Гоголь. Тайна рождения

Оценив ситуацию, Николина испытала высшую степень неприятного удивления, не обнаружив в участке нужных ей людей, но зато застав подобный произвол. Душегуб, хоть и ведьмовской, оценил ситуацию не менее быстро и дёрнулся в её сторону, но мигом замер, когда Гоголь слитным неуловимым движением приняла нужную для защиты позу, выставив перед собой уверенно зажатый в руках кинжал. — Что вы делаете?! — воскликнула Гоголь, удивлённо приподняв брови. Преступник, оставивший кол в Ульяне и тоже повернувшийся для нападения, с интересом уставился на её оружие. — Откуда у вас этот кинжал? — спросил он с подозрением. Его худое, узкое лицо ещё больше вытянулось от удивления. У Николины перед глазами возник образ Басаврюка, поначалу человеческий, а после бесовской. Уже готовый сорваться с языка ответ повис в воздухе напряжённым молчанием. Вдруг в полной мере вернулось негодование из-за происходящей ситуации, и Николина едва не подавилась воздухом. — Что?.. Это я сейчас задаю вопросы! — разозлилась она, брови напряжённо свелись на переносице, голос зазвучал нотками праведного гнева. — Кто вы, чёрт возьми?! Вы что, её убили? — Моё имя — Хома Брут, — послушно представился преступник, а после без зазрения совести наглейшим образом отвернулся от неё и стал рыться в сумке, которую Николина прежде не заметила. — По образованию богослов, по призванию экзорцист. Я призван в церковные ряды бороться с нечистью. А ведьму так просто не убьёшь, да и она мне нужна пока. — Немедленно!.. — вспыхнула Гоголь, наблюдая за тем, как этот Хома Брут, экзорцист и богослов, запрятывает в свою сумку окровавленный кол. — Немедленно идите за решётку! Вы арестованы именем закона. Да вы!.. Да вы напали на представителей правопорядка при исполнении, вас как минимум каторга ждёт! — Сейчас мне нужно уничтожить Вия, — не согласился Брут. — Кого? — недоумённо поинтересовалась дознавательница, плохо представляя, что ей с этим сумасшедшим делать. С другой стороны, этот экзорцист и богослов прекрасно знал, кем является Ульяна. Но в самом-то деле! — Это подземный демон, он силу даёт всякой нечисти. Я уже не первый год за ним охоту веду. А Ульяна сильная ведьма, он появится, если она позовёт. — Откуда он… — начала было Николина, а после представила, что бы на её месте сделал Александр Христофорович: уж он бы точно этого душегуба пристрелил без всяких разборов, и выяснять ничего не стал. Необходимо было срочно сориентироваться в ситуации и арестовать этого сказочника со всякими его Виями, а после передать в руки начальнику местной полиции. — Что за бред ты тут мне несёшь?! Ну-ка быстро за решётку! — Ты должна мне помочь, Тёмная, — сказал Брут, словно её приказов и вовсе не услышал. Закинув сумку на плечо, он обернулся обратно к умерщвлённой Ульяне и принялся поднимать её на руки. Гоголь опешила совершенно, в том числе и из-за обращения. Она вот так жила, значит, всю свою жизнь в неведении, а он с первого взгляда её уже Тёмной называет? Как есть — чертовщина. — Я… Да ни в жизнь, немедленно за решётку! — Чтобы она стала помогать преступнику?! Щас, штаны только подтянет, даром, что на ней юбка. — Вы что, собираетесь нести этот труп на руках?! Спустя пару минут Николина негодовала ещё больше, то и дело придерживая подол и едва поспевая за странным экзорцистом и богословом. Лежащие у участка казаки были потерянными, и то, как они проскочили мимо, вряд ли сумели разглядеть. Гоголь лишь успела отметить, что их жизням ничего не угрожает, и продолжила слежку за непонятным ей субъектом Хомой Брутом. — Если Бинх узнает, что я не в постели, он меня на клочки порвёт! — ворчала она скорее для себя. При неблагоприятном исходе, Николина знала, она не сможет толком ответить своим коллегам, почему так и не задержала этого экзорциста. Для себя Гоголь, разумеется, прекрасно осознавала: Хома Брут как-то понял, что она Тёмная, и ей хотелось узнать, как с этим вообще теперь жить. Что вообще она может, будучи Тёмной? Образованный в этом аспекте богослов мог ей пригодиться. — Я сейчас подвожу абсолютно всех! Богослов был на удивление невозмутимым и на её восклицания либо не обращал внимания, либо отвечал цитированием какого-нибудь стиха из какого-нибудь священного писания. Веру Николина уважала всем сердцем, но последние события ей раз за разом утверждали, что она вся полностью пришла в этот мир от какого-нибудь лукавого, даром что видит нечисть и живой выпутывается из всяких передряг, чего стоила та петля из колодца крови. В лесу завыли волки, кажется, что целой стаей. Николина огляделась и поняла, что все казаки почему-то где-то в другой стороне села, а здесь все хаты совершенно тёмные, освещаемые только ярким белым светом луны. «Наверное, просматривают северную часть, — подумала она. — Умно, но вдруг Всадник решит обогнуть?» — Ты со своим Вием здесь совсем не вовремя, — пожаловалась Николина в очередной раз. — У нас тут девок рубят по праздникам, а завтра аккурат ночь на праздник. Все ловят нечисть баще твоего Вия, Всадника! Нам вообще не до тебя! Не мог через пару деньков прийти? Хома ответил