Гоголь. Тайна рождения

Я догадываюсь, что скорее всего в контексте это было не понятно, потому что упоминалось совершенно мельком, но этот факт кажется мне таким интересным, что я хочу поделиться им с вами отдельно. Британские исследователи Р. Дейл и Э. Черч на основании изучения 20 случаев летаргии выяснили, что большая часть пациентов перенесла накануне ангину. По их мнению, такое состояние вызвано влиянием специфической бактериальной инфекции, которая миновала гематоэнцефалический барьер и вызвала воспаление среднего мозга.

~0~

Тесак предупреждал Бинха всю ночь: творится явно что-то недоброе. Но отмеченные девки сидели по чужим хатам, Всадник не объявлялся, казаки прочёсывали деревню и следили за конюшнями подозреваемых, а Гоголь сидела у него дома, так что в целом всё было нормально. Разве что все они насквозь промокли от льющего с неба ливня и оглохли от раздирающего небо грома, а ещё малость ослепли от ярких молний. Ближе к утру громыхать стало ещё сильнее, да так, словно гром разыгрался где-то в деревне, а не на небе. С первыми лучами солнца явился Эраст Петрович со своим японцем, решивший лично проследить за конюшней Данишевского, и поведал, что никто никуда в эту ночь не выезжал. Выглядел он малость помятым, но с насквозь промокшими кудрями самого Бинха, явно торчащими сосульками, ему было не тягаться. Сообщил об отсутствии результата он вяло и с плохо скрытым недовольством. Александр Христофорович с уставшим смешком догадался, что Фандорин самолично хотел арестовать непременно оказавшимся бы преступником графа Данишевского, чтобы добиться расположения Николины Васильевны, а заодно и устранить своего потенциального соперника. Будь у Бинха силы, он бы от души рассмеялся из-за всех этих драм, совершенно неуместных сейчас. Что бы Александр Христофорович не говорил Алексею Николаевичу по поводу его возможного увлечения столичной сыщицей, в самом деле граф всё-таки был женат. Даже если его бы это не остановило, Николина Васильевна со своими детскими понятиями о том, как правильно, на его чувства отвечать бы ни в коем случае не стала, а потому волноваться у Эраста Петровича повода было только два: своевольность Николины Васильевны и её возможное нежелание в дальнейшем уйти со службы. Почему-то казалось, что этот момент являлся бескомпромиссным. Словом, Эраст Петрович был просто горем луковым и расчудесным чудом, но работать ему это не мешало, хоть на том Александр Христофорович говорил спасибо. Закончив со всей беготнёй, полицмейстер первым делом вместе с всё тем же Эрастом Петровичем отправился домой разбудить столичную сыщицу и дать добро на возвращение в особняк к Данишевским. После он планировал переместиться в участок и поболтать о деле более внимательно — скоро должны были вернуться другие казаки, присматривающие за конюшнями, и тогда Всадник будет так и так обозначен. Если же никто никуда не выезжал этой ночью, то следовало повторить всё на следующую — аккурат ночь на праздник, в которые обычно Всадник своих жертв и рубил. В хате Николины Васильевны не оказалось. Совсем не удивившийся этому факту Бинх посетовал Фандорину, что его начальница результатов операции не дождалась совершенно наглейшим образом, и по-хорошему ей стоило бы поучиться дисциплине. Эраст Петрович, кто бы сомневался, за надворную советницу заступился, сообщив, что Николина Васильевна к особняку не приезжала с того момента, как по вечеру его покинула. — Возможно, у госпожи Гоголь появилось срочное дело, не т-требующее отлагательств, — добавил он рассудительно. Какое могло быть срочное дело у госпожи Гоголь с самого утра помимо тренировки, которой сегодня не планировалось, Бинх не понимал, но спорить было лень. Умывшись и приведя свой внешний вид в хоть какой-то порядок, он направился в участок и по пути заскочил к Фролу за перекусом, а заодно проверить шинок на наличие Гоголь, которая вполне себе могла быть там. Николину Васильевну он в шинке не нашёл, зато узнал вполне интересную информацию: оказывается, столичная дознавательница понеслась куда-то ещё ночью, да ещё и его искать. Стало не по себе, но Бинх всё равно доел, повинуясь предчувствию, что в дальнейшем времени на это может и не выдаться. У участка нашёлся одиноко стоящий Топаз — мастистый конь Данишевских, на котором обычно рассекала Диканьку Николина Васильевна. С самыми нехорошими предчувствиями он заметил, что охрана куда-то смылась. «Возможно, с Гоголь в участке болтают», — успокоил он себя, но открывшаяся от лёгкого толчка дверь его надежд не оправдала. Бомгарта он вызвал сразу, а после оказалось, что охрана проморгала какого-то сумасшедшего в балахоне, а Николина Васильевна решила справиться с ним сама, а их отправила к доктору. Ещё оказалось, что кровь на полу в участке явно человеческая. Бинх малодушно понадеялся, что принадлежит она не Гоголь, а тоже пропавшей Ульяне, и отправил казака к Вакуле, чтобы тот снова починил исстрадавшиеся решётки. Остальных он отправил прочёсывать Диканьку ещё раз. — Как можно было не увидеть мужика в балахоне с двумя девками?! — сердился он, нервно расхаживая по участку. — Вы, может, и Всадника упустили, а? Глаза у вас где?! Вернувшийся с конюшен Радко вестей не принёс, а после того, как узнал, что с Гоголь возможно снова чего приключилось, направился прямиком к Данишевским, чтобы сообщить обо всём Якиму. Вскоре они явились вместе с Алексеем Николаевичем. — Отправили Николь как наживку, а потом ещё и потеряли! — негодовал он, но Бинху было настолько на это плевать, что стыдно признаться. Он и сам был на пределе, ну неужели нельзя хоть один день ни во что не впутываться, тем более условия для этого были все предоставлены. — Её нужно немедленно отыскать! Потом пожаловал Эраст Петрович после своих утренних упражнений, и началось совершенно невообразимое. На ушах стояла вся деревня, ворошились хаты, почти четверть всех казаков собрались своим персональным отрядом и отправились осматривать