Гоголь. Тайна рождения

В покинутой Ганной хате были найдены порошки различного происхождения, судить о предназначении которых Николина не решилась. По стенам одной из двух комнат (разделены они были узорчатой занавеской) висели веники засушенных трав, в углу стояла простенькая кровать, под которой был обнаружен старенький сундук с вещами. В узелке, который при падении издал звон, обнаружились разбитые баночки, служащие прежде для хранения каких-то непонятных жидкостей и порошков, одежда, а также небольшой кинжал из дамасской стали. «Вероятнее всего — орудие убийства», — со знанием дела классифицировал находку Яков Петрович. На стене во второй комнатушке алой краской был начерчен непонятный знак. Всё это Николина узнала тремя часами позже от своего верного слуги, потому как Яким после смерти Ганны отправил её на постоялый двор приводить себя и своё душевное состояние в порядок. Да ещё и пальцем пригрозил, мол, Николина Васильевна, попробуйте мне только уйти куда-нибудь, маменьке на вас пожалуюсь основательно. Жалоба Марии Ивановне означала скорейшее возвращение в отчий дом, а потом столь же скорейший переезд в дом мужчины, которого Николине выберет в мужья дядюшка Иван Иванович. Такой жирный крест на ещё даже толком не начавшейся карьере дознавателя Николине ставить не хотелось (она только-только начинала входить во вкус), потому Якима пришлось послушаться. — Считайте, подкова, ножками вниз перевёрнутая, а внутри ваша буква «Т» перечёркнутая. Или нет, лучше две «Е», одна от другой отражается. Да. Ай, — Яким махнул рукой, скривившись, — пускай всё-таки зачёркнутая «Т». И внизу, у хвостика, два кружка таких, как лежащая восьмёрка. — Иной раз я рада тому, что ты обучен грамоте, — выдала Николина, прорисовав на листе так, как Яким провёл в воздухе пальцем. Посмотрев на получившийся знак, он покачал головой от одного плеча к другому, чуть прищурился, словно приценивается к товару на базаре, и только затем кивнул. Высказывание Николины он никак не прокомментировал. — Александр Христофорович сказал, мол везде такие знаки находили, где дивчин убивали, — сообщил он вместо этого. Хмуро сведя на переносице брови, Гоголь задумчиво уставилась на кривоватый рисунок, поглаживая себя по щеке пером. — Почему этого в протоколах не было? — Я-то почём знаю, барыня? — А что Гуро? — Интересно, говорит, — затянул Яким, бросив взгляд за окно. — Да и всё, пожалуй. Ганну в театр ваш анатомический определили, на ледник хотели поначалу, да передумали: всё одно хоронить не сегодня-завтра. Николина кивнула, отложила перо и потянулась к по-прежнему стоящей на тумбочке бутылке. — Да прекратите ж вы пить, в конце-то концов! — негодующе протянул Яким, с недовольством взглянув на ополовиненную бутылку в руках Гоголь. Припомнив про «психологическое напряжение», о котором не так давно упомянул Яков Петрович, Николина также сослалась на эмоциональное потрясение, которое испытала во время убийства господином Бинхом Ганны, и сделала большой глоток из горла. Яким поморщился от подобного зрелища, словно сам выпил косушку водки за раз, но ничего не ответил.