ей очередным стихом, вникать в смысл которого Гоголь яростно не желала. Однако она уловила что-то про пути Господня и их неисповедимость. Николина тихо рыкнула и, ухватив богослова за локоть, развернула к себе. Висящая на его плече мешком Ульяна легонько хлестнула её по руке своими волосами. — За свои действия изволь отвечать сам, — гневно выдала Гоголь. — Ещё одна цитата, и я убью тебя на месте, если ты не развернёшься обратно в участок! Я не шучу. Хома приоткрыл рот, но тонкие губы так ничего и не выдали. С нарастающим в груди зудящим чувством раздражения Николина поняла, что едва не получила в лоб очередным стихом. — Говоришь, нечисть? Поможешь мне с Вием, я помогу тебе со Всадником. Как только появилась ещё одна причина идти следом за этим странным экзорцистом, Николина слегка поуспокоилась, но залаявшие едва ли не по всей округе собаки снова подкинули дров в костёр раздражения, охвативший всё тело. Постепенно накапливающаяся тревога и усиливающееся желание кого-нибудь застрелить капали на самое темечко, язык жгло от яда, который хотелось обернуть в слова и немедленно в кого-нибудь прыснуть. Гоголь понимала Александра Христофоровича как никогда. — Ты преступник, я сейчас совершаю должностное преступление, — заявила Николина бессмысленным образом и тяжело вздохнула, устремив взгляд в сторону стоящей на самом отшибе церкви. С высоким деревянным сводом, она вся почернела, выглядела ветхо и заброшенно. Пройдя мимо кладбища с такими же черными в лунном свете крестами, Николина заметила на них бархатный мох. Подул сильный ветер, остужая её недовольство, закаркали откуда-то из леса вороны. Свет вокруг стал приглушаться, белёсые глаза посмотрели наверх — луну частично перекрыли грозные чёрные тучи. Затевалось явно что-то недоброе. Изнутри церковь казалась ещё более мрачной, чем снаружи: лунный свет, пробивавшийся из окон, выхватывал высокий стол для покойников, освещал карнизы, отделяющий часть церкви старинный иконостас, несколько лавок вдоль стен и висевшие по стенам иконы. По центру находился старенький, как и всё вокруг, низенький аналой, а углы церкви были окутаны зловещим мраком. Хома положил свою ношу на стол, кинул сумку у аналоя, закрыл изнутри дверь и принялся задвигать окна ставнями. Ноги сами повели Николину к сумке, в самый центр обветшалой церкви. — Эта миссия очень опасна, я должен предупредить, — сказал Хома, закрывая очередную створку и опуская крючок. — В прошлый раз, когда я поймал его, всё закончилось этим. Обернувшись к Николине, Хома Брут дважды ударил по одной из своих рук. Звук был очень странным, словно стучишь по дереву, и Гоголь вдруг поняла, что так и есть: одна из рук экзорциста была деревянной, однако при этом спокойно двигалась, словно живая. Чтобы не опускать нелестных ехидных комментариев, вроде «а раньше, милостивый государь, ты сказать не мог?», она поинтересовалась, откуда у него такая интересная конечность. Оказалось, её сделал один умелец в Киево-Печерской лавре. — Почему в прошлый раз ничего не вышло? — спросила Николина, не отрывая взгляда от суетящегося, словно белка богослова. Закрыв всё, до чего смог дотянуться, он вернулся к сумке, достал оттуда что-то белое и принялся чертить вокруг аналоя большой круг, пачкая известью ветхие чёрные половицы. Мысль о язычестве посетила почти сразу, но высказывать её Николина не стала. — И вы не боитесь лишиться чего ещё? А как же я?! А почему вы думаете, что сейчас всё выйдет? — Нечисть вам благоволит, — спокойно сообщил Хома, закинув кусок извести обратно в сумку. Потом его руки выудили оттуда книгу, нет, огромный фолиант, развернули его и положили сверху на аналой. — Нашёл я одно заклинание, оно-то и одно может уничтожить Вия. — Чем же ты пытался раньше? — нервно спросила Гоголь, но ответ особо не ждала: глаза её задумчиво прослеживали линию круга, очерченную возле них. Она даже не замечала, как скачет с «ты» на «вы». Так и не ответив, Хома Брут внимательно посмотрел на неё, перевёл взгляд на Ульяну и присел прямо на пол. Николина удивлённо приподняла брови. — Садитесь, — предложил он. — Теперь придётся ждать ведьминого часа. — Это какого такого «ведьминского»? — удивилась Гоголь. До трёх часов ночи ждать было не так уж и долго, но Гоголь успела раздражиться и успокоиться за это время несколько раз, походить в кругу, полистать священный фолиант Брута, поковырять носком сапога половицы, изучить большинство икон на стенах и посчитать их. Потом Николина всё-таки присела возле Хомы и поразмышляла над тем, состоится ли завтра тренировка, или она настолько устанет, что будет готова только умереть. Потом Николина всё-таки немного поспала, сморённая вынужденным бездействием, хотя делать этого в присутствии малознакомого мужчины, у которого в дорожной сумке ещё и лежал окровавленный кол, по-хорошему не следовало. Проснувшись, Гоголь обнаружила свою голову на его плече и мигом отодвинулась, а после начала изучать территорию церкви ещё раз, чтобы отвлечься и больше не спать. Они находились под огромным ветхим сводом, лунный свет пробивался из маленьких верхних окошек, оседал