лес, некоторые снова решили проверить колодец и старую мельницу. Как только рассвело окончательно, прибыл весь бледный и перепуганный отец Варфоломей, и Николина Васильевна тут же нашлась, аккурат в развалившейся к чертям церкви. Пришлось отгонять от бедного сооружения всех утренних зевак, прихожан и добровольцев. Этим занялись казаки и Тесак, а сам Бинх с Фандориным и прихваченным на всякий случай Бомгартом направились внутрь. Остап и Яким на правах хорошего друга и преданного слуги направились следом, снимая свои шапки. Всё было перебито, как и рассказывал находящийся в ужасе батюшка: выбиты двери и окна, обсыпанный разбитыми иконами и стёклами пол, упавший иконостас. Непонятно откуда взявшаяся земля, да ещё и проломанная чем-то явно больше человека стена. Александр Христофорович на мгновение даже уверовал, не представляя, как такой погром можно сотворить. «Может, молния попала, — потом прикинул он, — Несколько раз». Земля, однако, так и осталась под вопросом. Недалеко от земляной кучи лежала мёртвая Ульяна с огромной дырой в груди, а в самом центре церкви, в нарисованном известью кругу, было ещё два тела. Бинх тяжело сглотнул и мигом направился туда. Одним из тел был мужик в балахоне. «Тот самый, что напал на охранников участка», — определил Бинх, а после увидел торчащий из спины осколок и махнул рукой — как есть помер, ну и чёрт с ним. Волновала больше шустрая на язык и всё остальное Николина Васильевна, лежащая рядом с ним. На пару с Фандориным они оказались возле неё и также на пару замерли: на макушке у столичной дознавательницы проглядывалась седина, и не чуть-чуть, а целые седые пряди. Это был не единственный сюрприз от Николины Васильевны — она ещё и не дышала. Яким, бедный мужик, тут же бросился положить её поседевшую местами голову себе на колени и тихо заплакал совершенно пробирающим образом, а Эраст Петрович наоборот отвернулся и болезненно прикрыл глаза. — А вот он живой, уважаемые, — поделился наблюдениями Бомгарт и присел перед преступником в балахоне. Александр Христофорович пригляделся — тот в самом деле едва заметно дышал. На душе стало ещё гаже, чем было, когда они только увидели развалившуюся церковь. С яростью Бинх понял, что готов исправить недоразумение в лице ещё живого преступника прямо сейчас, но он в конце концов был представителем закона и не имел права убивать всех, кого вздумается. В противном случае половину Диканьки бы давным-давно уже похоронили. — Полюбопытствуйте вот, если бы он вытащил осколок, то было бы сильное кровотечение. От Бомгарта так и веяло детским любопытством, оно и было понятно: этот старый пьяница Николину Васильевну так хорошо, как все они, не знал и каждое утро не учил правильно держать саблю, а после не вытаскивал её из лап смерти пару раз. Захотелось уйти из этой церкви к чёртовой матери, перед этим кого-нибудь пристрелив. Но трупов и так было предостаточно, поэтому Александр Христофорович просто бросил последний взгляд на поседевшую, но совсем ещё юную барышню, а после с тяжёлым сердцем отправился от греха подальше, свалив все заботы на Тесака. Скупой плач Якима всё ещё отдавался в ушах, на душе скребли кошки, а ехидный внутренний голос словно издевался, напоминая, что сыщицу он не уберёг, как не уберёг до этого и прочих девок. Вот только Гоголь была не просто дочерью какого-то диканьского мужика, эту непоседу Бинх воспитывал сам, своими собственными руками вкладывал ей в руки оружие, подсаживал на коня и сам отчитывал за все бессмысленные детские выходки. Захотелось выпить. О жертвах Всадника до обеда ничего не было слышно. Находящийся в шинке Бинх надирался как последний тартыга на пару с Фролом, пока вся Диканька судачила о том, что приключилось в церкви. Прочих из народного отряда Николины Васильевны было не видно, и Александр Христофорович не понимал почему, пока в это же заведение не явился жаловаться Леопольд Леопольдович — он, оказывается, преступника уже заштопал, и тот приходил в себя на постоялом дворе под чуткой охраной, а после добросовестно пошёл исполнять свои дела, вот тут-то казаки Фрола его притормозили и к телу Николины Васильевны не подпустили. — А как я причину смерти-то должен в отчёте указать? — разводил он руками, но Бинху, ничуть не захмелевшему, было на отчёты всё равно. Его даже не пугал возможный гнев Бенкендорфа, даром что Алексей Николаевич, весь преисполненный праведной яростью, пообещал ему после похорон Николь самой сладкой жизни. Это слово, похороны, с вечно снующей туда сюда Гоголь не вязалось в его голове совершенно. — Александр Христофорович, вы бы сделали что-нибудь. Выпив на посошок, Александр Христофорович попрощался с Фролом и пошёл разбираться, в конце концов он и в самом деле должен был выполнять свои обязанности, несмотря на приключившееся потрясение. А потряслась, кажется, вся Диканька. Ну, кроме этого ссыльного доктора. Радко, горячая голова, грудью встал у анатомического театра-сарая, куда по указу Тесака переместили госпожу Гоголь и Ульяну. Остап, более сдержанный, стоял в дверях прислонённый к косяку и сложивший на груди руки, но по лицу было видно, что он о вскрытии того же мнения, что и прочие казаки, стоящие здесь. — Милостивые государи, Николина Васильевна бы не хотела, чтобы со всем этим тянули, — попытался Бомгарт ещё раз, но ему под ноги наглым образом плюнули и послали куда подальше. — Ничего мы не тянем, а вовсе этого не будет, — сообщил Радко, поглаживая прикреплённый к поясу пистолет и посматривая на совершенно растерянного Леопольда Леопольдовича так, словно он самолично столичную сыщицу отправил на тот свет. Александр Христофорович осознать нахождение Гоголь там в полной мере пока не мог. — Мы панночку резать не дадим, чай не животина какая! К тому же щас бабки уже придут омовение проводить. — Бунтовать, значит, вздумали? — тяжело вздохнул Александр Христофорович. Связываться с воинственно настроенной шайкой, мнение которой в данной ситуации разделял, он