~0~

Поездка обратно в Петербург наметилась сразу. Александр Христофорович по сравнению со своим утренним выпадом вёл себя менее враждебно, даже был мил и учтив. Причины на то были: Ганна пустилась в бега, при ней было найдено орудие убийства, а характерная в её хате «каракуля», которую Всадник оставлял на местах убийства вкупе со всем остальным говорила об одном: виновна. Отчёт для высших инстанций тоже выходил выгодный: найденный убийца оказал сопротивление при задержании и погиб. Ничего лишнего, да и подкопаться невозможно. Именно об этом сообщил господин Бинх людям из столицы, когда после всех формальностей они уселись передохнуть за одним из столиков на веранде постоялого двора. Был уже поздний вечер, ветки деревьев колыхались, ветер завывал, играя с огнями в уличных лампах. Гуро сидел, откинувшись на спинку стула, и попивал принесённый старушкой Христиной (отныне именно она была хозяйкой постоялого двора) какой-то алкогольный напиток. Из своей кружки Николина исходя из известных соображений пить не стала, потому представлений о том, что именно в них находится, не имела. Александру Христофоровичу дознаватель из Петербурга не ответил, глаза его, в свете свечей принявшие почти чёрный оттенок, задумчиво смотрели куда-то поверх кружки, отражая языки пламени. Гоголь тоже молчала, рассматривая рисунок Всадника, наскоро выведенный возле рисунка таинственного знака. Выглядело прескверно (порисовать иногда Николина хоть и любила, но не очень-то умела), хотя это не мешало рассуждать. Рассуждения, в какую бы сторону не шли, сводились к тому, что дело о Всаднике закрывать не следует: сначала необходимо было разобраться в мотивах. Ганна уехала тридцать лет назад из Диканьки, после вернулась обратно. «Сколько ж ей лет-то? — нахмурилась Гоголь, но тут же себя одёрнула. — К делу это отношения не имеет». Убийства происходили тридцать лет назад. Почему прекратились? Если подступаться с этой стороны, можно было бы и в самом деле решить, будто Ганна — Всадник. Но для окончательного утверждения этой теории необходимо было ворошить архивы тридцатилетней давности и сравнивать даты. В существовании диканьковского архива Гоголь вообще сомневалась. «Почему вернулась сейчас? И почему именно Диканька? Или прежде она убивала в других местах? Но ведь в Петербурге наверняка было бы известно и об этих убийствах». «Что, если Всадник не Ганна? Что, если Ганна просто помогала Всаднику убивать людей? Или… Нет-нет-нет, — Гоголь с тихим хлопком стукнула себя по бедру. — Что, если Ганна управляла Всадником, и это Всадник помогал ей? А если он придёт мстить?» — Предлагаю поужинать сегодня у меня, — предложил Бинх, щёлкая перчатками. Глаза его смягчились, на лице появилась такая же беззаботная улыбка, какая была там в день приезда. Гуро метнул на него задумчивый взгляд. — Да что-то как-то не хочется, — заявил он, тихо тарабаня пальцами правой руки по столешнице. — Завтра ехать в Петербург, лучше будет отдохнуть перед поездкой. Вы, Алексан Христофорч, не обижайтесь только. — Да, разумеется, — рассеянно кивнул Бинх, мигом растеряв весь настрой. С неудовольствием отметив, что так и не побывала в доме Александра Христофоровича, Николина свернула лежащий на коленях листок и сунула его в карман штанов. Отужинать у полицмейстера она была не против (как-никак интересно, каким образом обустроился этот образованный человек в селе), но одной соглашаться на это было неприличным. «Наверняка ещё и Гуро как-нибудь криво посмотрит», — заключила она и с досадой вздохнула. Вдруг в голове всплыла мысль о том, что Якова Петровича следует всеми силами убедить не покидать пока Диканьку. Не ради ужина у господина Бинха, конечно, а чтобы наверняка разобраться в деле. — Ладно, — Яков Петрович ударил перчатками о край столешницы, привлекая к себе внимание этим действием, и начал подниматься