кривыми светящимися пятнами на ветхих чёрных стенах, создавая естественное, но приглушённое освещение. Дождь лил всё это время. Молчание между Николиной и Брутом не было напряжённым, несмотря на лежащий в небольшом отдалении труп Ульяны. Задумчиво Гоголь посматривала то на него, то на закрытую дверь церкви, пальцы стянули подаренное Алексеем кольцо и принялись по введённому недавно обыкновению крутить его в пальцах. — Вы сказали, что ведьм не так просто убить, — нарушила, наконец, молчание Гоголь и опустила на кольцо взгляд. Ганна ведь тоже была ведьмой, выходит, она вполне могла прорыть могилу и сбежать? Но Ульяна стала служить Всаднику после её смерти. — Это получается, что Ульяна ещё жива? После кола в сердце? А если бы ей выстрелили в голову? — Душа Ульяны упокоится с первыми петухами, — монотонно поведал Брут, повернувшись к ней лицом. Николина так и чувствовала на себе удивлённый, изучающий взгляд. Никак, не ожидал от юной барышни богослов подобных вопросов? А, может, прикидывал, насколько она опасна, Тёмная? — От потери головы она бы не выжила, прожила бы около минуты, если сильная. А так пули ведьмам нипочём. Только серебряные. — А оживить её можно? — Можно, да я не стану, — всё также монотонно выдал Хома, своим взглядом просверливая ней уже которую дыру, на сей раз на руках. Кольцо в пальцах замерло, Николина устало вздохнула: по крайней мере, она теперь знала, как можно в случае чего обезвредить Алексея. Делать этого не хотелось, и она искренне надеялась, что Всадником он не является. — Нам это делать запрещено. — Колдунов всё это тоже касается? — решила уточнить Николина, выдавая себя с потрохами. Чтобы хоть как-то отвлечься, она отвернулась и задумчиво принялась ковырять ногтём ветхую половицу. — Да, — ответил Хома. Потом какое-то время они сидели в молчании. От богослова повеяло нерешительностью, словно он собирался что-то сказать или спросить о чём-то, но всё никак не решался этого произнести. Помогать экзорцисту Николина не собиралась, задумавшись о своём. — Скажите, а не приключается ли с вами иногда что-нибудь непонятное? — всё-таки решился Хома. Его голова наклонилась вперёд, к его сложенным накрест ногам, он словно нагнулся, чтобы внимательней сверлить взглядом её лицо. — Диковинные сны или виденья? — Я их почти не помню, эти сны, — честно призналась Гоголь, решив, что он всё равно богослов, хоть и убил ведьму. Наполовину. К тому же разбирается во всём этом и, может, чего подскажет. Она вспомнила свои частые обмороки в самом начале карьеры и удивилась, что сейчас их больше нет. — Раньше были обмороки с видениями на местах преступлений, а как приехала в Диканьку, стало спокойно. Должно быть, привыкла. — Должно быть, до Диканьки как-то ограничивали себя, — не согласился Брут. Николина с удивлением поняла, что он прав: в Петербурге она контролировала каждое своё слово и движение, была в постоянном напряжении и даже боялась смотреть людям в глаза, чтобы себя не выдать. Здесь такого не было: казаки знали, кто она есть, все селяне поддерживали «конспирацию», были приветливы и снисходительны, даже Александр Христофорович путём долгих уверений стал принимать её не только как ходячее недоразумение, но и как человека, с которым можно выпить и обсудить детали важнейшего дела. — Сдаётся мне, ваша тёмная сила нам сегодня ночью может пригодиться. — Каким образом? — удивилась Николина. — Нужно будет упасть в обморок? Я это и без тёмной силы бы смогла. И что это вообще за сила такая? Видеть всякую нечисть? Постойте, вы что, не сможете её видеть?! И как вы вообще поняли, что я — Тёмная? — Сила ваша не только зрение и предвидение, это мощная энергия, и идёт она от самого вашего сердца, — монотонно сообщил Брут. Николина удивилась, как можно сообщать подобные вещи таким равнодушным голосом. — Вам только стоит научиться ей пользоваться, и тогда вы сможете даже подчинять себе нечисть. Если у меня не выйдет уничтожить Вия, то ваш голос, читающий заклинание, его точно погубит. — Надеюсь, что вы справитесь, — подвела Николина итог, прикидывая, хочет ли она научиться управлять нечистью. «Если только повелеть ей держаться подальше от меня, тогда да», — мрачно заключила она, сетуя на свою горячую голову. И что ей в хате Бинха не сиделось? Уютная ведь хата! Они сидели на холодном полу ещё некоторое время, слушая барабанную дробь дождя и раскаты грома на улице. Ставшая оплотом спокойствия церковь в какой-то миг пришла в движение, мрачная тревожная атмосфера медленными щупальцами поползла из тёмных углов к центру, в сторону защищающего их с Хомой круга. Экзорцист, почти всё это время сидевший без движения, поднялся на ноги и бросился к аналою. Проводив его взглядом, Николина равнодушно уставилась на тело Ульяны, а после подскочила так резво, словно её ошпарили кипятком — ведьма сидела. Голос Хомы тихо произнёс: — Да выживет каждый из нас, несмотря ни на что, — а после разрезал церковную тишину громким густым басом, читающим слова на совершенно неизвестном Николине языке. Молчаливые стены не издавали эха, и только чёткие слова, похожие на молитву или