Гоголь. Тайна рождения

Бинх честно себе признавался, что ехать в Чёрный камень посреди ночи — самоубийство, и правильнее будет разузнать обо всём цивилизованно и спокойно. Душу грело и то, что Фандорин, явно тот ещё чистоплюй, был с ним согласен. А вот в сердцах брошенное Гоголь «трусы» самолюбие, и без того подпорченное испоганившей всю жизнь ссылкой, задело достаточно сильно. Благо, никто этого не заметил, потому что всё та же взбалмошная Гоголь не преминула возможностью громко хлопнуть исстрадавшейся дверью участка, собрав всё внимание на себе. Отослав подальше всех, в том числе и непонятно зачем мешающегося под ногами немецкого путешественника, Бинх с наигранным спокойствием вернулся к своим насущным делам: налил себе фроловской медовухи — та и в самом деле была хороша — и принялся писать отчёты, поскольку Николина Васильевна на это дело плевала с Петропавловского собора. «Писарь нашёлся», — негодовал он в сердцах, прикидывая, какие бы лучше использовать слова, чтобы обозначить отсутствие результатов как можно мягче. Они-то конечно были, да вот только мало кого интересовали, потому что убийца пойман всё ещё не был. Ближе к полуночи, когда вести работу Бинху помогали уже не солнечные лучи, а догорающие свечи, в участок постучали. Удивившись — мало ли, кого из селян нелёгкая принесла — Александр Христофорович разрешил войти. Вошёл манерный Эраст Петрович. — Чем обязан? — поинтересовался Бинх, возвращаясь к последнему отчёту. Он уже предвкушал, как закончит со всей этой бумажной волокитой и забудется пусть неспокойным, но сном, однако у Эраста Петровича на ночь возникли совершенно иные планы. В прочем, как оказалось, изменение планов постигло и Бинха. Верить в это не хотелось со всем детским отчаянием, совершенно ему не присущему, однако мысль, что Николина Васильевна снова умотала куда-то с кем-то воевать, казалась правдивей, чем мысль, что она решит подождать до утра. К тому же Фандорин выглядел необычайно взволнованным, словно о своём хладнокровии совершенно позабыл. «Бедные дети, что ж им неймётся!» — сокрушался Александр Христофорович. Оказалось, что Маса — именно так звали японского камердинера Фандорина — был отправлен узнать, не собралась ли госпожа дознавательница прибегнуть к каким-нибудь отчаянным дерзостям. Японец госпожу дознавательницу нигде не нашёл, поэтому Эраст Петрович вместе со своим неспокойным сердцем отправился справляться о ней самостоятельно. Справился — лежала Николина Васильевна у себя в кроватке и никого не желала видеть до завтра. Краснея щеками просто невероятно, Фандорин признался, что желал в этом убедиться, потому что чувствовал необъяснимую тревогу, и Николины Васильевны вполне ожидаемо в кроватке не оказалось. Отправились сразу же в шинок. Фрол был тем ещё партизаном, и от него совершенно ничего не вышло добиться. Тогда Фандорин показал себя человеком, умеющим строить логические цепи и придумывать совершенно идиотские на взгляд Александра Христофоровича планы: — Я думаю, нам следует проникнуть в Чёрный камень. Николина Васильевна явно находится т-там. Поехали тогда за маской барсука. Добираться до Манилова по такой темени — ещё и дождь начал моросить, Господи помилуй! — было мыслью просто отвратительной, но Фандорин оказался упрям ещё больше, чем буйная Гоголь, поэтому принял их перепуганный и заспанный Родион Евлампьевич в здравии не совсем здравом и с не расчёсанными бакенбардами. Тут же обнаружилось, что маска где-то затерялась, а потому одолжить он её не может. «Ну да, ну да», — ехидно прокомментировал Александр Христофорович про себя. Слово за слово, и обнаружились в усадьбе Богдан со Степаном, вхожие в бесовскую фроловскую шайку наравне с Николиной Васильевной. Раздумывая, как бы поступить, Бинх расхаживал по чужой гостиной под прицелом взглядов чувствующего себя явно не в своей тарелке бедного Манилова, сгорающего от вынужденного бессилия Фандорина, его устрашающего японца и провинившихся (сами они себя таковыми, разумеется, не считали) Богдана и Степана. — О чём вы, бестолочи, думали? — вот и всё, что Бинха