с места. — Пойду я, пожалуй. Вы, Николина Васильевна, тоже не задерживайтесь, — обратился он к Гоголь, заслужив этим её укоризненный взгляд, — а то опять будете спать всю дорогу. Я не то, чтобы против, но три дня трястись в пути, имея возможность заговорить лишь с вашим спящим телом… мне привлекательным не кажутся. И, перехватив прислонённую к столу трость, Яков Петрович направился ко входу в помещение постоялого двора. «Вот она, возможность», — пронеслось у Николины в голове. На колкости Гуро она привычно не обратила внимания. Быстро поднявшись на ноги, Николина с сожалением взглянула на Бинха и всё-таки на мгновение задержалась. — Я тоже пойду, Александр Христофорович, — скороговоркой проговорила она, пытаясь быстро подобрать нужные слова для того, чтобы не обидеть и без того обделённого судьбой человека: сослали хорошего человека, вроде бы, в Диканьку на службу. Благо, что не в Сибирь, а всё равно от мысли этой делалось тоскливо. — Извините, что всё… так… получается. Спокойной вам ночи, — добавила Гоголь и поспешила догнать Якова Петровича, прекрасно понимая, что слова нужные подобрать не очень-то получилось. С Гуро Николина поравнялась уже наверху лестницы, возле двери в свою комнату. Яков Петрович лишь мельком на неё взглянул, не удосужившись даже вежливо кинуть, и направился дальше. Николина сделала глубокий вдох, сцепила за спиной вспотевшие от волнения руки и на выдохе почти умоляюще позвала: — Яков Петрович… — Яков Петрович оглянулся, остановившись, приподнял в вопросе бровь. Николина быстро заговорила, боясь, что её перебьют: — Вы же… Вы же понимаете, что Ганна не была убийцей? У неё даже коня нет, а… рядом с местом преступления всегда видели всадника. Он на то и «Всадник», что на вороном коне. И я тоже его видела, Яков Петрович. Никаких похожих костюмов в доме Ганны не было, и она сама была, возможно, только его пособницей. Вы поэтому отказали господину Бинху в ужине? И почему вы решили уехать? Николина замолчала также резко, как и начала. Яков Петрович какое-то время сверлил задумчивым взглядом один из нескольких тускло-светящих в коридоре масляных фонарей, перебирая пальцами трость, а после вздохнул и произнёс с весьма заметной снисходительностью: — Николина Васильевна, вы не перестаёте меня удивлять. Идите спать, — мягко добавил он, — у вас был тяжёлый день сегодня. — Но, Яков Петрович!.. — Я сказал — ложитесь спать, — отрезал Яков Петрович уже более сурово. — Завтра утром мы обязательно всё обсудим. — Так мы никуда не поедем? — Идите, Николина Васильевна, — ответил Гуро, проигнорировав полный надежды вопрос. Обидчиво поджав губы, Николина быстро скользнула внутрь своей комнаты и тут же закрыла дверь на засов, чтобы не соблазниться выглянуть в коридор и сказать столичному денди что-нибудь едкое напоследок. Как можно было относиться к желанию разобраться в деле, которое сам позвал расследовать, с таким пренебрежением?! Простояв так несколько секунд, Николина обернулась лицом к тёмной комнате и, устало прикрыв глаза, оперлась спиной на холодную поверхность двери. — Долго же ты, — раздался вдруг недовольный голос. Сердце испуганно подпрыгнуло, Николина в удивлении стала осматривать комнату. Взгляд остановился на сидящей в одном единственном кресле Оксане — Николина напряглась, не зная, чего ожидать теперь. Эта встреча явно была не к добру. — Я тебя целый день жду! — Меня около часа не было! — возмущённым шёпотом ответила Николина, снимая крылатку и вешая её на гвоздь возле двери. «Лучшая защита — это нападение», — решила она и перешла в ответное наступление. — Что ты тут вообще делаешь?! Мавка ничего не ответила, лишь взглядом проводила Гоголь до кровати — Николина решила избрать тактику не замечания всей жуткости происходящего и вести себя обыденно. Стоило ей остановиться и поднять руки к пуговицам пиджака, Оксана