заклинание, слышались в этой мёртвой тишине. Ульяна поднялась со своего места и принялась ходить по церкви, выставив перед собой руки. Лицо её больше не было лицом Ульяны, оно осунулось и посинело, мёртвые глаза смотрели безумно и яростно: она явно была недовольна тем, что ей проткнули сердце. Николина почувствовала странную дикость вокруг, возникло ощущение, что она и прежде испытывала такое. Осторожно подойдя к Бруту, она заглянула ему через плечо и увидела что-то, похожее на немецкие буквы. Но слова явно были не на нём. «Дадим же волю своим диким инстинктам», — вдруг сказал в голове голос Августа Гофмана. И Николина поняла, что творится что-то совершенно животное. В какой-то момент к голосу Брута, одиноко звучавшему в церкви, присоединилось хриплое клокотание. Вздрогнув, Николина обернулась к Ульяне: её мёртвые губы шевелились, выговаривая что-то не воспринимаемое. По коже побежали мурашки, почувствовалось что-то страшное и первобытное, откуда-то подул ветер, потянуло серой и гниющей тиной. Сверху, за окнами высокого свода, находящегося прямо над ними, грянул удар грома: он просто разорвал скрытое хилыми досками небо. По крыше хлёстко застучал прежде унылый дождь. Порыв ветра, взявшийся неизвестно откуда, пошёл по полу пробирающим сквозняком, затряслись ставни на окнах, отовсюду послышались громкие стуки и шкрябание, дверь сумасшедше задёргалась, словно кто-то хотел пробраться внутрь запертой со всех сторон церкви. Пальцы Николины в порыве испуга вцепились в балахон экзорциста, но он невозмутимо продолжал читать свои нерусские письмена. Ульяна, ни жива ни мертва, взмахнула своей посиневшей иссохшей рукой, и тут случилось нечто совершенно жуткое. Гоголь от испытываемого ей первобытного страха даже не смогла зажмурить глаза, а лишь застыла в оцепенении, защищённая жалким кругом извести на чудом не подгнивающем полу и ощущением старой грубой ткани чужого балахона, зажатой вспотевшей ладонью. От взмаха мёртвой руки поднялся огромный вихрь, кудри Николины вторили ему, поднявшись в воздух с облепившим ноги подолом юбки, на секунду зашелестела бумага, но рука Хомы Брута дёрнулась, зажимая страницы, и это прекратилось. Его чёткий голос оглушающе отдавался в ушах, словно тревожный бой колоколов. Со стен с громким стуком попадали почти все иконы, душа в груди Николины замерла от пробирающего до дрожи ледяного ужаса. А после дверь сорвалась с петель. Николина вздрогнула от этого деревянного треска, ещё сильнее вцепилась в чужой балахон, на этот раз двумя руками. Послышался шуршащий шорох крыльев, и на стенах стали появляться уродливые тени, Николина услышала запах серы и гниющей тины в разы сильней, и тут же неисчислимая толпа чудовищ ворвалась в церковь, заполоняя всё вокруг. В горле застрял испуганный крик. «Поседею, прям как Эраст Петрович», — вдруг поняла Николина со всей ясностью. Даже Всадник не был так страшен в ночь их последней встречи, как эти несметные вихри теней и изуродованных тел, ярко демонстрирующих покойников из некоторых рассказов Гуро, разве что эти были в разы страшнее. Всё летало вокруг них с Хомой, повсюду всё скрежетало и скрипело, по полу расстелился непроглядный туман, но в языческом кругу из извести всё было спокойно. Всё, кроме отчаянно бьющегося в груди Николины сердца. Нечисть бесновалась, мелькали крылья и хвосты, запах тины проникал глубоко в лёгкие, и в какой-то момент васильковые глаза разглядели среди этого безумия знакомые черты лица, раздувшегося и розовато-красного, с уродливыми белыми глазами. В ужасе Николина отшатнулась и едва не сбила стоящего рядом богослова вместе с аналоем. Это было лицо Оксаны, утонувшей тридцать лет назад. «Я же спала с ней в одной постели!» — поняла вдруг Николина и едва не лишилась чувств. «Из-за её водяного я могла стать такой же!» — добивала себя Гоголь ужасными осознаниями. Ну нет, вся эта нечисть не посмеет до неё добраться! Кольцо на пальце, подаренное Алексеем, вдруг заискрило, наполняя тело приятным теплом, белый свет луны на мгновение перекрыл вспыхнувший изумрудный, и всякая нечисть разлетелась по сторонам, с холодящими душу глухими стуками и криками побилась о стены, остававшиеся висеть иконы рухнули вниз. С рокочущим на улице громом раскололся и медленно упал на пол иконостас, вызывая громкий трещащий звук, пробивая дряхлый пол, сваливая престол и алтарь набок, кроша их под своим весом. Звонко разбились и полетели вниз стёкла верхних окон. Подняв голову, Николина расширившимися глазами наблюдала, как громадные и мелкие острые осколки быстро опускались вниз, словно тянувшись к ней поблёскивающими от света луны концами. Голос экзорциста внезапно стих. Гоголь пришла в себя, поняв это, но сделать ничего не успела: только начавшие подниматься руки перехватили, перед глазами всё размылось, тело понесло куда-то вниз. Левый локоть больно ударился о пол, а после над ней нависло что-то чёрное, пахнущее по́том и сладковато-затхлым ладаном. Стёкла звонко бились вокруг в мелкие осколки, нечисть с ещё большим шумом приходила в себя, острия впивались в половицы, разбитые иконы или