интересовало. Остальную честную компанию они обнаружили уже по прибытии к Чёрному камню. Эраст Петрович с совсем уж непоколебимой уверенностью собирался ворваться в замок, но отряд фроловских завсегдатаев был готов встать намертво, лишь бы не дать этого сделать. Благо, ждать пришлось недолго — появился разряженный как Манилов Остап с маской ворона в руках. — Сан Христофорч, какая встреча, — только и сказал он, совершенно не удивившись его присутствию, а после обратился к народному отряду. — Там панночку нашу потащили во двор, щас собак спускать будут. Так что пора. После этих слов Фандорина удержать было невозможно, но Александр Христофорович сам вскочил на коня молниеносно и также помчался спасать нерадивую девчонку. Выстрелил он без раздумий, как только оценил ситуацию. Васильковые глаза встретились взглядом с его в бесстрашном удивлении. — А это входит у вас в привычку! — бодро прокомментировала Николина Васильевна. Бинх усмехнулся, вспомнив, с каким волнением впервые убил, чтобы это недоразумение продолжило дышать. Две другие собаки, заметив, что случилось с первой, заскулили и убежали вон. Бинх оглядел Гоголь ещё раз, отметил, что она уже успела отобрать у кого-то шлафрок и кинжал, а потом переключился на людей в масках и обнаружил среди них открытое и уже раненое лицо, причём знакомое. Ещё и с арбалетом. Чудесно. — Куда уж без этого, Гоголь. Так, всё. Циркус окончен. Господин путешественник, вас-то каким ветром сюда занесло? Путешественник Александра Христофоровича удивил в первую очередь отсутствием акцента, но особо сокрушаться по этому поводу Бинх не стал, заметив, что Николина Васильевна при всей этой ужасной погоде стоит в грязи совсем босоногая. Ну как есть неразумное дитё. — Я хозяин этого поместья, — представился Гофман — кажется, так его звали. Бинх соскочил с коня и поскорее отправился столичную сыщицу прикрыть, а то мало ли, решит вдруг выстрелить путешественник из своей игрушки, чем прикажете тогда Гоголь от стрел прикрываться? Он-то хоть, может, как-нибудь извернуться сумеет, да и её оттолкнёт. — И я требую, чтобы вы немедленно покинули его пределы. Вы пугаете моих гостей. Оглядеть Николину Васильевну на возможные повреждения было отложено на потом, всё-таки встретила она подкрепление достаточно бойко, потому ничего серьёзного явно не случилось. Что было удивительно, учитывая её реакцию на не особо-то разнузданную карточку ещё сегодня днём. Встав чуть впереди Гоголь, Александр Христофорович принялся думать, что же теперь делать. Отступать было поздно, хотя горе-сыщицу стоило бы немедленно умыть и спрятать под тремя одеялами. Стоящие подле ряженых мужики вид имели грозный, чтобы сдаться мирно, а Николина Васильевна дел явно успела натворить, чтобы уходить мирно самим. — Значит, это вы здесь устроили вертеп? — догадался Бинх. Теперь, раз уж вышел воевать, от пуль бежать и отнекиваться было по меньшей мере несолидно. — Что ж вам в Европах-то не хватало развлечений? Здесь я вам этого позволить не могу. — А вы не боитесь, господин Бинх? — очередные угрозы посыпались на Бинха, но он за всю жизнь наслушался их предостаточно, к тому же бояться без того ссыльному офицеру было нечего: работает в забытой Богом деревне, полной суеверных простофиль да буйных казаков, даром что хоть Тесак команды слушает. Иногда, конечно, не соглашается, но слушается. — Вы даже не представляете, какие люди состоят в нашем обществе, — о, Бинх представлял. — Им стоит только глазом моргнуть, и до конца жизни будете служить будочником на базаре, — злорадно усмехнулся Гофман. Он бы показался даже устрашающим, не пройди Александр Христофорович через самое пекло на Кавказе. И нет-с, оказалось, что бояться всё-таки было чего. — Подумайте, господин Бинх. Александр Христофорович оглянулся на Гоголь, та возмущённо прикрывала покрасневшей от холода ладошкой рот. Заметив внимание, она пристально посмотрела ему в глаза и покачала головой. — Ну что, подумали? — подстрекнул его Гофман поджать хвост и сбежать также трусливо, как сделали до этого его надрессированные псы, стоило