не хотел, поэтому просто махнул рукой и обернулся к застывшему рядом Бомгарту. — Леопольд Леопольдыч, ну придумайте что-нибудь, в самом деле, чего с народом воевать? Или пущай, вон, Яким сначала разрешение даст, — прикинул Бинх, решив, что тот свою барыню резать точно не позволит, в конце концов, это совсем не по-христиански. Оглядев ещё раз собравшийся народный отряд, полицмейстер слугу Гоголь нигде не заметил. — Где он, кстати? — В Сорочинцы он поехал, там маменька панночки живёт, — ответил на это Богдан, а после недовольно поглядел на Бомгарта. Стоило отдать ему должное, выглядел он не так яростно, как Радко, потому как понимал, что у Леопольда Леопольдовича просто такая работа. — И копаться в ней она тоже не разрешит. Обернувшись к доктору и разведя руками, мол, сами послушайте, Леопольд Леопольдович, на этом мои полномочия окончились, Бинх оставил всё как есть и направился сначала в участок, а оттуда вместе с Тесаком на постоялый двор справиться о состоянии выжившего душегуба. Тот им был точно — в его дорожной сумке, найденной в церкви, Тесак обнаружил окровавленный кол, который точно вбили в сердце Ульяне. — А-ал-лександр Христофорович, — неловко начал подчинённый, когда они узнали, что преступник в себя ещё не пришёл. В руках он не менее неловко мял свой цилиндр, и с нарастающим раздражением Бинх понял, что сейчас речь зайдёт о почившей давеча утром Николине Васильевне. Он не ошибся. — Александр Христофорович, а м-мы как, как хоронить-то будем г-госпожу Гоголь? Церковь-то, того, раз-разрушилась вся. — А с чего ты взял, что её в Диканьке будут хоронить? — Ещё Бинху не хватало тут могилы с табличкой «Николина Васильевна Гоголь», чтобы каждый раз напоминала, как он облажался и не уберёг этого непоседливого ребёнка от не пойми чего. В каком году она там родилась? Ей хоть двадцать-то вообще было? — Вот маменька её приедет и заберёт в Сорочинцы. Там и похоронят. — Так, Ал-лександр Христофорович, Николина Васильевна, царство ей небесное, в духовной своей писала, чтоб похоронили её там, где п-погибнет, — заикаясь, выдал Тесак. Они присели за один из столов у постоялого двора и махнули рукой Христине, чтоб она им чего-нибудь подала. — Яким о том обмолвился. — Откуда у неё духовная? — удивился Бинх, швырнув треуголку на стол, руки принялись снимать перчатки. В самом деле, сколько Николине Васильевне было лет, чтобы она умудрилась написать духовную? Христина опустила перед ними поднос с едой, бутылку со стопками и, поклонившись, отошла. — Так она как в Третьем отделении начала работать, так и написала, — шмыгнул носом Тесак и налил Бинху и себе, а после залпом выпил полную стопку — видать, тоже ему тяжело было. Полицмейстер про себя усмехнулся, вспомнив, что этого человека Гоголь подозревала в пособничестве Всаднику. — Видать, в Петербурге хотела лежать Николина Васильевна, — шмыгнул Тесак ещё раз и снова потянулся себе наливать. — Как же так, Сан Христофорч? Что ж это такое-то произошло, что госпожа дознавательница аж п-поседела?  — Вот душегуб очнётся, тогда и узнаем, — рассудил Бинх. Выдохнув, он тоже залпом осушил стопку и принялся за еду. — А отпеть и на кладбище можно, глядишь, ничего страшного не случится. — Я ещё, Александр Христофорович, странность заметил одну, — поделился Тесак несколько стопок спустя. Бинх дёрнул головой, поощряя продолжить. — Мы когда госпожу дознавательницу, того, выносили, она, этого, шевелилась. — Бинх поражённо замер, так и не донеся кусочек сала до рта. — Нет, я в смысле, что обычно они же закоченевшие все, а Николина Васильевна, ну, аккурат как живая. Только не дышит, да сердце её не бьётся. — Госпожа Гоголь даже умереть нормально не может, — тяжело вздохнул Бинх. По-хорошему надо бы было сейчас поспать, чтобы в ночь снова ходить по улицам и искать Всадника, да только делать ничего не хотелось. Ну вот умудрилась Гоголь умереть, чёрт бы её побрал! И что Александру Христофоровичу теперь прикажете делать? Отправлять письмо с просьбой о ещё одном дознавателе? Его ж тогда точно на Сахалин сошлют, а в принципе и так сошлют, чего уж там, у Данишевского связи в Петербурге имеются. Отправлять вещи сгоревшего Гуро в столицу было совсем не горько, тогда даже немного спокойней стало. В конце концов, он только вилял своим павлиньим хвостом по всей Диканьке, слащаво улыбался и раскапывал уже упокоенных девушек. Словом, совсем не помогал работать. Вот Николина Васильевна хотя бы интересовалась его мнением и держала в курсе расследования, почти за любой помощью обращалась сначала к нему, а потом уже к своим казакам. Девчонка даже советовалась, а ещё собиралась стреляться с его знакомым, из-за которого он попал на Кавказ и в ссылку. А как-то она даже заявляла, что после закрытия дела о Всаднике пойдёт к Бенкендорфу просить вернуть его обратно в Петербург. То, конечно, было по пьяни и вряд ли Гоголь вообще запомнилось, но как такое отчаянное и прекрасное создание вообще могло погибнуть?! Потом, после всей беготни и странных взглядов от селян, Александр Христофорович решил-таки хоть немного перед ночными обходами подремать. В хате встретился абсолютно безразличный ко всему Эраст Петрович. Он одиноко сидел на стуле, откинув голову на стену позади, и крутил в руках тонкую коричневую ленту — наверное, единственное непримечательное, что у Николины Васильевны было. — Она слетела, — пояснил Фандорин, заметив на ней пристальное внимание Бинха. Александр Христофорович выпятил губу и махнул руками, мол, дело ваше, Эраст Петрович, хоть сапог её на память оставьте, мне дела нет. Разговаривать о Николине Васильевне и сыпать соль на раны желания не было, поэтому Бинх малодушно отправился в спальню, прекрасно понимая, что Фандорин вряд ли произошедшее хоть с кем-то обсудил, в отличие от него, успевшего наболтаться с Тесаком и Фролом. — Вы что-нибудь узнали? — Что? — поначалу не расслышал Бинх. — А, нет. Душегуб ещё не очнулся, но как только, так сразу. Вы, Эраст