Гоголь. Тайна рождения

Молодая хозяйка постоялого двора, Ганна, проводила Николину в комнату на втором этаже, а уже после отправилась заселять Якова Петровича. Комната представляла собой мрачное помещение, но пыли нигде не наблюдалось. Тот самый высокий парубок, постучав, занёс большой сундук и, поклонившись, вышел. Николина проводила его взглядом и тут же подошла к висящему возле письменного стола зеркалу. Оглядев свой превосходнейший вид, она тяжело вздохнула и уселась прямо на стол. — Голодная, как собака, — поделилась Гоголь, поглядев на уже протирающего неизвестно откуда взявшейся влажной тряпкой все поверхности Якима. — Ещё и цилиндр слетел. — Вернут, Николина Васильевна, — отмахнулся камердинер, не отвлекаясь от своего занятия. — Никакой хлопчик его себе не оставит, понятно сразу будет, что ворованный. — А усы, — припомнила Николина, вытянув ноги и взглянув на носки мужских сапог. — Я же, вроде, в крылатку их убирала с вот этим вот, — она вытащила часть шпилек из кармана и для их демонстрации протянула Якиму свою ладонь. — Куда делись-то? — Это я их достал, — невозмутимо сообщил он, мельком оглядев Николину и перейдя к протиранию стола. Уютное место пришлось покинуть. — А то вы, чего доброго, нацепили бы на себя. — Яким, ну вот! — всплеснула руками Гоголь. Поражённая таким самоуправством до глубины души, она принялась ходить по комнате и заглядывать во все углы, чтобы хоть как-то отвлечься ещё и от чувства голода. — Что «ну вот»? — возвёл горе очи Яким. Бросив тряпку на стоящую в углу лохань с водой, он положил на стол чемоданчик с письменными принадлежностями. Николина отметила, что Ганна к приезду столичных гостей подготовилась, несмотря на первоначальное предложение Бинха остановиться у него. — Между прочим, правильно сделал. А то были бы вы барышней усатой, как такое? Николина обречённо вздохнула, приняв поражение, и посмотрела на окно. Выглядывая на постоялом дворе разнообразие меню среди уже наплывших посетителей, она не сразу заметила какое-то движение совсем рядом. Взгляд сам собой с удивлением скосился на подоконник — там лениво и даже расслабленно ползла улитка. Испуганно подпрыгнуло сердце, Николина скорее инстинктивно отскочила в сторону и, брезгливо поморщившись, указала на моллюска пальцем. Яким вздохнул, закатил глаза и пошёл в сторону непонравившегося ей предмета интерьера. — Ладно, прав ты, — нехотя согласилась Гоголь с аргументом про усатую барышню — то и в самом деле оказалось бы забавным конфузом, она и сама думала об этом тогда. Проследив, как Яким смахнул улитку на улицу, Николина протянула ему раскрытую ладонь. — Но только всё равно их отдай. Стоило части конспиративного образа вернуться обратно к Николине — Яким при этом событии вздохнул, без слов давая понять своё отношение к этому — и оказаться в кармане крылатки, Гоголь провокационно улыбнулась ворчливому камердинеру и вслух рассудила, что теперь самое время нормально поесть. — Куда ж вы собрались с таким бардаком на голове? — всё ещё ворчливо поинтересовался Яким, поймав развернувшуюся на каблуках Николину под локоть. Её печальный взгляд обратился к двери, через которую по всей видимости выйти получится не скоро. — Ну-ка, садитесь. Сейчас я всё в порядок приведу. — Мне и так хорошо, — отмахнулась Николина приподняв подбородок. Хорошо ей, конечно же, не было: волосы были растрёпаны достаточно сильно. Но голод сейчас мучил ещё больше. Яким по своему обыкновению завозмущался, что в таком виде показываться на людях идеей было не лучшей. В этом он был прав, поэтому Николина решила уступить, тем более, что ей не уступили бы точно. Подав часть шпилек, она предложила Якиму просто быстренько закрутить волосы и надеть сверху парик. Он вздохнул, покачал головой и возвёл горе очи (словом, сделал всё, чтобы обозначить