в одного из них пустить лихую пулю. — Александр Христофорович, пожалуйста, не надо, — шепнула Гоголь. И это всё дальнейшее решило окончательно: вдруг неприятное, брошенное сгоряча и совершенно необдуманное «трусы» дало о себе знать неприятным осадком. «Думайте, Николина Васильевна, обо мне как угодно, — подумал Бинх, поворачиваясь обратно ко всей ряженой своре, свято уверенной в том, что диканьский полицмейстер сейчас позорно сбежит зализывать раны. В своих дальнейших действиях он был уверен как никогда. — Но считать меня трусом не смейте!» — Подумал, — мрачно сказал Александр Христофорович. Рука сама потянулась откинуть треуголку, он уверенно шагнул вперёд, уже на ходу вынимая саблю. Наградой стал совсем обескураженный взгляд Гофмана и пропадающая с его лица улыбка. — Александр Христофорович, родненький, що ж ви робите! — донеслось ему вслед восклицание Гоголь. Но один из мужиков, стоящих на охране шельм, уже вынул саблю и кинулся ему навстречу.

~0~

Драка началась красиво, мужики из прислуги Гофмана тут же вытащили свои сабли, и на загляденье сражающийся Александр Христофорович вместе с парой казаков из шинка в грязь лицом не ударили. Николина переживала, что Гофман сейчас начнёт стрелять из арбалета, но он лишь поджал губы, развернулся и направился в замок. Первым порывом было двинуться следом и арестовать. Однако Николина была не в силах сдвинуться с места, пока не узнает, что битва закончилась и яростно сражающийся Бинх вышел из неё без повреждений. Обернувшись, Николина нашла взглядом Эраста Петровича, удивилась стоящему рядом с ним японцу, ранее не замеченному, и тихо приказала: — За ними, у Гофмана список членов общества. Потом, не желая быть безмолвным наблюдателем, с резким «дай сюда» вытянула саблю у оставшегося стоять рядом с ней казака, явно приставленного полицмейстером. Её тут же ухватила за предплечье затянутая влажной кожей перчатки рука. — Николина Васильевна, не нужно, — сказал Эраст Петрович, слегка наклонившись. Кажется, позволять промёрзнувшей до костей начальнице ещё и сражаться холодным во всех смыслах оружием с имеющими явные преимущества мужиками он решительно не собирался. — Вы вся д-дрожите. Александр Христофорович и остальные справятся, уверяю вас. Извольте надеть моё пальто. Николина была бы рада сейчас даже кроваво-красному пальто Гуро, но жизнь рассудила иначе, и возвращение в тепло пришлось отложить: краем глаза она заметила, как Бинх открылся, отражая очередную атаку. Две сабли столкнулись, не уступая, противно заскрипели, и в этот момент один из мужиков наглым образом стал надвигаться к полицмейстеру с целью причинения явно тяжкого вреда, если не лишения жизни. — За Гофманом, Фандорин, — чётко отрезала Николина, прекрасно осознавая, что кричать под руку идея совершенно отвратительная, и рванула в самую гущу событий предотвращать ужаснейшие вещи. Опускающуюся на Бинха саблю она притормозила уже лезвием своей, чудом сумев проскочить мимо остальных в нужное место. А сражаться дальше оказалось просто и естественно, несмотря на болящие от холода руки. Повсюду звенела сталь, летели брызги дождя, насквозь промокшие кудри Николины взлетали вместе с подолом нижней сорочки, когда она отражала удары один за другим. Гоголь чувствовала, словно исполняет какой-то дикий танец. Один раз Тесак выстрелил в какого-то особо яростного прислугу, или кто они там всё-таки были. Почти под конец первую кровь пролил Бинх, поднырнув сопернику под руку и от души резанув ему по животу, а потом сразу же по спине, красиво развернувшись. Гоголь была заворожена этим, что-то первобытное поднималось из глубины души. «Дадим же волю своим диким инстинктам», — снова сказал голос Гофмана в голове, и Николина повалила на землю посмевшего исподтишка напасть на Александра Христофоровича гофманского мужика. Остриё сабли опустилось к его груди, не давая подняться на ноги — так ей когда-то давно сделал покойный Грицко. — Поздравляю, — голос Бинха приблизился со спины. На плечо по-отечески легла тяжёлая рука. — С боевым крещением. — Выходит, вы — мой крёстный