крошились в мелкую крошку. Заслонивший её богослов дёрнулся, словно в него тоже попал осколок, но не издал ни единого звука. Капли дождя стали ударять следом через раз, как из забитого сита, продолжая тарабанить по деревянной крыше. Со свистом рассекающий воздух большой осколок, размером где-то с голову, пролетел совсем рядом, и в ужасе дознавательница подумала, что Хома мог остаться сейчас без мозгов. И что бы она тогда тут одна делала в этом пристанище всей нечисти? В, Господи прости, церкви! Николина задрала голову посмотреть на этот осколок и ужаснулась в который раз за ночь: он грозно и уверенно торчал среди её чёрных волос, на середине разрубивший совершенно белую прядь. Хома завалился на бок, открывая её лунному свету и мелким проворным каплям дождя, когда падение осколков прекратилось. Плюнув на причёску, Гоголь развернулась, словно какое-то упавшее животное, и подползла к экзорцисту, не собирающемуся подниматься и читать дальше. Она заглянула ему за спину: оттуда торчал не большой, но внушительный осколок. Ладони потянулись прикрыть ахнувший от испуга рот, и Николина едва не упала, чудом удержавшись одной рукой. — Хома! — отчаянно позвала она, вглядываясь в неестественно смиренное лицо. Такое выражение Гоголь видела у папеньки перед смертью и ненавидела всей душой, а в данной ситуации ещё и пугалась: умрёт, как есть умрёт ведь с таким жалким видом. — Ты обещал ведь, обещал помочь со Всадником! Рука потянулась вытащить злополучный осколок, но её перехватила взметнувшаяся вверх грубая мозолистая ладонь. Хома покачал головой. Гоголь открыла рот для возмущений, но вдруг поднялся дикий визг: нечисть яростно кружила вокруг них, вызывая вихри и сквозняки, заставляя деревянную церковь скрипеть и трещать от их необъемлемого напора. Николина уселась перед Брутом на колени и прикрыла руками уши. — Приведите мне Вия! — раздались слова Ульяны среди всего этого хаоса. И резко всё затихло, остался только звук тарабанящего по крыше дождя. Где-то снаружи снова завыли волки, заскулили собаки, церковь осветила белая вспышка молнии, попавшая в землю прямо перед вырванными дверьми. — Читай, — сказал Николине Хома. На его открывшихся губах алым блеснуло что-то мокрое. Молниеносно поднявшись на ноги, надворная советница прикрыла ладонями рот, глаза потеплели от влаги и размыли образ умирающего богослова перед ней. — Что?! Я даже не знаю этого языка, — отчаянно заявила она. — Это тёмная латынь, язык заклинаний, — объяснил ей Брут. — Ну конечно, теперь я прекрасно знаю, как это читать! — крикнула Николина, тыльная сторона ладони яростно стёрла с глаз слёзы. Где-то далеко за церковью что-то громко разорвалось, словно очередной раскат грома. Но это был не он. Едва уловимые тяжёлые шаги чего-то огромного ощущались как быстро приближающаяся неминуемая смерть. На окровавленного, взъерошенного как побитый воробей экзорциста под эти звуки смотреть было невыносимо, но едва ли ситуация требовала от Николины возможного. — А ну, немедленно поднимайся! Это ты заварил эту всю кашу, а теперь собрался здесь помереть? Экий защитник! Хома промолчал, зато закаркала где-то над церковью целая стая ворон. Николина рванула к упавшему на пол аналою и подняла книгу. Белёсые глаза умоляюще посмотрели на Хому, голос сам собой выдал следующую фразу: «Давайте, я вам её подам?» Но окровавленные губы Хомы только тихо прошептали о конце книги. Пальцы ошалело стали перебирать чудом не порезанный стеклом фолиант. Вдруг сверкнула ещё одна молния, она была совсем близко. Ливень забил ещё более отчаянно, потрескались стены, разбитый престол окружила пыль и неестественная темнота. Николина боялась двигаться. Тихое нечто остановилось, подойдя к церкви. Молния и гром ударили ещё раз, после послышался очередной громкий треск — кажется, проломилась стена. И снова стало неестественно тихо, замолчали даже вороны. В этой тишине раздался пробирающий душу низкий утробный рык, он перекатывался на чьём-то языке. Затхлый, гнилой запах наполнил церковь, и Николина поняла: это дыхание смерти. Ударила молния, осветив что-то невероятно огромное, блеснуло в углу церкви что-то большое и металлическое. «Голова», — с ужасом поняла Гоголь, у Вия в самом деле была железная голова. Она опустила взгляд на пол, и он тут же зацепился за белеющую среди чёрных досок прядь. Вспомнив, что некоторые её пряди уже поседели, сыщица испугалась ещё сильнее, решив, что от страха может поседеть до конца. Грозные шаги снова раздались, на сей раз по полу церкви. Николина это увидела. Под громадными ногами, похожими на толстые стволы деревьев, страдающе трещали половицы, глухо с Вия падали чёрные ошмётки земли, ударяясь об пол. Гоголь показался этот звук знакомым, так ударялись горстки земли о гроб её покойного папеньки пару лет назад. Тени заметались пуще прежнего, развизжались и стали лупить стены и разломанные иконы своими хвостами, только некоторые поддерживали Вия за большие руки, помогая идти в их с Хомой сторону. Гоголь надела кольцо Алексея на верхнюю фалангу большого пальца, ладонь вокруг него сжалась в кулак, ощутилось