своё отношение к подобной просьбе), но спорить не стал. Почти сразу, как только Николина надела парик, милый молодой хлопчик занёс господину Гоголю цилиндр. Решив оставить головной убор в комнате — всё-таки не на улицы Петербурга собирается — Николина натянула перчатки и вышла из комнаты. Внизу за одним из столов уже сидел Яков Петрович и изучал какие-то бумаги, периодически отвлекаясь на стоящие рядом блюда. Обратил он внимание на Николину только когда она села напротив и принялась снимать перчатки. — Замечательно выглядите, — констатировал он, а после снова опустил взгляд на документы. — Как вас вообще принимали за Коленьку? Понять не могу. Ну да это не важно уже. А вам, к слову, когда глаза не отворачиваете и не норовите упасть в обморок идёт больше. Я, кстати говоря, попросил на вас тоже подать, — Гуро указал вилкой на отваренный картофель и прочее. — Надеюсь, вы оцените этот порыв накормить вас после столь долгого… перерыва. Говядину скоро подадут, а пока приятного аппетита. — Спасибо, это очень кстати — свела Николина брови на переносице. Взгляд её упал на бумаги, лежащие возле следователя. Вспомнилось, зачем они приехали сюда. — Что там с девушками? Вы говорили, три найденных тела, но больше я ничего не запомнила. — Это не удивительно, — отмахнулся Яков Петрович. — Я, честно говоря, удивлён, что вы вообще хоть что-то запомнили, — Николина едва удержалась от того, чтобы скрипнуть зубами. Неужели он действительно считал, что она напилась до состояния ничего не соображающего человека? — Трёх девушек, как вы верно подметили, находили в лесу с определённой периодичностью. Рядом с местом преступления местные всегда видели всадника на воронóм коне. Интересно, что все описания очевидцев совпадают. И называют убийцу, кто бы сомневался, «нечистой силой». Ох уж эти слухи и суеверия, — вздохнул Яков Петрович с едва уловимой насмешкой, а после передал Николине некоторые листы. — Полюбуйтесь вот, особенно занимательно выглядят иллюстрации. Засунув в рот большой кусок картофеля, Николина положила вилку на край тарелки и принялась просматривать информацию. На одном отчёте чёрными чернилами был нарисован широкоплечий всадник с двумя парами рогов, торчащих со спины. Второй лист представлял из себя рисунок дерева, на суку которого висело чьё-то тело, явно не женское. Мысленно отстранившись от этого милейшего изображения, Николина снова взяла вилку и принялась утолять измучивший её голод, пробегая взглядом по отчётам. Судя по записям, вместе с телом последней жертвы нашли ещё три: двух мужиков и парубка. Голова последнего была разрублена пополам. Поморщившись на этом моменте, Николина не глядя запихнула в рот квашенную капусту. Мужики и вовсе лишились жизни при более интересных обстоятельствах: один был найден наколотым на сломанную ветвь на высоте трёх локтей, другой был лишён ноги и сгорел в костре. Экзотическая смерть, ничего не скажешь. — Почему мы расследуем только убийства девушек? — поинтересовалась Николина у Гуро, дожевав кусочек солёного огурца. — Были убиты ещё люди, и довольно жестоко. Нападение было совершенно на всех четверых, включая одну из девушек. Значит этот всадник не только девушек убивает. Или они что-то видели? Или всаднику скучно стало? — Это правильные вопросы, я совершенно согласен, — сообщил Яков Петрович, поднимая с тарелки немного квашеной капусты. — Что бы эти господа ни видели, девушки все до одной обескровлены. Оттого и расследуем их убийства. — Обескровлены? — переспросила Гоголь, наблюдая за тем, как собеседник изящно отправляет капусту в рот. — То есть совсем? Но… Как вообще можно выкачать всю кровь из человека?.. — Николина недоумённо покачала головой, нахмурившись и сморщив носик. — Выходит, кто-то специально с помощью какого-то приспособления заморочился и забрал у девушки