отец, — хмыкнула Николина, прислушиваясь к своему телу: отголоски битвы ещё всплесками теплились в душе, холодно было уже не так сильно, но ступни и ладони словно горели огнём. Нужно было срочно спасать себя от возможной простуды или обморожения. — Пошли закрывать этот вертеп? — «Пошли»? — удивился Александр Христофорович. — Это я, Саш, на адреналине забылась, — тут же пошла на попятный Николина, но до чего сейчас казалось уместным перейти на «ты». Однако злоупотреблять добродушием и расположением господина Александра Христофоровича Бинха не следовало. — Скоро приду в себя, уж прости великодушно. — Да я, в общем-то, не против. Приказав казакам полицмейстера повязать оставшихся в живых пятерых мужиков — их однозначно ждала каторга — они с Радко и остальными направились внутрь замка. Стоило двери открыться, Николину тут же обдало тепло, ещё совсем недавно заставляющее покрываться мурашками. «Что ж, времена меняются», — прогрессивно решила она, пока Саша осматривал холл. «Александр Христофорович», — поправила себя Николина, потому как перебарщивать с фамильярностями никому было не нужно. Она ещё раз повторила про себя его полное имя, сетуя на Оксану, незаметно приучившую её к «Сашке» да «Сашеньке», и тоже огляделась, а после подавилась своими возмущениями: безбожные ироды в самом деле продолжили кутёж после того, как на их глазах девушку повели скармливать собакам. Они словно даже не поняли по словам Гофмана, что она из Петербурга и при её пропаже сюда набежит куча жандармов, а тогда плохо точно будет всем. Этих гнусных развратников просто необходимо было выстегать прутом по улицам немедленно за это сучье бездействие! — Господа, просьба всем оставаться на своих местах, пока мы тут со всем не разберёмся, — предупреждающе попросил Александр Христофорович. Бинха, разумеется, никто не послушал: все тут же засуетились, особо впечатлительные распутницы даже тихонечко взвизгнули. Обида за себя и Александра Христофоровича в душе вспыхнула невероятная. Особо не раздумывая, Гоголь выхватила у Бинха из-за пояса пистолет и выстрелила в потолок. Все мигом замерли, испуганные взгляды обратились к ней. — Повторяю в первый и последний раз: всем оставаться на своих местах, — вкрадчиво сообщила Николина, гордо задрав подбородок. Сегодня она была явно на кураже. — Именем закона, этот вертеп расформировывается. Девушкам бояться не надо, их просто вернут домой. Там вас, конечно, дряхлые старики драть не будут, но уж как-нибудь переживёте, — ехидно прищурившись, обратилась она к развратницам со всем испытываемым презрением. — Что же насчёт дряхлых стариков, то тут всё сложнее: некоторые из вас замешаны в очень нехорошем деле. Убийстве, если изволите-с. Так что будете проходить как подозреваемые, но если на вашей совести только измены бедным жёнам и игнорирование линчевания в сторону сотрудников Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, то можете сидеть смирно — некоторых из вас просто тихо разжалуют и никуда ссылать не станут. Так что в ваших же интересах помалкивать, иначе мне придётся организовывать перевозку куда-нибудь, где о ваших позорных похождениях слухи не появятся даже лет через десять. К слову, при попытке что-то сделать или кому-то пожаловаться вам же будет хуже. Николина осмотрела притихших слушателей ещё раз и с удовлетворением заметила, что дёргаться никто никуда не собирается. Потом пробежала взглядом по побелевшему от её дерзости лицу Бинха и обратилась к стоящему рядом Радко так, чтобы остальные тоже слышали: — Кто дёрнется, стреляй, — она протянула казаку пистолет Бинха. — Угроз не слушай, в случае чего достанется только мне, а я под покровительством Бенкендорфа, так что… Освободите девушек, они в подвале, и обыщите комнаты, там тоже невесть что. Эраст Петрович и его японец, стоило отдать им должное, задержали Гофмана и остальных совершенно легко, даже не запыхавшись и не испачкавшись. Как они это сделали — Николина не понимала, однако уважение к Фандорину значительно возросло, как и к его японцу. Самой же Гоголь обычно доставалось от всех, кто