успокаивающее тепло металла. Глаза поднялись вверх, пытаясь разглядеть мрачно блестящее лицо, Николина вдруг поняла, что то прикрыто длиннющими веками, волочащимися по самому полу. — Не смотри ему в глаза, — услышала она слабый голос Хомы и тут же отвернулась, взгляд заметался по неизвестным словам на последней странице. Дикое, невменяемое желание посетило голову: поглядеть на глаза Вия хотя бы одним глазком, но они пока всё равно были скрыты за отвисшими веками. Брут словно услышал её мысли. — Не думай о них, не смотри. Читай, просто читай. — Заткнись! — рявкнула Николина недовольно, ощутив, как кожу лица уже успели неприятно стянуть дорожки высохших слёз. Ещё Хома будет тратить силы на то, чтобы сказать ей очевидное! Она же не ребёнок, запрещать ей что-то по несколько раз. Не смотреть, так не смотреть. — Поднимите мне веки, — приказал пробирающий глухой, словно подземный голос. Он разнёсся по всей церкви, снова подул ветер, но ужасно противный, глаза заслезились от запаха. «Не смотреть, не смотреть», — повторяла себе Гоголь как мантру. Нечисть кинулась исполнять приказ, и в церкви всё вдруг посветлело, словно разгорелся огромный костёр. «У него в глазах пламя», — решила Николина, желание посмотреть сделалось невероятным, и она прикрыла свои глаза рукой, оставляя лишь обзор для зажатой в другой руке книги. Для удобства Николина присела на пол возле Брута, положила книгу перед собой на колени и принялась всеми силами думать о написанных острым неровным почерком совсем недавно словах. Там было всего две строчки, но как правильно произнести их не было ни малейшего понятия. Проглотив застрявший в горле ком, она мельком посмотрела на Хому. Его глаза, серые и такие же незаметные, как и он весь в своём богословском одеянии, смотрели на неё пристально, с леденящей душу верой. Они были такими ясными и блестящими, словно умирать он и вовсе не собирался. Тонкие окровавленные губы беззвучно шептали молитвы, в дрожащих руках тряслись деревянные чётки, прежде висевшие на запястье. Со всей старательностью Николина прочитала заклинание против подземного демона, но ничего не произошло: всюду по-прежнему летали тени, шуршали крылья и трещали исстрадавшиеся доски. Только круг извести защищал Николину и медленно умирающего Хому от всей этой бесовщины, но даже этот круг не мог перекрыть дорогу едким противным запахам, тянущимся, казалось, из самой преисподней. Гоголь прочитала заклинание ещё раз, а после немного по-другому. И ещё раз, и ещё, всячески изменяя неправильно произносимые по её мнению слова. Паника застилала глаза, руки дрожали, а летающая вокруг нечисть пыталась добраться до неё и богослова. В какой-то момент Николина отчаянно его позвала, он наверняка знал, как говорить на этой чёртовой тёмной латыни правильно, но Хома молча лежал, а веки его, в отличие от освещающих всё век Вия были закрыты, светлые ресницы едва подрагивали — он был ещё жив. Православный крест от чёток лежал на его бледной раскрытой ладони. Николина рассерженно стёрла снова выступившие на глазах слёзы и произнесла заклинание на новый лад. На секунду все вдруг стихли, а после нечисть заметалась во все свои силы с немыслимой прежде яростью. Испуганно Николина откинула книгу, подняла взгляд и увидела. Жар, доселе не чувствовавшийся, опалил лицо, за отвратительными веками, в глубоких глазницах разгорался дикий огонь, скрытый словно за блестящим прозрачным стеклом, зазывающий в себя, а вокруг пламени светилась огромная радужка, испещрённая узорами, словно складками маленьких гор, спрятанных под ровной гладкой водой. Треск такой громкий, точно раскатистый гром, раздался в церкви, разрывая слух, и Николина зажмурилась, зажимая уши руками. Посыпалась земля большими клочками, ударяясь о пол, Гоголь пересилила себя и взглянула на то, что происходит: Вий разваливался на глазах, превращаясь в огромную кучу земли, стали вздыматься кверху плотные клубы пыли, а нечисть в страхе засуетилась по разгромленной церкви. И тут издали раздался крик петуха. Все засуетились, закричали ещё громче и бросились кто куда, громя на пути стены и выламывая ещё оставшиеся на месте рамы и карнизы. Гоголь выловила взглядом мёртвую, всю посиневшую Ульяну: та издала нечеловеческий вопль и рухнула на пол. А следом упала и сама Николина, разом вдруг потеряв зрение и все силы. Появилась головная боль. Порыв ветра, ворвавшийся снаружи, принёс морозную утреннюю свежесть, разгоняя трупный смрад. Луч солнца мелькнул сквозь выломанную дверь, лизнув прикрывшиеся веки. А после всё вокруг окутала темнота.

~0~