Петрович, поспали бы, а то Всадник ещё пока не пойман, а сегодня аккурат ночь на праздник будет. Или вас сегодня не ждать? — Я пойду, — глухо ответил Фандорин, опустив безучастный взгляд на зажатую в пальцах ленту. Александру Христофоровичу стало вдруг интересно, как там себя чувствуют супруги Данишевские, слишком уж о Гоголь заботящиеся, прямо как хорошие друзья. С другой стороны, хороших друзей Николина Васильевна вряд ли бы стала подозревать, хотя кто её знает, она вообще вон с мавками вроде как болталась, может и с супругами Данишевскими на этой мистической почве спелась. Никак, тайны у них какие общие, но это вряд ли делу о Всаднике бы помешало, учитывая дотошное желание столичной сыщицы рассудить всех по справедливости. Проснулся Александр Христофорович через пару часов совершенно убитый и в начале подумал, что про Николину Васильевну была в его голове какая-то нехорошая шутка. Однако сидящий с лентой на том же месте Фандорин все сомнения отмёл: погибла Николина Васильевна окончательно и бесповоротно, уже почти сутки назад, и хоронить её будут в Диканьке, но это не страшно, потому как его скорее всего отсюда куда-нибудь в скором времени сошлют. Стойко переживая своё ужасное состояние в целом и недавно произошедшее, он собрался на выискивание Всадника, посетовал, что вряд ли сможет задержать сейчас даже ребёнка, настолько он был невыспавшийся и уставший, и направился в участок. Вскоре оказалось, что ехать никуда и не нужно. Бинх даже не знал, радоваться этому или нет, но в конце концов решил, что радость от принесённых неутешительных вестей совсем неуместна: приехал помещик Яичница (фамилия-то какая, Господи прости) и сказал, что погибли у него прошлой ночью девки, в сумме семь штук. А аккурат возле них знак нарисовали Всадника. — Пошли за ягодами ближе к вечеру, да и не вернулись, — сообщил он, нервно покручивая ус и опасливо посматривая исподлобья. Какого чёрта девки не выполняли особое положение было не понятно, но помещик, переминаясь с ноги на ногу, заявил, что все уже устали, да и его знакомые уже тоже не охраняли никого давно. — Мы, по-вашему, тут для кого положение вводили? — разозлился Александр Христофорович, но сделать ничего уже было нельзя, и никто в защите не нуждался, потому как девки погибли ровно по счёту, и оставалась только одна — ныне покойная Николина Васильевна, избранная Всадником неизвестно за что. Наутро Бинх хоть с кошмарами, но выспался, а поэтому чувствовал себя лучше. Было ему вполне себе неплохо писать новые отчёты и думать, что Всадника нужно искать с самого начала, потому что подозреваемые из хат своих в ночь убийства не выезжали. А потом вернулся Яким с Марией Ивановной, маменькой Николины Васильевны. Бедная женщина, очень на Николину Васильевну похожая, уже облачилась в траур и вообще была вся не в себе: много плакала и бросалась к встречающимся ей людям с объятиями. Чуть позже, когда его постигла та же участь, Александр Христофорович понял, что с маменькой столичной сыщицы всё в порядке, а людей она обнимает только тех, о которых Николина Якиму рассказывала хорошо. Его, к слову, обнимали дольше всех, и от этого стало не по себе: в конце концов, если бы он не отправил Николину — Александр Христофорович во время объятий понял, что в мыслях может называть её теперь без отчества, потому как они всё-таки успели перейти на «ты» — к себе на хату, а оставил бы на попечении Алексея Николаевича и его супруги, то она, может, легла бы спать и никуда никого спасать не побежала. — Вы просто её героем были, Сашенька, — сказала Мария Ивановна, промокнув глаза чёрным, как и вся её одежда, ажурным платочком. — Она вас и в Петербург обратно мечтала отправить, они с Якимом уже и речь написать успели для Бенкендорфа. Вы когда дело раскроете, мы её в конвертик вложим и отправим, не знаю, получится ли, но, глядишь, выполнят посмертную просьбу доченьки моей. Бинх посмертной просьбой Николины быть не хотел и с радостью отправился бы хоть в Японию, останься она жива. Только поделать ничего было нельзя, поэтому он Марии Ивановне покивал, посочувствовал, принял, что в усадьбе Гоголей он желанный гость, и указал, в какой стороне находится шинок Фрола. Там маменька Николины едва не разорвалась, не зная, с кого начать первым. Глаза у Бинха от этих метаний зажгло, и он поспешил скрыться где-нибудь на постоялом дворе, чтобы узнать, очнулся ли душегуб. Не хватало ещё ему, ссыльному офицеру, воевавшему на Кавказе, а ныне представителю местного законопорядка разреветься как баба, да ещё и при казаках. Траур он, конечно, траур, но такими темпами перестанут его считать суровым полицмейстером, авторитета знатно поубавится, а там и до бунта будет недалеко по какому-нибудь мелкому поводу. Преступник очнулся спустя ещё некоторое время. Там уже подтянулся на завтрак Фандорин, свою каждодневную гимнастику пропустивший, и направились они наверх этого душегуба допрашивать. — Где Тёмная? — спросил преступник первым делом едва слышным голосом. От подобной наглости Бинх опешил, потому как допрашивать сюда пришёл он. — Она жива? Вия больше нет? — Какой Вий? Какая ещё Тёмная?! — фыркнул Александр Христофорович, потянувшись к заправленной за пояс нагайке. Ещё этот душегуб тут будет цирк устраивать, этого полицмейстер точно не позволит. — Ты мне зубы не заговаривай. Отвечай, кто таков будешь? Имя, звание. — Я д-думаю, под Тёмной он имел в виду госпожу Гоголь, — заметил Эраст Петрович невозмутимо. Бинх на мгновение взглянул в его голубые глаза и поразился количеству хладнокровия в них. Вот у этого человека ему бы стоило поучиться себя сдерживать: почти сутки просидевший с атласной лентой в руках, он сейчас абсолютно не показывал своей потери. Ещё и в себе всё держит, ну что за ребёнок, так ведь и с ума сойти недолго. — Да, а под Вием Пушкина её любимого, — возвёл горе очи Александр Христофорович, вникать в бредни сумасшедшего абсолютно не желая. По-хорошему его и вовсе бы следовало