слышал сказанную ей фразу «вы арестованы». В порыве благодарности даже пришла мысль узнать, как японца зовут. Оказалось, тот всего лишь камердинер Эраста Петровича, а зовут его Масахиро. Гоголь поняла, что имя это мигом забудет. После задержания всех вы хоть знаете каких людей, которые глазом моргать пока не собирались, основные участники операции переместились в кабинет Гофмана. Пока Остап обыскивал всё более внимательно, Николине пришлось повоевать с Радко, заставляющим её перед допросами во что-нибудь одеться — из бабской одежды была только крестьянская, и Гоголь была уверена, что в ней она будет выглядеть не устрашающе. С другой стороны следовало бы согреться. — Что вы себе позволяете? — возмущённо поинтересовался Эраст Петрович у Радко, когда тот собрался силком стащить с неё насквозь промокший шлафрок. — Н-немедленно уберите от госпожи Гоголь руки, иначе я буду вынужден принять меры. — Пан Гоголь, не ровен час, сляжет, и даже фроловская горилка не поможет, — фыркнул совсем не впечатлённый Радко, но руки от плетёного пояса убрал. Николина мельком взглянула на перевешенную через спинку поставленного обратно кресла свитку и возвела горе очи. — Так что давай, колотовка, выбрал что получше. — Чёрт с тобой, — фыркнула Николина, сдаваясь. Свитка и в самом деле была неплохая, только допрашивать всех в шлафроке как хозяйка идеей было более соблазнительной. Ни будь Гоголь такой замёрзшей, она бы ни за что не сняла его с себя. Руки быстро развязали пояс, влажный шёлк скользнул с плеч. — Николина Васильевна! — с недовольством прокомментировал быстро среагировавший и отвернувший голову Бинх. Николина невозмутимо стала натягивать свитку через голову, даже ни на кого не посмотрев. Она была мягкой и приятной, а сорочка промокнуть успела только на подоле, поэтому тепло окутало сразу же. — Отвернитесь, если смущаетесь, Александр Христофорович, а мне уже вообще всё равно — я бегала так по всему Чёрному камню, и меня в этой сорочке только слепой ещё не видел, — откровенно призналась Николина, потянувшись за красивой юбкой, которую Радко непонятно где отрыл. Быстро помыв ноги — на сей раз Остап вывел её из кабинета — и приведя себя в порядок, Николина надела чулки и обула сапоги, красиво завязала выпрямившиеся от воды волосы, стёрла растёкшуюся под глазами сурьму и после этого уже приступила к допросу. Начала она с маскарадников (так она назвала их в своей голове), которых подозрения в убийстве не касались, чтобы как можно скорее со всем покончить. Пятнадцать чиновников сразу же были с позором отправлены вон, как только подписали нужные бумаги и едва ли не на библии признались, что просто захотелось им острых ощущений. Особое внимание было уделено Собакевичу, поскольку тот проходил подозреваемым по делу о Всаднике. Этот человек Николине проблем не доставил, как те некоторые, называвшиеся чужими именами (благо, Александр Христофорович на лицо всех знал), и в целом был удивительно обходительным и спокойным — оказалось, он, как и Данишевский, здесь просто собирал компромат, который, похоже, уже теперь был бесполезен. В итоге отпустили Собакевича без протоколов, потому что во время вытаскивания на улицу Николины он со своим хорошим другом — Чичиковым обсуждал что-то в приватной комнате. Чичикова отпустили тоже. Больше всех нервы Николине угробил губернский обер-полицмейстер — Иван Кондратьевич Шпекин. С ним пришлось знатно повозиться, потому что при виде его Бинх вытянулся по струночке и вид принял совершенно несчастный. Захотелось отправить беднягу спать крепким сном домой, перед этим напоив специальной фроловской настойкой. — Ваше превосходительство, — поздоровался Александр Христофорович. Николина на мгновение опешила, прикидывая, тайный он советник, или действительный статский. Птица явно высокого полёта, не чета всем предыдущим подозреваемым и явно нёсшая за собой проблемы. Остап склонился к ней и шепнул на ухо личность раскричавшегося превосходительства. — Что вы тут устроили? — начал он с порога, и Гоголь поняла, что действовать следует максимально жёстко и категорично, а