неуловимым движением поднялась с кресла и магическим образом оказалась позади неё. Прохладные пальцы скользнули по напряжённым плечам, коснулись вздрогнувших от неожиданности ладоней. Развернувшись к утопленнице лицом, Николина удивлённо распахнула глаза. — Я без сознания лежу у двери сейчас, да? — всё также шёпотом поинтересовалась она, боясь, что кто-нибудь услышит. Мавка лукаво улыбнулась и стала подходить вплотную. Николина попятилась назад, в сторону кровати. Ещё ей не хватало физического контакта с видениями наяву. — Я помогу тебе раздеться, — доверительно сообщил заискивающий шёпот. Неестественно белые руки снова потянулись к пиджаку. Николина уперлась щиколотками в кровать — отступать назад уже было некуда, путь оставался только обратно. Николина сделала осторожный шаг вбок. Светло-голубые глаза опасливо следили за чужими действиями: Николина не знала, чего можно ожидать. — Спасибо, но я сама могу справиться, — опасливо отказалась она от столь заманчивого на первый взгляд предложения и двинулась влево, чтобы обойти незваную гостью. Предугадав действия Николины, Оксана шагнула вправо и снова преградила ей путь. Беспокойство в груди нарастало. Серый холодный палец поднялся, скользнул по её подбородку и остановился на уже приоткрытых губах, заставляя проглотить невысказанное возмущение. — Тш-ш. Николина замерла, не зная, куда себя деть. Оксана стала медленно расстёгивать её пиджак, гипнотизируя взглядом зелёно-голубых, словно вода из запруды, глаз. Болотных, очаровывающих и лишающих силы воли. Стало очень страшно. Последняя пуговица пала под натиском ловких пальцев, вещь мягко соскользнула с плеч. Поймав, мавка легко перебросила её через спинку стула. Дышать становилось труднее, тело задеревенело от напряжения и паники. Одежды становилось меньше, но лёгкие не могли насытиться воздухом, словно грудную клетку с каждым мгновением всё сильнее перетягивали корсетом. Шейный платок последовал за жилетом, мавка вытащила из-за пояса низ рубашки и потянулась к пряжке ремня. Та с тихим звоном поддалась. С пуговицами Оксана справилась быстро, стянув штаны вместе с бельём. Холодная ладонь легонько толкнула Николину в плечо, заставляя присесть на край кровати. Она поняла, что всё это время не двигалась и почти не дышала. Прервав свои действия, мавка сделала шаг назад. Николина незаметно выдохнула, хоть немного успокоившись, когда Оксана покинула её личное пространство. Не меняясь в лице, мавка взяла со стула снятую ранее одежду и, комкая её в руках, отнесла к сундуку с вещами. Откинув одной рукой тяжёлую крышку, она кинула одежду туда, а после достала ночную сорочку и, не произнеся ни слова, бросила её рядом с Николиной на кровать. Гоголь затаила дыхание, глядя на мавку исподлобья. Гадая, закончится ли всё на этом постыдном подчинении воли и раздевании. Оксана невозмутимо схватила низ её рубахи и потянула вверх, оставляя Николину совершенно обнажённой. Это было уже очень даже слишком, но все слова возмущения застревали в горле, а задеревеневшее тело не собиралось уходить подальше, к тому же клятому Гуро в комнату — мало ли, у него могли быть знания о том, как нечистой силе противостоять. Мавка подняла с кровати ночнушку и повернулась к Гоголь, её руки поднялись словно сами по себе, помогая. Прохладный шёлк заскользил по телу, мавка взяла Николину за руку и заставила подняться с кровати. — Вот и всё, — улыбнулась она, поправляя рукой растрёпанные кудри Гоголь на макушке. Николина, всё ещё не решающаяся нормально дышать, немного успокоилась, но ладонь мавки скользнула вниз по её шее и груди, а очаровывающие озёра глаз заблестели лукавыми огоньками. Снова стало не по себе. — Жаль, что ты всё-таки не парубок, — вздохнула она, кончиками пальцев проводя по талии Николины в сторону спины. Вторая серая ладонь заскользила по гладкому шёлку