всю кровь? Не упырь же это постарался в самом деле. Почему тогда кровь остальных пострадавших не тронули? Ну они явно свидетели. Хотя с другой стороны вы сами утверждали, будто есть и другие свидетели, которые ещё про нечистую болтали, выходит устранение этих троих бессмысленно. Тут что-то явно не так. — А вы весьма наблюдательны, — похвалил её Яков Петрович. Николина тут же отвлеклась на картофель, чтобы не смутиться. Разумеется она наблюдательная, иначе бы в Третье отделение не рвалась. Некоторым сыщикам, проходящим там службу, следовало бы тоже взять такую взаимосвязь на заметку. — Но никаких выводов мы не сможем сделать, пока не увидим тело собственными глазами, душа моя. — Почему это не можем? — удивилась Николина. Она приподнялась с места и забрала остальные бумаги, лежащие возле Якова Петровича. Взгляд светло-голубых глаз заскользил по строчкам. — Тут ведь, наоборот, можно проследить всё самое важное! Что интересного можно найти в уже осмотренном теле? В начале следует определить, по какому принципу выбирают жертв. Это ведь не может быть просто любая молодая девушка, вечером оказавшаяся в лесу? Хотя… И третью девушку убили днём, судя по бумагам. Вообще, третий случай довольно странный и очень сильно отличается от двух других. У вас уже есть идеи, касательные мотивов? Или хотите взглянуть сначала на тела? — вызывающе поинтересовалась Гоголь, прекрасно понимая, что в телах никакой мотивации они точно не найдут. Другое дело бумаги и очевидцы, вот с них как раз и следовало начинать. На провокацию Яков Петрович не повёлся, только странным взглядом на неё посмотрел и, поддев вилкой малосольный огурчик, кивнул. — Не стану вас ими напрягать, голубушка, а то, боюсь, ваша головушка от тяжёлых дум разорвётся. Оно конечно хорошо, что вы такая смышлёная, но позвольте всё же это дело вести мне. — Как скажете, господин Гуро, — пожала Николина плечами, чтобы не просить прощения. В конце концов, ничего такого она и не сказала, только намёком усомнилась в компетентности начальника по вопросу правильного ведения расследований. Показаться заносчивой девицей, которая лезет не в свои дела, Гоголь всё же искренне не хотела, а потому вернула все бумаги на место и решила продолжить трапезу молча. Что на неё нашло, она и сама не знала, но склонялась к тому, что после трёх дней «затишья» её мозгу было просто необходимо поработать. Ганна спустя несколько минут подала к их столу поднос с мясом, и Яков Петрович оживился. — Вам, Николина Васильевна, какой кусочек? — любезно поинтересовался он, оглядывая блюдо. Подкрепившаяся Николина неопределённо пожала плечами. — Вы берите, господин Гуро, — поджала она губы, с интересом наблюдая за мимикой Якова Петровича. На его лице было едва заметное предвкушение. — Мне не особо важно. Яков Петрович пожал плечами и взял больший кусок. Гоголь про себя усмехнулась. — А… У вас были похожие случаи? — поинтересовалась Николина, положив себе на тарелку то, что осталось. Отчего-то её тянуло на разговоры, пусть даже и с этим малознакомым человеком. Да и сгладить предыдущий разговор тоже было необходимо. — Вы раньше сталкивались с чем-то подобным? — Вроде не приходилось, — отмахнулся Гуро. Взгляд его вдруг задержался на куске мяса, от которого Николина отрезала небольшую часть. Карие глаза лукаво блеснули, ну в самом деле озорные вишни — вспомнила Николина это глупое сравнение. Ощущение, что Яков Петрович что-то задумал, прошило всё тело, заставив напрячься и попытаться морально подготовиться к удару. Николина не прогадала. — Хотя… Какое-то время назад был один забавный случай… — Яков Петрович бесцеремонно опёрся локтём на стол и начал жестикулировать рукой. — Один коллежский регистратор, у которого украли шинель, начал вдруг убивать и потрошить людей. Представляете? Вилка с аппетитным