также немного превысить свои должностные полномочия. — Что вы тут устроили, я спрашиваю?! Бинх, я тебя на Сахалин отправлю за самоуправство! — Ваше превосходительство… — Молчать! — прервал он Александра Христофоровича. Бедному офицеру доставалось из-за выходок столичной сыщицы, но спихивать на неё вину он по всей видимости не собирался, хотя стоял вместе с Фандориным в стороне, пока допрос явно вела Гоголь. — Вы по какому праву тут распускаете свой поганый язык? — с плеча рубанула Николина, переводя весь гнев и угрозы на себя. Ещё не хватало Александру Христофоровичу и в самом деле отправиться на Сахалин, ну уж нет, она стеной встанет, но Бинха обидеть не позволит. Не после того, через что они вместе прошли. К тому же, голос превосходительства показался знакомым. Увидев над воротником слегка помятой рубашки ещё не прошедший алый след от её ленты, Николина решила, что хуже уже не будет. — На Сахалин, если всё вскроется, отправитесь вы. — Это ещё что за девчонка? — недовольно крикнул Шпекин, мельком бросив на неё яростный взгляд, а после вернув его на Александра Христофоровича. Мгновение было тихо. Потом обер-полицмейстер резко развернулся обратно к Гоголь, его глаза в понимании расширились. — Ты! — Я в курсе, что это я, — не показывая волнения, съязвила сыщица. — Гоголь Николина Васильевна, если изволите. А теперь… — Да я тебя!.. — не дослушал её Иван Кондратьевич. От ярости он весь раскраснелся, ноздри его раздулись, и в целом он выглядел весьма внушающе. — После всего, что ты тут… — Довольно! — прикрикнула Николина, ударив по столу ладонью. — Я вас сюда вызвала не ради взаимных угроз и оскорблений. — Бинх! — прикрикнул Иван Кондратьевич. Николина бросила на Александра Христофоровича полный ярости взгляд, раздражаясь на Шпекина ещё больше, чем когда он пытался затащить её в постель. Какое право он имел сейчас в обход ей так грозно обращаться к полицмейстеру, оказавшемуся здесь едва ли не случайно? — Николина Васильевна, — начал Бинх немного неуверенно. У Гоголь перед глазами встала красная пелена, настолько она была в бешенстве от мысли, что Бинх сейчас скрипя зубами собирается выполнить невысказанный приказ какого-то разнузданного старика. — Молчать, — глухо сказала она и снова обернулась к Шпекину, делая себе пометку потом перед Александром Христофоровичем за это всё попросить прощения. — Прикрываться спиной ссыльного офицера вздумали? Вы ещё более омерзительны, чем кажетесь на первый взгляд. А теперь слушайте меня, — Николина даже поднялась на ноги и ещё раз ударила ладонью по столу, когда Шпекин снова открыл рот. — Я здесь действую по личному поручению графа Бенкендорфа и в интересах Российской империи, поэтому любые вопросы можете уточнять у него, с апреля этого года действительного тайного советника, если вам угодно. И ещё. Если не желаете своими глазами посмотреть на Сахалин, я советую вам усмирить свой тон и немедленно пойти вон! Вы явно виновны только в своём необузданном распутстве. На будущее: не думайте, что в этой глуши на вас управы не найдётся, Шпекин. Свободны. — Я буду жаловаться на вас, Гоголь! — уверенно заявил Иван Кондратьевич. Это было очень нежелательно, хотя Бенкендорф в приписке к повышению давал добро пользоваться всеми доступными и недоступными ей средствами, если речь шла про дело Всадника. Это дела Всадника не касалось, хотя привязать было можно — пропажа девиц, например, чем вам не Всадник. — Тогда я на вас тоже, — недобро усмехнулась Николина, чувствуя не ярость своего оппонента, но явный ужас, исходящий со стороны Бинха. — Устроим состязание, кто вперёд до Сахалина? Ставлю на вашу победу. — После того, как вы чуть не задушили меня? Это вряд ли. — А, может, вспомним об обстоятельствах? — Николина тоже повысила голос. — Губернский обер-полицмейстер чуть не изнасиловал доверенное лицо шефа жандармов и главного начальника Третьего отделения собственной его императорского Величества канцелярии при исполнении. Вы просто гордость Российской империи! Необходимые на подпись бумаги вам отправят, и если не будет ответа, то