вверх, холодные пальцы утопленницы прошлись по ключицам и шее, приподняли заострённый подбородок. — Хотя… А какая разница? — Послушай… — хрипло начала Гоголь, чувствуя побежавшие вдоль позвоночника мурашки, но мавка усмехнулась и подалась вперёд, накрывая её губы своими. Глаза Николины в удивлении распахнулись, она стремительно отшатнулась от мавки, едва не упав на кровать. Дыхание сбилось, щёки заалели, а быстрый стук сердца отдавался в ушах. Что это только что было? Зачем? А, главное, как Николине справиться с таким? Это было не правильно, совсем не правильно! И рассказывать об этом, чтобы попросить помощи, казалось постыдным. — Да ну чего ты? — весело приподняла бровь мавка. Она естественным жестом подтолкнула Николину на кровать и нависла сверху, словно не замечая вызванного своими действиями испуга. Захотелось убежать как можно скорее, может даже спрятаться за ироничным Яковом Петровичем. Николина даже пережила бы его насмешки по поводу этого, только бы не чувствовать прикосновения мёртвых пальцев. — Хочешь же. Вижу, что хочешь. Зачем отказывать себе в удовольствии? — Ты… Николина не знала, как продолжить. «Девушка»? Так разве с мужчинами такое поведение позволительно? «Мёртвая»? Но вот она была здесь, живее всех живых. И руки её бесстыдно задирали секундами ранее надетую сорочку, царапая бёдра острыми ногтями. «Мёртвые девичьи руки», — напомнила Николина себе в очередной раз, а после с ужасом поняла, что бороться против этого не может: её тело ей словно и вовсе не принадлежало, разум застилал морок. — Я? — бровь Оксаны приподнялась, пальцы стали едва касаться ткани ночнушки. Одна из ладоней лениво очертила полушарие груди, Николина резко втянула воздух, умоляя себя как можно скорее прекратить эти непозволительные прикосновения, послать мавку обратно на запруду, из которой она сюда явилась. В конце концов, если бы только её маменька узнала, как она здесь занимается расследованиями, её немедленно бы выдали замуж за кого-нибудь, кто однозначно бы запретил ей к любым расследованиям приближаться. Другая ладонь мавки скользнула за спину Николины и потянула её вперёд, заставляя выгнуться. — Что я? Язык совершенно не слушался, а тело подводило, отзываясь на откровенные касания, словно жестокий кукловод дёргал за крепкие нити. Гоголь лишь с мольбой выдохнула чужое имя, глаза прикрылись сами собой. Чужие холодные руки задрали подол ночнушки, и прохладные пальцы заласкали рёбра и живот, поднимаясь выше. Напряжённое от ужаса тело пронзили волны наслаждения, отдаваясь сладкой негой внизу живота. Эти ощущения, неестественные и невиданные ранее, оказались настолько приятными, что на мгновение Николина даже забылась. Однако разум тут же завопил: она мёртвая, она утонула. Николина поняла: сама смерть сейчас ласкает её своими ледяными пальцами, а сделать с этим ничего не получается. С затаённым ужасом Николина осознала, что ей даже не хочется это прекращать, но навязанные чужой волей желания сейчас не должны были быть на первом месте, только не в общении с потусторонними силами. Мавка прикусила губу, склоняясь над её лицом. Растрёпанные кудри закрыли их от внешней темноты. — Тебе нравится? — лукаво поинтересовалась Оксана, кончик носа щекоткой прошёлся по линии скулы, по коже там побежали мурашки. Горячее дыхание, совсем не имеющее ничего общего с мёртвым, обдало ухо. Тело Николины само по себе выгнулось, словно пытаясь прильнуть ближе к мёртвому телу, раствориться от этих невинных прикосновений в столь порочной ситуации. Хотелось сказать, что ничего ей не нравится, повелеть отпустить и больше никогда не появляться в этой комнате, но язык подводил как и тело. — Да, — тихо ответила Николина, словно околдованная. Мавка только усмехнулась ей в шею, холодный мокрый язык и пальцы закружили оголённой по коже, вызывая сладкие волны по телу и