закрыть в участке, чтобы не дай бог не приключилось чего, как с Чернозубом в тот раз. Бинх решил, что так и сделает, как только доктор скажет, что этому душегубу вообще можно подниматься на ноги. — Я спрашиваю, кем будешь? Что произошло в церкви? Душегуб оказался Хомой Брутом, богословом и экзорцистом, а в церкви они с Николиной (её имя он даже не знал и называл исключительно Тёмной) уничтожали подземного демона Вия. Ульяну он убил, потому как она, будучи сильной ведьмой, могла его позвать, а живой Ульяна бы не далась. В этот бред Александр Христофорович верить не собирался, как и в то, что церковь разнесла какая-то нечисть. Ещё бы Бабу Ягу какую приплёл, ей-богу. Ещё этот Хома то и дело просил сказать, что случилось с Тёмной, не погиб ли подземный демон — здесь Фандорин сжалился и сообщил, что в церкви каким-то образом появилась огромная куча земли, чем заслужил недовольный взгляд Бинха, по мнению которого преступникам ничего сообщать не надо, обойдутся. Но Брут тут же поуспокоился, и стало волновать его только состояние Николины, а на вопросы о том, что произошло на самом деле, он стал отвечать повторением той несуразной истории или цитированием священных писаний. Бинх тогда от ярости чуть его не убил, потому что, ну, верить всем этим бредням про Вия? Серьёзно? В самый разгар допроса, во время которого притормозить полицмейстера не мог даже невозмутимый Эраст Петрович, в дверь номера тихонечко постучали, а после она открылась. Обернувшись, Александр Христофорович увидел в проёме бледного Якима и маменьку Николины, а потому убрал нагайку обратно за пояс. Оказалось, что Мария Ивановна захотела сама увидеть человека, с которым обнаружили её доченьку, а заодно и поговорить с Эрастом Петровичем. Богослов по одежде госпожи Гоголь мигом понял, что произошло. — Отведите меня к ней, — попросил он серьёзно, обратившись к Фандорину — в снисходительность Александра Христофоровича он явно не верил. — Тёмная могла не умереть, я должен попробовать привести её в чувства. — «Тёмная»? — удивилась Мария Ивановна, прикрыв рот ладошкой. Яким же на это выпучил в сторону Брута глаза и прижал к груди снятую на входе шапку. Такая реакция Бинха весьма удивила. — Моя доченька никакая не Тёмная! Сашенька, что этот человек такое говорит?! Сашенька только рукой на сумасшедшего махнул, решив, что тот в церкви от чего-то тронулся. От того, от чего Николина возможно поседела. А, может, от него и поседела, а сам он давно уж тронутый. Хома Брут посмотрел на маменьку Николины и снова что-то процитировал. Мария Ивановна опасливо замерла и покосилась на Якима. — Мария Ивановна, вы бы с преступниками лучше не общались, — мягко попросил Александр Христофорович, а после посмотрел на Якима, взглядом приказав увести отсюда впечатлительную барышню немедленно. Тот пожал плечами, мол, ничего поделать не могу. — Он может быть очень опасен. — А мне сказали, что он богослов, — не согласилась Мария Ивановна и подошла ближе, держась за подол платья. В этот момент Бинх прекрасно понял, в кого Николина иногда такая бесцеремонная, а после решил, что подслушивающих за дверью и разглашающих конфиденциальную информацию казаков надо в следующий раз хорошенько высечь. — Миленький, что произошло в церкви? Душегуб пересказал ту бессмысленную историю, которую Александр Христофорович слышал уже сотню раз за допрос, но маменька Николины отнеслась к этому с абсолютной верой и пару раз даже упала от переизбытка чувств в руки Эраста Петровича. Особенно её впечатлило, что всю церковь заполонила нечисть. — Моя доченька всегда была такой смелой девочкой, — всхлипнула она, взявшись за предплечье бедного Фандорина, который женские слёзы переносить не мог, по всей видимости не представляя, как на них правильно реагировать. — Она рассказывала о вас, вы тоже очень смелый. А как вы задержали тех преступников в Чёрном камне, об этом уж всё наше село знает. И глаза у вас такие выразительные, вы прямо под стать моей девочке. И из-за чинов бы переживать не надо было, ну подумаешь, на один младше, так зато какой красавец! А моя доченька иного бы и не выбрала, я уж пыталась, да и на службе вы бы ей точно разрешили остаться, по вам видно, такой хороший мальчик, выбор моей доченьки бы уважал. Эх, да была бы она ещё живой, — всхлипнула Мария Ивановна, прикрыв ладошкой лицо. — Как бы я на свадьбе-то хотела посидеть! — Барыня, ну чего вы пана Фандорина смущаете, — подключился Яким, как и Бинх заметив, что маска невозмутимого спокойствия на лице Эраста Петровича трескается с каждой секундой всё больше и больше. — Там до свадебки было как на улитке до столицы, в самом деле! Идёмте лучше, идёмте, там уже и повозка должна была подъехать, поедем к господам Данишевским, они вас пригласили у них остановиться, да и Николина Васильевна там. Идёмте, идёмте. — Лёша такой хороший мальчик, — кивнула Мария Ивановна, уткнувшись Якиму в плечо. Слуга Гоголей извиняющимся взглядом посмотрел на Бинха, потом на Фандорина ещё более извиняющимся, и повёл убитую горем женщину к выходу. — Так о моей девочке заботится! И жена его, Лиза, тоже такая хорошая!.. Дверь прикрылась, и дальнейшее они с Эрастом Петровичем не слышали. Фандорин почти сразу откланялся, Александр Христофорович отпустил его и проводил сочувствующим взглядом. Как есть бедняга, да и все селяне в какой-то степени бедняги. Одна Николина молодец, это ж надо было умудриться всем так в душу запасть, как есть ещё одна ведьма, чёрт бы их побрал. Продолжать допрос пришлось в одиночку, но ничего, кроме повторения рассказа о неизвестно каком подземном демоне Вие и просьб отвезти преступника к Тёмной, добиться Александр Христофорович так и не смог, поэтому в итоге просто махнул на всё рукой. Вернувшись в участок, он добросовестно просидел там до заката, обдумывая дело о Всаднике, и только затем отправился спать, прикидывая, через сколько дней и куда его отправят. Наутро состоялись похороны, на которые пришла едва ли