Пахло елью. Густой и сумрачный лес окружал Николину. Вспомнив, где она только что находилась, дознавательница поняла — очередное видение. Но оно было более реальным, чем все остальные, таким ярким и отчётливым, несмотря на ночь. Посмотрев на стоящее рядом полуголое дерево, Николина увидела каждый изгиб коры и каждый ещё не опавший листочек. Под деревом лежал кинжал, подаренный ей когда-то Басаврюком, кружевной платок и старый гребень. Николина узнала его — этим гребнем её частенько расчёсывал Яким. Луна освещала стоящую рядом церковь, она была целой. Вспомнился лежащий без сознания Хома. «Богоугодный ребёнок», — вздохнула Гоголь, вспомнив чётки в его дрожащих руках, и искренне понадеялась, что экзорциста успеют найти живым, пока она лежит там без сознания. А после Бомгарт его излечит, обязательно излечит! Ладони остервенело потёрли лицо, почувствовалась широкая лента на лбу. Удивлённо Николина отняла руки, блеснул в свете луны изумруд на указательном пальце. Она не надевала на лоб никаких лент. Взгляд зацепил широкие золотые обшлага на запястьях, выглядывающее из-под них белое кружево шантильи — узкие, полупрозрачные рукава платья. Николина осмотрела себя и поняла, что она в шлафроке Гофмана, а под ним отливает белоснежным пышное бархатное платье, украшенное белой ажурной сеткой. Ладонь взметнулась вверх, на проверку обхватывая скрытую за тонкой узорчатой тканью шею. Носок низкой туфли без каблука с досадой пнул землю. Гоголь поняла, ничего при этом не испытав: она в саване. Видение было странным, кроме оказавшейся на ней погребальной одежды ничего не происходило. Не было Всадника, бесов, Вия или странных строений, вроде колодца. Природа молчала, словно не было вообще ничего. Николина подняла кинжал Басаврюка, пристегнула его на пояс под шлафроком и пошла вперёд, осторожно ступая по мокрой земле. Она шла и шла вперёд, не чувствуя усталости, пока луна не приглушилась, а вместо белого света с неба не опустились солнечные лучи. Они отличались от обычного солнца, были более тёмными, оранжево красными, словно светило и вовсе не солнце, а сгусток тусклого огня. Лес редел с каждым её шагом и вскоре закончился. Крики, возникшие внезапно, заставили вздрогнуть, по телу поползли мурашки. Гоголь сама не заметила, как оказалась в облаке огня, но оно её нисколько не обжигало. Повсюду слышался запах горелой плоти. На раскалённых, словно метал в кузнице, скамьях сидели множество людей с чёрными, огненными, обезображенными и перекошенными мукой лицами. Некоторые парили в пламени и истошно кричали, а с неба лилась раскалённая смола на головы другим. Ладонь, совсем не вспотевшая от адской жары, вцепилась в рукоять кинжала, взгляд забегал по всем этим мученикам. В голове был один единственный вопрос: «Я стану такой же, как они?» Крики оглушали, разрывали пространство и молили о помощи. Отовсюду веяло язвами и уродством, часть лиц и вовсе были скрыты или имели огромные зубастые пасти во всю голову — такие запросто могли откусить руку, если бы не были заняты истошными криками. Окружённая огнём, Николина вдруг вспомнила про Гуро, сгоревшего полностью в той старенькой хате. Подумалось, что он может гореть и здесь, среди этих людей — уж этот человек, царство ему небесное, точно был не без греха. В прочем, как и сама Николина. Взгляд васильковых глаз забегал по перекорёженным лицам, выискивая чёрные вишнёвые глаза. Она прошлась по облаку, удерживающему её и даже не подпаливающему полы венечного платья. А после вдруг остановилась, сердце пропустило удар, стало вдруг тяжело дышать. Запах горелой плоти, всё ещё преследующий её, стал более осязаемым, заслезились от увиденного глаза. — Папенька… — шепнули задрожавшие губы. Николина бросилась к одному из облаков, в котором виднелся саван Василия Афанасьевича, его измученное, покрытое ожогами и язвами лицо и такие же васильковые, как и у неё самой, глаза. — Папенька! Свободная рука без страха погрузилась с огонь, пальцы обхватили бархат рукава и рванули на себя, Василий Афанасьевич упал на ноги перед ней. По его щекам потекли слёзы, когда он выловил взглядом её лицо. — Доченька, — сказал он. Николина бросилась в его объятия и всхлипнула. Бедный, всё это время он горел здесь, среди всех этих грешников, мучился в адском огне! Его срочно нужно было уводить отсюда, пока никто Николину не заметил. — Доченька, прости меня, — умоляюще шепнул отец ей в макушку. Дрожащие, почерневшие от копоти пальцы зарылись в её кудри. Вспомнилось, что она поседела. — Какой же ты стала красивой… — Папенька, я всё знаю про Тёмных, — сказала Николина, отодвигаясь. Пальцы вцепились в пиджак на одном из предплечье. — Мне рассказал об этом Яким. Папенька, ты только не вини себя, я тебя не виню, и ты себя прости. — Виновен я, доченька, — не согласился Василий Афанасьевич. Николина замотала головой, цепляясь за его рукава ещё сильнее, на этот раз двумя руками. — Гореть мне за этот грех в аду. — Ты дал мне жизнь! — воскликнула Николина, тряхнув отца за плечи. — Знай, я не проживаю её зря. Я пишу книги, хорошие книги, и твоя фамилия никогда не потеряется в веках, настолько они популярны, — Гоголь очень лукавила, но она искренне верила, что в скором времени на самом деле добьётся этого. — Я работаю в Третьем отделении, в Петербурге, и ловлю преступников. Я уже надворная советница и без пяти минут адъютантка самого Бенкендорфа! — Я так тобой горжусь, доченька, — улыбнулся Василий Афанасьевич, его глаза всё ещё отчего-то плакали, и Николина заплакала тоже. — Продолжай жить дальше, а я буду тут искупать свою вину, зная, что у тебя всё хорошо. Это согреет отцовское