тошноту одновременно. Николина задыхалась, хватая ртом воздух, варилась в приятных ощущениях и ужасных мыслях. Реальность ускользала, терялась среди этих прикосновений губ и пальцев. Желания, всё более откровенные, заполняли голову, но тут же вытеснялись голосом разума, вперемешку касаясь языка, но так и не слетая с него. Рассудок терялся от охватившей тело лихорадки, Николина цеплялась за Оксану с желанием оттолкнуть, но только обжигалась о её холод сильнее. Ледяные губы ласками спускались ниже, кучерявый затылок упёрся в подушку, волосы безвозвратно растрепались. На языке было сухо, хотелось воды. Ещё больше хотелось сбежать от этих касаний хоть к самому чёрту, но Николина не могла взять себя в руки. — Оксана… — надломленный шёпот прозвучал в комнате. — Я прошу тебя… «Прекрати», — отчаянно хотелось Николине закончить просьбу, но слово это застряло где-то в горле. Мавке, казалось, было всё равно, а может она понимала всё совсем не так, видела происходящее совсем по-другому и не представляла, как тяжело было противиться ей даже при всём желании. Ногти оцарапали кожу, лёгкие укусы покрыли шею и спустились вниз влажными дорожками. Ладонь заскользила по колену и ниже. Николина прикусила губу, чтобы не издать ни единого звука, на глазах навернулись слёзы от столь долгого бессилия. Вспомнилось, что за стеной находилась комната Якова Петровича — то был бы настоящий пассаж, услышь он из её комнаты стон или плач посреди ночи. Стало смешно — на Николину накатывала сильная истерика. Оксана же, словно не замечая её мучений, доводила терзаемое разумом тело до приятной неги. Николине показалось, что она вот-вот расплачется и рассмеётся одновременно, но сил не было даже на то, чтобы растянуть губы в горькой усмешке. «Мёртвая, мёртвая, мёртвая», — набатом стучало в голове, и каждая следующая мысль добивала Николину даже сильнее предыдущей. Взгляд её, до сей поры безучастно сверливший старый потолок, наткнулся на улыбку мёртвых губ, чужие волосы защекотали кожу, а после всё размылось перед глазами. Николина поняла, что всё-таки зарыдала. — Ника, ты чего это? — раздался удивлённый голос. Николина не могла даже пошевелиться, тело только дрожало от переизбытка накопившихся чувств. — Ника… — горячий шепот опалил ухо, вызывав табун мурашек. Николина прикрыла глаза, уже в который раз желая оказаться далеко. — Ника, проснись. Всхлипнув, Николина открыла глаза, всматриваясь в лицо мавки, в её наполненные блеском и волнением озёра глаз. Оксана вдруг удивлённо приподняла брови, оглянулась назад и без следа исчезла. Всё потемнело, Гоголь резко потянуло куда-то вниз, на кровать, в которой она и так лежала. Николине казалось, что она падает с огромной скоростью и никак не может остановиться, потому что падения не было вовсе. Она сделала глубокий вдох, резко принимая сидячее положение, взгляд беспорядочно забегал по освещённой утренним заревом комнате. Оксаны нигде не было, но тяжёлое дыхание давало знать, что всё случившееся происходило на само деле, во сне или реальности — не важно. Немного придя в себя, Николина поняла, что с улицы уже какое-то время раздавались непонятные трески. Постепенно до неё дошло, что свет из окна никакое и не зарево вовсе, а самый настоящий огонь. Пожар. Соскочив с кровати, Николина подбежала к окну и выглянула на улицу, молясь, чтобы её догадки не подтвердились. Но этого не случилось — полыхала хата Ганны. Лязг металла наперебой с собачьим лаем раздавался по окрестностям, раненый Тесак лежал в нескольких метрах от огня. Стена здания накренилась и с глухим стуком упала, открывая вид на происходящее внутри — там тоже уже всё объяло пламя. Глаза Николины в удивлении расширились, когда среди красно-оранжевых языков она разглядела мелькнувшее алое пальто. Сердце в испуге пропустило удар, а после взволнованно забилось. — Яков Петрович…