не вся деревня. Просились даже охраняющие Брута казаки, но Бинх мигом поставил их на место, припомнив, как они в прошлый раз пошли кутить в шинок вместо того, чтобы помогать Николине охранять Параську. Уже на кладбище к Александру Христофоровичу подошёл одетый во всё чёрное Алексей Николаевич и отвёл его поговорить. — Мария Ивановна, замечательная женщина, убедила меня, чтобы я не устраивал вам проблем, — сообщил он без предисловий, поглядывая в сторону могильщиков. Бинх, предчувствующий от разговора всё самое нехорошее, сильно этим словам удивился. — Ещё мы вчера выяснили, что я был одним из подозреваемых, поэтому ваше желание защитить Николь прекрасно понятно. К сожалению, это желание иногда приводит к самым ужасным последствиям, мне хочется, чтобы вы это запомнили. Словом, живите себе спокойно и надейтесь на возвращение в Петербург: я также поговорю со своими друзьями и добьюсь, чтобы желание Николь, касательное вас, исполнилось как можно скорее. Честь имею. — Постойте, Алексей Николаевич, — притормозил графа Александр Христофорович. Уже направившийся к могиле, он обернулся и в вопросе приподнял бровь. — Вам-то это зачем? — Она бы этого хотела, — невозмутимо ответил Данишевский. Гроб сколотили казаки из свежесрубленной где-то в недрах леса ели, сделали крест и табличку на него с изящной надписью. Бинх не хотел, но всё равно посмотрел даты: Николине в этом году только исполнилось двадцать. Или должно было исполниться? Снова стало тошно от самого себя и своего бессилия, подумалось, сумеет ли он когда-нибудь понять, от чего скончалась столичная сыщица? Бинх решил, что нет, но пытаться он не перестанет. Потом подумалось, что Бенкендорф письмо Николины насчёт Чёрного камня уже точно получил, и через несколько дней должен был прийти ответ. Потом понесли гроб, и мыслей в голове стало ещё больше. В подвенечном платье Николина была ещё более прекрасной, чем когда надевала столичные наряды и выходила утром приведённая в порядок Якимом. Смерть была ей к лицу. Бинх видел прежде, как хоронили людей, и все они были совсем не такими, как в жизни: посиневшие в местах, где лежали, иногда раздутые или и вовсе с зеленоватыми пятнами, иногда белые как снег. Гоголь же выглядела и не мёртвой вовсе, скорее спящей, с ореолом чёрных кудрей на подушке, среди которых белели поседевшие прядки. Зачем-то на неё ещё нацепили шлафрок Гофмана. Тесак шепнул на ухо, что маменька госпожи дознавательницы с Якимом от этого сильно ругались, потому как не по церковным это правилам, но Николина Васильевна завещала её в этом похоронить, а потому Яким стоял насмерть, как и за то, чтобы положить в могилу кинжал Басаврюка, потому что Николина Васильевна хотела бы этого тоже, да и вдруг придётся от кого на том свете защищаться. С прощальными словами затянули, наверное, до обеда, благо солнце не светило противными радостными лучами, спрятавшись за тучами. Плакала маменька Николины, плакал Яким и Елизавета Андреевна, сжимали сухие веки казаки. Алексей Николаевич был задумчивым и скорбящим, с Фандориным на пару они выглядели глубоко несчастными, но в руках себя держали. Тесак, по всей видимости тоже проникшийся к непоседливой дознавательнице, то и дело воровато промакивал глаза, а сам Бинх с каждой проходящей секундой злил и раздражал сам себя всё больше и больше. С невыносимым звуком о гроб ударилась первая горсть, посыпались монеты, а после принялись красавицу невесту закапывать. С каждым ударом земли о дерево Александр Христофорович ненавидел себя всё сильнее, пока в какой-то момент и вовсе не перестал что-либо чувствовать. Заморосил едва ощущающийся дождь, и Бинх малодушно порадовался, что погоде тоже не по себе от всего происходящего. В какой-то момент деревянный стук получился громче обычного, и Александр Христофорович сразу понял, что землю в этот момент никто не кидал. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. А потом сердце остановилось и снова забилось как сумасшедшее, когда из могилы раздался недовольный возглас. — Эй! — произнесла Николина приглушённо. Все вздрогнули и стали испуганно переглядываться. — Это что у вас в деревне за юмор несмешной? Ну-ка, немедленно выпустите меня отсюда. Немедленно! Никто не знал, что делать: все стояли, крестились и переглядывались. Радко опасливо заглянул в могилу, а Алексей Николаевич дёрнулся было подойти ближе, но ему на руки упала ужаснувшаяся Мария Ивановна. Фрол молча протянул ей фляжку с чем-то горячительным, не отводя взгляда от ямы. — Ну, чё встали? — первым сориентировался Остап, взглянув на могильщиков. Отдав шапку Радко, он поднял с земли верёвки и резво спрыгнул прямо в яму, издав сапогами ещё один громкий деревянный стук. — Панночка, ты там что ли жива? — А с чего бы мне быть неживой? — фыркнул голос из ящика. Бинх не мог даже пошевелиться, настолько он был потрясён происходящим. Потом кто-то снова забарабанил по крышке. — Открывай, пока я тебе чуб не вырвала! Устроили тут произвол, ну я вам устрою, шельмы! — Ща, обожди, вытащим сначала. С этими словами Остап принялся продевать верёвки под ящиком. Никто по-прежнему не издавал ни единого звука, только утирала слёзы Мария Ивановна, пока супруги Данишевские её придерживали: граф за плечи, чтобы снова не упала в обморок, а графиня за руку, успокаивая. — Ах, вы меня ещё и в могилу уже засунуть успели, ну молодцы, ничего не скажешь! — продолжала негодовать Николина, приглушённая деревянной крышкой. Остап выкинул наверх верёвки, вылез сам и таким взглядом одарил могильщиков, что те мигом похватали концы и стали голосящий недовольствами и угрозами гроб вытаскивать самым аккуратнейшим образом. Открывать ящик, в общем-то, почти все боялись, но Остап был человеком опасным, когда ему не позволяли сделать то, что сделать по его убеждениям было необходимо, потому никто ничего против не сказал. А, стоило крышку гроба поднять, началось совершенно невообразимое. Белоснежный кружевной саван уже был сдвинут