сердце. — Что? Нет! Зачем это? Да не виновен ты! Чей-то смех, противный и пробирающий, проник сквозь чужие крики. Сыщица закрутила головой по сторонам и вдруг замерла, увидев его. В старом костюме и цилиндре, безносый господин словно сошёл с рассказа Якима: лицо по центру было перебинтовано, бесцветные брови и белые глаза, даже белей, чем у неё, блестели насмешливыми огоньками. Николина вытащила из ножен кинжал и обернулась боком, не отпуская руку отца. Казалось, он вот-вот исчезнет. — Виновен, — сказал безносый, его губы растянулись в улыбке, запахло гнилью. Николина поморщилась, заметив его гнилые зубы. Подумалось, что мерзостей она насмотрелась на сто поколений Гоголей вперёд. — И вину твой отец вечность искупать будет. — Николина замотала головой, ещё сильнее вцепилась в чужое предплечье. «Нет», — почти беззвучно во всех адских звуках выдали губы. — И пока он будет гореть, ты будешь жить. Безносый протянул к ней руку, расставил перебинтованные бледно-серые пальцы. Крики затихли, подул свежий ветер, разгоняя ужасный запах гнили и жжения, в лёгких снова ощутилась ель. — Живи, Тёмная, — сказал безносый. И рука отца вдруг потеряла свою материальность, а ветер подул ещё сильнее, засвистев в ушах. Гладкая подошва туфлей заскользила по пламени, взлетели кудри и подол шлафрока, ноги в чулках облепило подвенечное платье. Обернувшись к отцу, Николина протянула ему руку, пытаясь схватиться, но ветер уносил её назад, из этого огненного облака, пока Василий Афанасьевич тянул ей руку в ответ, словно прощаясь. — Нет, отец! — отчаянно выкрикнула Николина, хватая пальцами воздух, наивно пытаясь поймать родное плечо, уже находящееся вне досягаемости. — Живи, — вторил безносому его голос. Слёзы снова брызнули из глаз, размывая так необходимый сейчас образ. Гоголь задыхалась от этого свежего ветра, ей хотелось вернуться в самое пекло, хотелось спасти отца, упокоить его душу и вернуть на небеса, туда, где ему самое место. В голове набатом билось: «Ну почему, почему, почему?» — Я люблю тебя, доченька! — Я тоже тебя люблю! — крикнула Николина во всю свою силу, отец расплакался ещё больше и улыбнулся потрескавшимися чёрными губы, а после скрылся из виду: захлопнулось огненное облако, возобновились и постепенно начали стихать крики. Сердце, заполошно бившееся там, в адском пламени, друг успокоилось, а дышать свежим воздухом и елью стало в разы легче. Николину накрыло полное умиротворение, она даже поразилась этому. Холодная сталь рукояти не пригодившегося кинжала успокаивала тоже. Гоголь летела куда-то по неизвестному учёным мужам пространству, задумчиво смотрела, как огненное облако уменьшается, становясь едва заметной точкой на горизонте. Неужели, она столько прошла пешком? Показался густой сумрачный лес, совсем не диканьский, а после старая церковь и кладбище крестами на могилах, где-то потемневшими от времени, а где-то совсем новыми. У свежей раскопанной могилы стояли знакомые люди. Лила слёзы одетая в чёрный наряд маменька, плакал в шапку Яким, обнимаясь с находящимся в бессильной ярости Радко, кусал кулак раскрасневшийся Остап. Алексей с Елизаветой стояли в совершеннейшем горе, успокаивающе обнимая друг друга. Бедный Эраст Петрович на гроб в могиле и вовсе старался не смотреть, а побледневший Александр Христофорович наоборот не отводил от него ужасного мёртвого взгляда. Вокруг них стояла чуть ли не вся деревня, лица их тоже были печальны и безжизненны. Стало интересно, кого это так масштабно все провожают. Неужто помер какой-то добросовестный чиновник? Запах ели стал ещё более различимым. Вспомнилось, что сказал ей отец, и невозможное к выполнению желание притупилось: Василий Афанасьевич хотел оставаться там, он уже принял свою участь. Его в этом огненном облаке грело то, что у Николины всё хорошо. Гоголь шмыгнула носом, глаза уже давно высохли, но щёки на этот раз ничего не стягивало. Папеньку нужно было отпустить, хотя делать этого до ужаса не хотелось. Николина вдруг распахнула глаза, обнаружив себя в полной темноте. Она лежала на полу, прикрытая лёгкой тканью. Пахло елью. Вдруг что-то глухо ударилось об доски, оказавшиеся сверху. Земля. Горсть земли. Руки скинули тряпку, взметнулись вверх, ладони упёрлись в свежесрубленную древесину, так до конца и не распрямившись, и судорожно принялись шарить по сторонам. Её отовсюду окружали доски. По ним глухо ударилась ещё одна горсть земли и что-то звонкое — монеты. Глубоко вздохнув, Николина прикрыла глаза, чувствуя себя вполне уютно. В конце концов, всё было очень даже хорошо — она уничтожила Вия и осталась жива. «Я жива», — повторила себе Николина несколько раз, ещё пара глухих ударов обрушилась на крышку гроба, кто-то наверху несдержанно всхлипнул. Она была в гробу. Повторив себе ещё и эту мысль, Николина подумала, что не должна быть сейчас здесь. Сердце, до этого спокойно бившееся, ударило как сумасшедшее, адреналин едва не заставил сыщицу подняться на ноги вместе с этим клятым ящиком. Набрав в грудь воздуха, Николина что есть сил замахнулась, ударяя ладонями по крышке. Её голос звонко разрезал спокойную тишину. — Эй!