. С другой стороны она давала Гуро возможность не отвечать на её вопрос, прозвучавший ещё в самом начале. — Вам ведь понадобится писарь, не так ли? Можете взять с собой меня. — Хорошо, — достаточно быстро согласился Гуро, и Николина поняла, что это приглашение являлось целью его визита. Вопрос был в том, как много он о ней знал. — Только, боюсь, собираться вам придётся быстро: кучер уже и без того заждался. Николина понимающе кивнула и взглянула на своего доблестного камердинера. Без слов всё прекрасно поняв, Яким поднялся с табурета и пошёл собирать необходимые вещи. Одного его имени, брошенного вслед, было достаточно для обозначения того, что именно он должен взять. Дорога показалась Николине быстрой, поскольку она провалилась в сон, стоило ей только лечь на одно из сидений и совсем уж нагло выставить к крыше кареты согнутые колени. Приличности в этом было на целое никак, но спать хотелось безумно, да и Яков Петрович возражать почему-то не стал. Наверное всё ещё помнил, в каком состоянии она была сразу после пробуждения. Невозмутимо сообщив, что они едут расследовать убийства трёх девушек, Гуро достал откуда-то яблоко и стал чистить его с помощью складного ножичка. «Очнулась» Николина только день спустя, и то ненадолго. Как бы комично это ни было, но, устав ото сна, она снова провалилась в сон, повернувшись на бок и укрыв себя принесённой заботливым Якимом во время одной из остановок крылаткой. Второе и последнее пробуждение застигло Николину, когда карета подъезжала к нужному месту. Яков Петрович уже был одет в алое пальто, держал в руках свою трость и задорно улыбался. — Как спалось? — будничным тоном поинтересовался он, приподнимая бровь. — Должно быть, не очень удобно. Хотя, насколько мне известно, опыт спанья́ в сомнительных местах у вас уже имеется. «Вот чéрт», — нахмурилась Николина, приглаживая свои волосы. Те во время сна наверняка растрепались, и сейчас аккуратные кудри больше должны были походить на неизвестно что. Ничего не ответив на колкость, Николина надела крылатку, которой до этого укрывалась. После она без гребня и зеркала пригладила и закрутила волосы на затылке, закрепив их на голове с помощью своего цилиндра. Яков Петрович хмыкнул, но промолчал. Отодвинув штору, Гоголь выглянула в окно. Недалеко от них по поляне на белом коне скакала молодая барышня. Тугие локоны цвета пшеницы то и дело подлетали из-за сильного ветра, разлохмачиваясь, листья на ветках громко шелестели. Картина эта казалась Николине смутно знакомой, но вспомнить чем именно Николина не могла. «Возможно видела когда-то в детстве», — нашла она объяснение этому чувству déjà vu, как его называл папенька. Диканька неумолимо приближалась, Гуро старался выглядеть совершенно обычно, но Николина то и дело замечала тень улыбки, грозящей появиться на его губах. «Мерзавец, — негодовала она, продолжая посматривать в окно. — Смешно вам, Яков Петрович? Смейтесь-смейтесь. Я бы посмотрела на вас после ужасного рабочего дня и жуткого похмелья…» Хотя почти спустя четыре дня сна ни о каком похмелье речь идти не могла, и Гоголь это прекрасно понимала. Стоило им въехать в деревню, Николина закрыла шторы и стала морально подготавливаться к встрече с телом погибшей девушки, о котором Яков Петрович заикнулся в самом начале их поездки. Выглядела она наверняка хуже Аташинской, учитывая, сколько времени должно было пройти с момента её гибели до их с Гуро прибытия сюда. С другой стороны, согласилась она на эту поездку затем, что хотелось поработать в тандеме с Яковом Петровичем и сделать хоть что-то полезное, например остановить серийного убийцу. — Ну вот этого я и боялся, — вздохнул Гуро, когда они стали замедлять ход. Отогнав размышления, Николина проследила за взглядом Якова Петровича, после чего тоже решила выглянуть на улицу. К её удивлению, страхом лучшего петербургского сыщика являлись парочка чиновников и святой отец. Стоило им остановиться возле постоялого двора, Николина тут же кивнула в сторону дверей, предлагая Якову Петровичу выйти первым. Возражать он не стал. — Яков Петрович! — тут же поприветствовал столичного сыщика чиновник в треуголке и с деревянной тростью. Ветер трепал его серебристые кучерявые волосы, доходящие до плеч — выглядели они явно лучше, чем у Николины, из чего быстро стало понятно: к приезду гостей чересчур улыбчивый господин готовился. — Хлеб соль, — указал он на каравай в руках стоящего рядом парубка. Тот был почти на голову выше своего начальника, а высокий цилиндр и вовсе делал его ростом под потолок. На лице у каравайщика бурым пятном виднелись усы и, вспомнив про свои, Николина стала разыскивать их по карманам. Не найдя их, она плюнула на это дело и стала выходить следом за Яковом Петровичем. К её счастью, на заминку внимания никто не обратил, ровно как и на саму Гоголь. — В нашем состоянии, скорей, сало и борщ, — усмехнулся Гуро, театрально потягиваясь. Чиновник в треуголке кивнул, продолжая улыбаться. Николина после упоминания борща поняла, как сильно ей хочется кушать — не удивительно, учитывая её почти четырёхдневный сон. Чиновник тем временем стал