куда-то, а Николина, живёхонькая и нахохлившаяся, как на морозе воробей, лежала с недовольно скрещёнными на груди руками и посматривала на всех обвиняющим взглядом. Потом взялась ладошками за бортики, оттолкнулась, перепрыгнула на землю, распрямилась, тряхнув кудрями, и полезла вытаскивать из гроба кинжал Басаврюка, всё это время ругая всех на чём свет стоит. От некоторых выражений маменька Николины хваталась за бедное сердце. — Меня что, вообще не осмотрели, а? — продолжала Гоголь, закрепляя на поясе под шлафроком кинжал. Выглядела она очень воинственно, как сбежавшая со свадьбы невеста, и если бы не это, получился бы её образ весьма комичным. — Ладно Бомгарт, алкаш этот. Но, Саша, блядь, ну ты-то образованный человек! А ты, Лёш? Растик! Бинх даже не сразу понял, что обратились к нему. Вихрь, именуемый Гоголь Николиной, тем временем закружился возле могилы, пиная в яму свежую мокрую землю и кидая на всех подряд разъярённый взгляд. С языка ядом капали комментарии, достойные самого популярного на селе сапожника. Когда дело дошло до Тесака, вина молчать ему не позволила. — Николина В-Васильевна, так у вас, этого, — неловко сказал он, и надворная советница остановилась аккурат возле него так резко, что даже Бинху стало не по себе. Васильковые глаза зыркнули снизу вверх, заставляя делаться меньше. — У в-вас ведь сердце не б-билось. — Ах не билось, — притворно сокрушилась она, а после цепко ухватила вздрогнувшую ладонь Тесака и приложила её к своей груди, там, где у человека находится сердце. — Ну что, не бьётся? Ты что, бестолочь, уже и стуки сердца различить не можешь?! Отшвырнув чужую руку подальше от себя, Николина снова закружилась, выискивая новую жертву. Взгляд её остановился на Якиме, а после опустился вниз и задержался на приготовленном для неё кресте. — А это ещё что такое?! — завелась она по новой, и тут некоторые, что стояли подальше, смекнули, что надо бы бежать с кладбища, пока и им не перепало. Другие же наоборот намеренно продолжали стоять, ожидая, что столичная панночка скажет ещё, чтобы потом разнести это по всей деревне и по всей Полтавской губернии. — Ну, я тебе сейчас! С этими словами Гоголь бесстрашно перепрыгнула свою могилу, ухватила крест и понеслась на своего бедного слугу с вполне ясными намерениями. Смекнувший что да как Остап словил её за талию и стал успокаивать. Николина побрыкалась, фыркнула, пихнула его локтём, а после надула губки и дёрнула плечом, словно успокоившись. Казак отпустил её только после этого, и Гоголь тут же раздолбала крест со своим именем о свой собственный гроб, кинула его в могилу и забрала у ошалевшего от всей этой истерики Фрола фляжку. — Доченька, ты что, пить собралась? — удивилась Мария Ивановна, тихо шмыгнув в чёрный платочек, а после посмотрела аккурат на Бинха. — Сашенька, моя доченька что ли пьёт? Александр Христофорович благоразумно промолчал, не желая расстраивать ни одну Гоголь, ни вторую. Сделав несколько больших глотков, Николина тряхнула головой, разлохматив чёрно-белые кудри, и вернула фляжку Фролу. — А вы, маменька, — ехидно пропела Николина, с досадой указав на Марию Ивановну пальчиком, — вообще бы молчали. Похоронить собственную дочь! Я бы вам, маменька, посочувствовала, если бы речь была не обо мне, да ещё и живой! С этими словами Николина раздражённо стянула со лба венчик с тремя иконами и кинула его своей потерянной маменьке, а после тряхнула кудрями ещё раз и куда-то направилась. В сторону его коня — понял Бинх чуть погодя. Мария Ивановна, вся бледная, прижав венчик к груди, провожала свою дочь взглядом. Алексей Николаевич благоразумно продолжал её придерживать. Взметнулись вверх белоснежные подолы подвенечного платья, оголяя изящные чулочки и черевички на плоской подошве, подлетели кудри и сама Николина, секунду спустя оказавшаяся в седле. Руки ловко перехватили поводья, дёрнули их, понукая, губы причмокнули, и конь галопом сорвался в сторону Диканьки, оставляя всех наблюдателей на кладбище. «Занавес, как говорится», — вздохнул Бинх, провожая столичную сыщицу взглядом. Ну хоть живая, и то хорошо. А как это они сердце-то и дыхание не услышали? Сам же ведь проверял! — А я вам, Мария Ивановна, говорил, — протянул Яким, нарушая воцарившееся на кладбище тягостное молчание, — не плачьте так сильно, душу барыни потревожите. Так нет же! — Моя девочка такая молодец, — всхлипнула маменька Николины, прикладывая ладошку к груди, а после посмотрела на Елизавету Андреевну. — И в самом деле скакать научилась, а раньше-то лошадок боялась. Лиза, вы такая умница!.. Эраст, душенька, а вы бы пригляделись, посмотрите только, какое чудо! Это небеса нам её вернули, так бегите скорее за ней, пока снова не померла. — Мария Ивановна, едемте лучше домой, — спокойно сказал Алексей Николаевич, придержав маменьку Николины за локоть, а после с холодной невозмутимостью посмотрев на Фандорина. Госпожа Гоголь закивала и двинулась к повозке, придерживая подол юбки. — Конечно-конечно, Лёшенька, идёмте, а девочка моя побеснуется и тоже вернётся, там её и встретим. Лизонька, идёмте тоже, я же привезла с собой самый первый её рассказ, он такой милый, идёмте, почитаем его, — предложила маменька Николины, а после с помощью Алексея Николаевича забралась в дормез. — Ой, Лёша, ну какой же ты хороший, что бы я без тебя делала! — Ну и чего все встали? — поинтересовался Бинх, когда повозка тронулась с места. Произошедшего он, конечно, не ожидал, да и вопросов данная ситуация вызывала много. Чтобы не заморачиваться по поводу того, как они Николину чуть заживо не похоронили, Александр Христофорович заволновался о том, на чём он вернётся в Диканьку, не пешком же полицмейстеру всё-таки идти. Потом на глаза попался конь Тесака, и всё сразу встало на свои места. — Всё, похороны отменяются, расходитесь по хатам! Больше ничего интересно сегодня не случится. Так он ошибался только в далёкой юности, когда согласился выйти на дуэль вместо своего приятеля.