кусочком говядины замерла в нескольких дюймах от рта Николины. Она одарила Якова Петровича взглядом, передающим всё то недоумение и ужас, что её настиг после этих слов. Клятые озорные вишни блеснули — произведённым эффектом Яков Петрович явно был безумно доволен. Сделав вид, что ничего выходящего из рамок нормальных разговоров за завтраком он не сказал, Гуро с серьёзным видом продолжил, внимательно наблюдая за реакцией Николины: — Не просто людей — чиновников! Не ниже титулярного советника. Убивал, потрошил, — с расстановкой перечислял Яков Петрович, — вспарывал животы, доставал какие-то органы, жарил. И ел. Представляете? — с искренним удивлением поинтересовался Гуро, светясь от самодовольства. «Вот мерзавец! — нахмурилась Николина, смотря на то, с каким спокойствием он отправляет кусочек мяса себе в рот после этого рассказа. — Потешаться надо мной вздумал, бес…» Стараясь не показывать свою уязвлённость, Николина сказала, внимательно подбирая слова: — Какой… импозантный мужчина, — и продолжила кушать как ни в чём не бывало. Яков Петрович смотрел с интересом, словно на какую-то неведомую зверушку. Дожевав, он слегка нахмурился, словно что-то припоминая. — Ещё вот вспомнил, милейшая Николина Васильевна. Как-то раз… — Яков Петрович! — прервала Николина очередную историю. Яков Петрович невинно и даже слегка обиженно посмотрел на неё, взглядом выпрашивая объяснений. Мол, что-то не так? — Пожалуйста, не отвлекайтесь из-за меня. Это всё правда очень интересно, но нам столько дел нужно сделать… — Николина жалобно взглянула на собеседника, сведя брови на переносице. Не мог же он быть настолько бессердечным? — Я уверена, вы сможете рассказать мне это всё по дороге до кладбища. Если, конечно, не будете заняты более важными делами, — поспешно добавила Николина и от волнения провела языком по нижней губе. «Чего доброго, и в самом деле начнёт рассказывать эту мерзость…» Гуро на секунду сделался задумчивым, а после согласно кивнул и молча продолжил трапезничать. Глаза его весь остаток завтрака поблёскивали огоньками веселья, и сам он выглядел более чем довольным. До кладбища компания, состоящая из пары казаков, гостей из Петербурга и их встречающих, добралась достаточно быстро. Первые пару секунд Бинх с интересом смотрел на преобразовавшегося писаря столичного сыщика, но после комментария Якова Петровича по поводу конспирации интерес поубавил. По крайней мере, волком он больше не смотрел, только очень угрюмо молчал. Николину могло бы это напрягать, если бы не мрачные рассказы Гуро про сумасшедших маньяков. Как бы ни пытался Александр Христофорович привлечь его внимание к делу, Яков Петрович продолжал рассказывать Николине то о каком-то турецком маньяке, пытавшем и с особой жестокостью убившем по меньшей мере тридцатерых русских солдат на недавней войне, то даже, Господи прости, о маньяке, прежде похищавшем, насиловавшем и расчленявшем мещанских девочек лет пяти. —… И вы представляете, душа моя, когда мы нашли это убежище, там всё было в крови! — воскликнул Гуро, расчертив тростью пространство перед собой. — На столе ножка, здесь банка с глазами. И детский такой плачь, громкий и завывающий — её на столе лежала ножка. А ведь всё могло быть и хуже! — Может быть и могло, — протянула Гоголь, пересилив себя. Всю дорогу она разрывалась между желанием упасть в обморок от переизбытка ярких картин в мыслях и желанием отобрать у Якова Петровича трость и настучать ему за все эти глупые рассказы по голове. Самым раздражающим фактором была эта насмешливая улыбка на лице следователя, который, безусловно, прекрасно видел её состояние. «Из огня да в полымя», — мрачно заключила Николина, когда Яков Петрович замолчал и казаки принялись разрывать могилу. Гуро оглядывал местность в подзорную трубу; он выглядел сосредоточенно