я стану действовать на вас сверху. А сейчас — пойдите вон. Задыхаясь от возмущений, Шпекин открыл рот, но после в тяжёлом для всех молчании пошёл к выходу. Звенящий яростью голос бросил: «Я вам этого так не оставлю», дверь с бешеным стуком закрылась, едва не заложив уши. Какое-то время в помещении было тихо. Николина невозмутимо поправила подол юбки, словно это не она только что угрожала Сахалином превосходительству, до чина которого ей было ещё служить и служить. Потом присела обратно на кресло. — Веди следующего, Радко, — дала она добро, но Александр Христофорович приподнял руку, останавливая казака. Николина осмотрела присутствующих: Остапу с Радко явно было побоку, они о словах Бенкендорфа слышали и держали их в строжайшем секрете. Фандорин стоял как всегда прямо, словно на построении, только руки его были сцеплены за спиной. На лице тоже было привычное спокойствие, но, присмотревшись, Николина поняла, что то трещало по швам, а наружу прорывалась встревоженность напополам с удивлением. Александр Христофорович же ничего не скрывал: он был белее мела, находился в сильном потрясении и готов был рвать и метать, лишь бы ему кто-нибудь объяснил, какого чёрта тут только что случилось. — Вы… — начал Бинх нерешительно. Николина отчётливо видела его желание узнать, слукавила ли она сейчас при разговоре со Шпекиным или удивительнейшим образом говорила правду. Прикинув, что из этого ближе, и решив, что в целом всё правда, но при этом она ой как лукавила, Гоголь небрежно дёрнула плечом. — Вы, главное, не волнуйтесь, — сказала она осторожно и тут же мысленно дала себе затрещину, потому что после этой фразы Бинх побледнел ещё сильнее. — Александр Христоф… Радко, пускай он присядет. И дай ему фляжку. Александр Христофорович, — проследив, как полицмейстер без пререканий позволяет усадить себя в кресло, Николина бросила взгляд на всё ещё сдерживающегося Фандорина и тяжело вздохнула — признаться было необходимо, иначе сердцам несведущих грозил разрыв. — Конечно же у меня нет такой власти, тут главное красиво всё подать. И уверенно. Но, уверяю, Бенкендорф меня в обиду не даст. У меня, как он выразился, carte blanche. Правда, при вопросах, касающихся дела о Всаднике… Ну, а вы мои, скажем, коллеги, и вас в обиду не дам уже я. Так что, голубчики, выдохните. Александр Христофорович — Николину вдруг посетила забавная мысль о том, что он не только тёска Бенкендорфа, но у них ещё одинаковые инициалы — опустошил фляжку Радко за раз. — Александр Христофорович, вы как? Бинх поджал губы, мотнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и только после этого кивнул. — Вы позволите? — дипломатически поинтересовался Эраст Петрович. Внимание всех было тут же отдано ему. — Я хотел бы уточнить одну деталь. Что вы планируете делать, если его превосходительство всё же решит подать жалобу? А, судя по тому, как скоро он покинул нас и в каком при этом был расположении д-духа, вероятность этого исключать не следует. — Пускай эта шельма канцелярская только попробует наябедничать, я ему устрою, — фыркнула Николина, прикидывая, какое письмо отправить графу Бенкендорфу лично в руки уже сегодня по утру. Разумеется, ускоренное всеми возможными способами, но вот текст пока был в разработке. — Проверку. Точно, прикинусь ревизором, то-то будет потеха. Ей следовало немедленно узнать что-то стоящее о Всаднике, сузить круг поиска и выдвинуть подозреваемых, один из которых точно был бы Всадником или его пособником. Иначе, благодаря сегодняшней акции и Шпекину с его угрозами, её ждала не карьера адьютантки Бенкендорфа, а карьера будочницы на базаре. На Сахалине. «Какой там, кстати, климат? В старости кости не станут скрипеть?» — В опасную игру играете, — осадил её Бинх. Николина была с этим согласна абсолютно, Степан назвал бы то, что сделала Гоголь, va banque. По-французски. «И откуда он такие слова только знает?» По-русски это тоже можно было сказать, только немного по-другому. Гоголь жёстко усмехнулась. Либо пан, либо пропал. — Жизнь сама по себе опасна, — цинично заметила она, делая вид, что