~0~

Похоронили! Они её похоронили! Николина злилась невероятно, круша свою могилу и высказывая всем собравшимся всё, о чём она думала. Стоило вскочить на коня Бинха и злорадно решить, что пускай Саша пешком идёт до своего участка, злость её удивительным образом отпустила. «Наверное, — подумала она, чувствуя, как развиваются позади кудри, — ветер остудил». Поначалу хотелось ускакать куда-нибудь подальше и обо всём поразмыслить, но голод дал о себе знать, поэтому спешилась она у шинка Фрола также грозно, как и оседлала коня на кладбище. Люди здесь уже явно были в курсе её интересной ситуации и с любопытством посматривали. Захотелось снять саван к чёртовой матери, но после Гоголь решила, что и так седая, поэтому смотреть с интересом всё равно будут. И вообще, она наверняка выглядит весьма привлекательно, а когда ей ещё выпадет шанс без косых взглядов по поводу одежды походить на виду в подвенечном платье и шлафроке сверху? Вот и правильно, моментом надо пользоваться. Попросив у слегка настороженной её явлением Софьи побольше какой еды, Николина узнала сколько прошло времени после того погрома в церкви, буянил ли ещё Всадник, и остался ли жив Хома Брут, который был там вместе с ней. Душегуб, как оказалось, лежал и приходил в себя после травмы на постоялом дворе под надёжной охраной. Николина малость повеселела: теперь в их отряде по поиску Всадника был ещё один человек, хоть и пока лежачий. Девок соседнего помещика со странной фамилией было жалко, но с другой стороны — сами виноваты, нечего было никуда ходить. Ещё фамилия эта, Яичница, была смутно знакомой, но вспомнить её обладателя Николина не могла. В Чёрном камне, вроде, такого не было, да и в их поместье в Сорочинцах таких гостей не заявлялось. Откуда ж она это знала? Заметив краем глаза прибывших к шинку казаков и Бинха, Гоголь задумала ещё агрессивней по поводу дела. Данишевский из усадьбы не выезжал, иначе на её похоронах бы присутствовать не смог по причине ареста. А что было насчёт остальных? Софья, к удивлению, эту информацию не знала: никто по Диканьке детали следствия не трепал. Так или иначе, девки все двенадцать были мертвы, и оставалась она одна, воскресшая теперь уже без всяких вероятностей, даром что звали не Анастасией. Николина даже удивилась, что впечатлительная маменька её так не назвала, когда она от прикосновения безносого заплакала. Ан нет, в честь какого-то там святого нарекли, но хотелось думать, что в честь высочества, а ныне императора Николая Павловича. Резво заскочивший на веранду Фрол, по всей видимости спокойно принявший её возвращение, махнул рукой дочери и присел рядом. — Пословицу слыхала? «В саване с погосту не ходят», — весело сказал он, заметив спокойствие столичной сыщицы. Залпом выпив поставленную перед ним стопку, он подался вперёд. — Так ты молодец, взяла и на лошади умотала, жаль, со стороны себя не видела! А ежели серьёзно, панночка, ну и напугала ты нас всех. И с маменькой надо бы помягче, она у тебя баба хорошая. — Хорошая, — со вздохом согласилась Николина и мельком взглянула на подсевшего к ним полицмейстера. — Прости, что сорвалась, Саш, сам понимаешь. Психологическое напряжение. Скажите лучше, чего делать будем с Всадником? Он так и так теперь за мной в скором времени явится. На живца ловить будем? — Исключено, — в один голос заявили Бинх с Фролом, вторил им подсевший за стол Остап. Он тоже посетовал на то, как Николина быстро убежала, и успокоился, потому как она была в состоянии бегать, а то было хорошо. Потом Остап, всё также посмеиваясь, рассказал, что маменька Николины уже успела посватать её с паном Фандориным. Гоголь опустила вмиг покрасневшее лицо в ладони. — Боже, какой позор, — прокомментировала она, алея ушами. Ещё не хватало, чтобы маменька навязывала её другим людям, а тем более манерному и идеальному Эрасту Петровичу, которому быть с ней не позволит хотя бы самоуважение. В самом деле, её помощнику подошла бы аккурат какая-нибудь генеральская дочка, но точно не Гоголь Николина Васильевна, с её-то манерами, Господи прости! Особенно теперь, когда она ещё и поседела. То шло Фандорину и Данишевскому, добавляя им импозантности, но молодая поседевшая девушка? Увольте. Остап только посмеялся, Фрол ткнул его в бок и кивнул головой куда-то Николине за спину. Гоголь обернулась тоже и, о Господи, наткнулась взглядом на подходящих к ним Радко и Эраста Петровича. Выглядели они вполне себе нормально, по всей видимости Радко своё дурное поведение умудрился усмирить, опять же наверняка стараниями её маменьки. Быстро обернувшись к казакам и Бинху, Николина прошипела, чтобы никто и слова не говорил о Марии Ивановне и её желании посватать Николину к господину Фандорину, а потом невозмутимо схватилась за вилку. Стоило отдать Эрасту Петровичу должное, он выглядел абсолютно невозмутимо и про слова Марии Ивановны словно вовсе не знал — как есть истинный джентльмен. Так Гоголь очередной раз убедилась в своей безнадёжности. — Николина Васильевна, я рад, что вы оказались живы, — сказал Эраст Петрович первым делом, как только они с Радко подсели за стол. — Т-также мне следует принести вам извинения, касательные того, что я тоже допустил п-подобное… — Полно, — дёрнула головой Гоголь, прекрасно слыша, как тяжело её помощнику говорить все эти слова. — Обошлось и ладно. Спасибо за ваше… — Николина махнула рукой, помогая себе подобрать нужное слово. Говорить об этом теперь, когда закончилась истерика, ей тоже оказалось трудно. Николина тяжело вздохнула, судорожно выигрывая себе время на обдумывание следующей фразы. Её следовало сказать так, чтобы Фандорин понял искренность Николины, и при этом не задеть дурацкую ситуацию с маменькой. — В общем, спасибо за сочувствие. И раскаяние. Мне это, правда, важно. — Зато в подвенечном платье побегала, — легко заметил Радко. По-свойски пихнув её локтём, он весело рассмеялся в усы и нагло заявил: — Интересно будет поглядеть, кому такая свербигузка в невесты достанется, панночка. Ставлю рубль, что седым будет, как и ты. Ежели не сразу, так поседеет от жизни с тобой. Гоголь благополучно отправила Радко куда подальше и, отобрав шапку, постучала ей по его горячей голове. Однако от этих глупейших и провоцирующих слов стало куда легче и спокойней. Бинх, поглядев на них как на неразумных детей, предложил обсудить дело, раз уж все в сборе. Николина поняла, что эта дурацкая ситуация с её похоронами плавно переходит в местную шутку. Собравшиеся посвятили Николину в дело ещё более детально: подозреваемые из своих усадьб не выезжали. Это исключало целую группу, на которую Гоголь рассчитывала больше всего. «Неужто это кто-то из казаков? — думала она отчаянно, ковыряя вилкой квашеную капусту. — Но это ведь столько подозреваемых! Бенкендорф отправит меня на Сахалин, как есть отправит». Своих опасений она, разумеется, не высказывала, чтобы не поднимать ненужную панику. Какой прок от всех истерик, если продуктивней будет начать думать более изощрённо и находить новые улики в сложившейся ситуации? Гоголь решила привлечь к обсуждению Хому, когда у шинка остановилась хорошенькая повозка. Вся честная компания обернулась полюбопытствовать, кто это кроме Данишевских и маменьки Николины разъезжает на таких средствах передвижения. Грешным делом Гоголь даже решила, что кто-то из знакомых семьи решил опоздать на похороны, но эти мысли она забросила подальше, как только дверца повозки открылась. Мелькнуло что-то красное, показался конец трости и чёрный сапог. Васильковые глаза расширились, а чёрные брови недоумённо свелись на переносице: из повозки выскочил улыбающийся Яков Петрович Гуро в этом своём раздражающем пальто.