и в кои-то веки серьёзно, отчего лоб его поперёк испещерили морщины — всё-таки староват был уже этот почтенный господин для работы в полевых условиях. Николина стала осматривать находящуюся рядом церковь: деревянная, она вся уже обросла мхом и явно нуждалась в реставрации. Эта церквушка очень отличалась от той, что находилась дома, но чувства вызывала такие же: идти туда нисколько не хотелось. От плачевного вида здания Николину отвлёк голос Якова Петровича: найдя где-то вдалеке показательно богатый каменный замок, он поинтересовался у Бинха его жителями. Александр Христофорович сообщил, что живут там супруги Данишевские, приехавшие то ли из Польши, то ли из Петербурга. На замечание, что они довольно нелюдимы и почти никуда не выходят, Николина даже про себя показушно удивилась: было бы что делать в Диканьке польской знати. Анатомического театра, которых Николина на дух не переносила из-за ужаснейшего запаха, в селе разумеется не было, а потому изобретательное население решило выделить на нужды следствия старый сарай, используемый только для загона курей. Гоголь, чувствовавшая себя рядом с вырытым трупом ужаснейшим образом, продолжала изъясняться о происходящем про себя в шуточно-ироничной манере. Лучше от этого не было, но от страданий отвлекало хорошо. В сарае ей всё же стало хуже: голова кружилась, нос то и дело вылавливал из куриного запаха запах разложившегося тела. Кружащая повсюду пыль тоже затрудняла дыхание, и Николина удивлялась, как у неё при этом не случилось никаких обмороков. Гуро во всём этом безобразии вообще даже ни разу не чихнул, ну просто чудо какое-то! Яков Петрович себе не изменял и с энтузиазмом исследовал тело погибшей, беззастенчиво и небрезгливо трогая его голыми руками. Между делом он ещё и умудрялся диктовать Николине отчёт. В какой-то момент в его руках блеснул небольшой ножичек, а после опустился на лежащее в земле чуть меньше недели тело. Сидящая на лавочке Николина быстро отвернулась, скривившись, и усилила хватку на пере. Зажимавший нос платок не помог — пришлось всё равно чихнуть. «Будьте здоровы!» — тут же раздался бодрый голос Гуро. Всё-таки от рассказов о вскрытиях и от присутствия на них ощущения заметно отличались. Николина старалась не смотреть на Якова Петровича вообще, упрямо водя взглядом по написанным строчкам, но от звука ломающихся костей хотелось закрыть уши и уйти куда-нибудь подальше, желательно в Петербург. — Ничего примечательного не наблюдаю, даже удивительно, — заметил Яков Петрович, когда противные звуки затихли. — Над грудью был небольшой надрез, но из него извлечь всю кровь не представляется возможным. Тем не менее, она отсутствует. Мистика какая! Николина Васильевна, как себя чувствуете? — Просто чудесно, — саркастично ответила Николина, в очередной раз решив, что Гуро просто захотелось над ней поиздеваться. «Видит же, что сейчас сознания лишусь». — Это хорошо, — ухмыльнулся Яков Петрович и звонко убрал какой-то инструмент. Краем глаза Николина заметила, что он взял полотенце, и решила уже можно поднять взгляд. А ещё убраться отсюда подальше. — Рад, что вы сегодня без обмороков. Хотя вид у вас, скажем так… Вы вот что, яхонтовая моя, идите погуляйте, подышите свежим воздухом. Николина кивнула и буквально вылетела из предоставленного Бинхом сарая, оставив отчёт Гуро — наверняка ему понадобятся сделанные ей записи. Она оглянулась по сторонам и, увидев речку, решила немного освежиться с её помощью. Свежий воздух совершенно не способствовал возвращению адекватного состояния, в голове глухим эхом продолжал звучать голос Якова Петровича, диктующий результаты вскрытия. Николина примерно предполагала, что для лишения всей крови, которая ещё и должна застывать, необходима рана достаточно глубокая, задевающая важные вены, или как они там назывались. На