не согласна, чтобы не спускать на себя всех собак. Вспомнились собаки Гофмана, бежавшие на неё совсем недавно. До чего же иронично. «На десерт» был оставлен организатор вертепа, хотя логичнее было начать именно с его персоны. Николина рассудила так: этот Гофман своим ведьмачьим голосом станет угрожать неизвестными людьми, а теперь всех из списка, кто был сегодня на собрании, они знали, поэтому угрозы были не особо действенными. Допрос, несмотря на это, не особо клеился, Гофман говорить по существу отказывался, зато сплошь и рядом посвящал Николине смелые признания. — Я уже весь вечер наблюдаю за вашей очаровательной дерзостью, и мне до безумия хочется узнать, такая же вы или наоборот безропотно послушная. В постели. — Вы м-мерзавец! — защитил её честь Эраст Петрович самым джентельменским образом. — Немедленно прекратите, в противном случае я буду вынужден вызвать вас на дуэль. — Щас бы ещё дуэль устраивать, — фыркнул Остап, а потом Радко от души саданул Гофмана своей шапкой. Николина только поджала губы и неодобрительно стрельнула в него глазами. — Его бы просто застрелить и скормить собакам. Дуэль… — Да не, к чему стрелять? — отмахнулся Радко и растянул на лице злорадную улыбку. — Просто закрыть в подвале с собаками да посмотреть, кто кого первый съест. — Уверен, эта псина всех переживёт, — хмыкнул Остап. Александр Христофорович, сидящий чуть поодаль от Гофмана, хлопнул ладонями по коленям. — Так, всё. Помыслы о линчевании отставить! Я вам этого всё равно позволить не могу. К сожалению. В итоге Гофман выдал всех членов общества, участвующих в убийстве Телятникова, но расшифровывать список так и не стал. Николина тут же поняла, что на собрании были не все, и судорожно принялась думать, что делать с возможным появлением других Шпекиных. — А вообще я удивлён, что вы сунулись в Чёрный камень, — с зевком признался Гофман, когда в окно постучали первые лучи солнца. Гоголь с досадой поняла, что все, находящиеся здесь, не спали уже вторую ночь подряд. «Хотя Гофман, может, после убийства подремал», — тут же мелькнуло в голове. — Знаете, это было одной из двух моих ошибок — я вас недооценил. А ещё не избавился от тела сапожника — это самая главная ошибка, с которой всё началось. — Ваша главная ошибка в другом, яхонтовый мой, — устало усмехнулась Николина, подняв взгляд со списка на хозяина кресла, в котором она так уютно расположилась. Гофман приподнял бровь. — Вы показались находящимся у вас на крючке господам без маски. Оставшиеся инкогнито вряд ли захотят огласки, а всем, кто был сегодня здесь, известно ваше лицо и имя. Николина виновато пожала плечами и вдруг сравнила себя с Гуро во время их знакомства — тот тоже театральничал как ребёнок, когда облачал того кучера, убившего Аташинскую. Мигом вспомнились и все его нелицеприятные рассказы. — Выводы делайте сами, я только дам небольшую подсказку: вам конец. Мы-то мало что с иностранным подданным можем сделать, это правда. Но вас ждёт не каторга, нет. Вас просто закопают на чьём-нибудь дворе или скормят свиньям. Со мной как-то за обедом Яков Петрович поделился, что они сжирают людей вместе с костями. Эраст Петрович нахмурился и отвёл задумчивый взгляд в окно, Николине подумалось, что информацию о содержании бесед Гуро за столом ему слышать было не особо приятно. Гофман после её слов принял вид совсем напряжённый. — Ну что ж, на этом всё, господа, — легко сообщила Николина. Стукнув ладонями по подлокотникам, она поднялась на ноги и стала скручивать список. — Дело о Телятникове объявляю закрытым, господина Гофмана передаю в руки правосудия, то бишь вам, Александр Христофорович, вы уж его по всей форме… оформите. Остальные пусть дальше всё доделывают, а мне нужно отправить отчёт Александру Христофоровичу. Не вам, господин Бинх, а графу Бенкендорфу. Эраст Петрович… — Николина посмотрела на своего помощника и отметила, что он выглядит немного помято. Это было не так катастрофично, как у Бинха или неё, но сам факт того, что Фандорин помят, казался удивительным и не правильным. — Вас тоже больше не смею задерживать.