зазывать их к себе на обед, а после и вовсе предложил занять комнаты в его хате. Николине понравилась только первая часть предложения. — А вы, милейший, собственно, кто будете? — поинтересовался Яков Петрович, подходя к встречающей их группе. — Александр Христофорович Бинх, глава местного управления полиции, — представился обладатель уложенных кудрей, и Николина поняла, что ошиблась, и на самом деле никакой он не чиновник. Господин Бинх тем временем собрался представить всех остальных, но сам себя и прервал, а после предложил пойти к нему и познакомиться со всеми там. Гуро отказал, сославшись на гораздо большее удобство в постоялом дворе, возле которого они как раз и остановились. Николина с облегчением вздохнула: не придётся жить на иголках и спать возможно в одной спальне с кем-нибудь ещё. — Итак. Где девушка? — поинтересовался Яков Петрович, когда Бинх кивком головы отправил каравайщика помогать разгружать их вещи. Не успел Бинх ответить, как особо сильный порыв ветра поднял в воздух пыль, а вместе с ней полетел и сорвавшийся с головы Николины цилиндр. Он помчался вдоль сельской дороги, весело подлетая на кочках, пока собравшиеся провожали его взглядами. Спустя секунду все взоры обратились на Николину, чьи волосы из-за отсутствия головного убора разметались по плечам и теперь благодаря ветру тянулись в сторону «убегающего» цилиндра, едва удерживаемые ослабшей лентой. Первым от удивления отошёл господин Бинх — видать, не даром он работал в полиции. Недоумённо приподняв бровь, он проскользил взглядом по Гоголь, решившей заново перевязать волосы, а после уже без улыбки посмотрел в сторону Гуро — Николина исподтишка проследила за всеми изменениями на его лице с затаённым озорством. — А… что это? — глухо поинтересовался Бинх с совершенно безэмоциональным выражением лица. Он больше не улыбался. — «Кто», Алексан Христофорч. Это мой писарь, — невозмутимо ответил Яков Петрович, а после криво усмехнулся и склонил голову на бок. — Николина Васильевна, если вам угодно. Александр Христофорович поджал губы и едва заметно закивал головой, сцепив за спиной руки. Взгляд его пробежал по земле, глаза исподлобья посмотрели на столичного сыщика — весь его вид выражал явное недовольство. — Вы что же, — с расстановкой начал он, — в место, где девушек молодых убивают, привезли ещё одну? — Не вам сомневаться в моих методах расследований, господин Бинх, — всё с той же улыбкой одёрнул полицмейстера Гуро. Александр Христофорович закивал чуть заметней. — Хм… Конечно, куда уж мне. Николина отвернулась в сторону, предпочтя сделать вид, что её данный диалог совершенно не касается. Задней мыслью она отметила, что с усами сейчас был бы у неё вид более комичный. — Так где девушка? — переспросил Яков Петрович, проигнорировав реплику Бинха. Остальные же наблюдали этот концерт всё в том же молчании. Николина вдруг прикинула, разнесётся ли новость о писаре-женщине по селу до того, как они успеют пообедать? Взгляд быстро пробежался вокруг: никого из деревенских поблизости не было — расшугали. Чиновников можно было попросить, чтобы держали её личность в тайне, потому как последствия могли быть не хорошими. Бинх, отвечая на вопрос Гуро, слегка прищурился и повёл рукой, указывая в сторону Николины. — Так вот же она, Яков Петрович. — На его лице появилась прежняя беззаботная улыбка. — Мне показалось, вы сами прекрасно это знаете. — Александр Христофорович, где погибшая девушка? — посерьёзнел Гуро. — Была депеша: тело не хоронить, держать на льду до приезда дознавателя. Бинх снова поджал губы, продолжая улыбаться, словно нашкодивший ребёнок. Святой отец, стоящий справа от него, хмуро протянул: — Не по-христиански это. Что мы родным-то скажем? Николина взглянула на Гуро как раз вовремя, чтобы увидеть его попытку сдержать обречённый вздох. Всё же это было невежливо. — Да и кто на своём льду мёртвую держать разрешит? — выступил со своим мнением ещё один из чиновников. Александр Христофорович в это время едва заметными жестами пытался остановить чужие высказывания, а после озвучивания всех этих вопросов тут же попытался пойти на мировую, упомянув про опасность местных волнений. Николина была с ним согласна, а вот Гуро в расчёт население не брал, но с ним Гоголь была согласна тоже. — Наша задача, Александр Христофорович, убийцу поймать как можно скорее, — сообщил Яков Петрович, натянув на лицо небрежную улыбку. Потом речь зашла о скорой эксгумации трупа. Святой отец тут же поразился таким решением до глубины и снова принялся утверждать, что это не по-христиански. Гуро только ехидно усмехался и что-то остроумно отвечал, но слушать эти препирания Николина не хотела, она хотела кушать. Наконец всё закончилось. Гуро кивнул Александру Христофоровичу на прощание и прошёл мимо собравшейся компании. — Идёмте, голубушка, — позвал он Николину с собой. Найдя взглядом Якима — тот возился с сундуками — Николина кивнула ему, давая понять, что его общество в скором времени ей пригодится, и отправилась следом за Яковом Петровичем. Расследование обещало быть если не интересным, то хотя бы богатым на острые ощущения.