девушке же таких не было, насколько она могла помнить. «Как тогда вся кровь могла исчезнуть, если из внешних повреждений только неглубокий надрез над грудью? — спрашивала сама у себя Николина, ослабляя узел шейного платка. — Боже, почему я вообще рассуждаю на эту тему? Мне бы себя сначала привести в порядок…» В глазах постепенно стало темнеть. Потеряв картинку перед глазами, Николина почувствовала странное давящее чувство, прямо под грудью. В ушах шумело, заглушая все остальные звуки, помимо сильно бьющегося сердца. И всё-таки не следовало ей дышать мёртвыми телами, такие паровые ингаляции для самочувствия были явно противопоказаны. В попытке улучшить состояние Николина остановилась и с силой стала тереть пальцами глаза. Неожиданно где-то совсем рядом раздался мужской крик. Слов Николина не разобрала из-за громкого биения сердца, но трение глаз дало свои результаты — мир снова был виден, хоть и не в таких красках, которые были привычны. Повернувшись на голос, Гоголь заметила стремительно приближающуюся к ней чёрную лошадь, запряжённую в повозку. Кричал кучер. Действуя больше на инстинктах, Николина оттолкнулась от земли и ушла в сторону. Бричка проехала место, на котором до этого стояла потерянная в реальности Гоголь, и стала тормозить. После прыжка оказавшись на земле, Николина тяжело выдохнула и прикрыла глаза. На мгновение показалось, что находится она не на обочине дороги, а в самом настоящем гробу, но морок прошёл быстро. — Вы в порядке? — спустя некоторое время и тихий топот спешащих шагов поинтересовался звонкий мужской голос, отличающийся от голоса кричавшего кучера. Открыв глаза, Николина увидела перед собой цветное, пасмурное небо. Быстро вытащив из кармана крылатки усы, она на ощупь прилепила их под нос и только потом подняла голову: к ней подходил обеспокоенного вида молодой господин в дорогой одежде и с проседью в тёмно-русых волосах. Те переходили в срастающиеся под подбородком бакенбарды. «Данишевский», — догадалась Николина. — Д-да, голова закружилась, — кивнула она, принимая протянутую руку. Молодой человек помог ей подняться на ноги и отошёл на пару шагов, образовывая каждому из них личное пространство. Николина слегка напрягла горло, пытаясь придать голосу более низкие и грубые нотки, но не опуститься до ярко выраженных грубых женских. — Извините, что заставилкхм… переживать вас… — Граф Данишевский, — подсказал поляк, криво улыбнувшись, и Николина похвалила себя за хорошую интуицию. На щеках у графа Данишевского появились ямочки. — Алексей Николаевич. — Николай Васильевич, — представилась Николина, пожав протянутую руку. Она даже позволила себе хмыкнуть, акцентировав этим внимание на удивительном совпадении в их именах. — Простите ещё раз, я, право, не знаю, как такое… — Ну что вы, бросьте, это мы вас чуть не сбили, — продолжал виновато улыбаться Алексей Николаевич, в её голосе ничего странного не заметив. Или не показав, что заметил. Николина одёрнула себя: в конце-то концов! Ей удавалось обводить вокруг пальца достопочтенных сыщиков Российской империи. — Позвольте в качестве извинений пригласить вас отобедать с нами. — С удовольствием, — кивнула Николина. Состояние её заметно улучшилось после падения, каким бы странным это ни казалось. Даже небольшая обида на Якова Петровича пропала без следа. «Может быть, у меня получится расспросить Данишевских обо всех этих убийствах?» — пронеслось в её голове. С другой стороны разговаривать лишний раз не хотелось, но у неё вполне неплохо получалось: уроки пения даром всё-таки не прошли, несмотря на то, что петь идеально у Гоголь так и не получилось. Когда Николина уже подходила к бричке, на глаза ей попалась та самая светловолосая барышня, которую она видела из окна кареты сегодня утром. В голове пронеслось: «И всё-таки мир тесен».