Гоголь. Тайна рождения

Сгоревший полностью в хате Ганны, Яков Петрович был бодр и весел, оглядывая всё ещё одетых в траур местных жителей. Выбритый, с идеальной причёской, без единой ненужной складки на одежде — уж явно не по землянкам сидел, пока его здесь не было. Да и казаки на сто раз лес прочесать умудрились за прошедшие дни. Выходит, где-то Яков Петрович пересидел, а там ему и повозку предоставили. «Яичница, — поняла Николина внезапно. — Приятель Гуро по фамилии Яичница». Наверняка у него Яков Петрович и гостил, если, конечно, сейчас он Гоголь не казался. — Николина Васильевна?! — удивлённо воскликнуло видение голосом Гуро, вишнёвые глаза поражённо раскрылись, и Николина поняла, что этот человек и в самом деле здесь. — Господи, что это с вашими волосами? И меня что, неверно проинформировали? Я полагал, что вы погибли. «Уж чья бы корова мычала…» — пронеслось у Николины в голове. Молча она поднялась с места и выскочила на улицу, ноги сами несли её к восставшему из пепла начальнику. «Аки феникс», — сердито подумала она, поняв, что всё то время, пока она болталась по конюшням и ломала голову над тем, кто же убивает девушек, этот самодовольный павлин где-то ошивался. — Ого, какая прыть! — весело прокомментировал Гуро, когда Николина едва ли не слетела по лестнице и перепрыгнула низенькую перегородку. Без каблуков это было делать на удивление удобнее. — Неужто так скучали по мне, яхонтовая? Забавляющаяся улыбка с его лица пропала, как только Гоголь обхватила рукоять кинжала, а чёрное лезвие со скрежетом покинуло ножны. Всё ещё рассеянно улыбаясь, Яков Петрович ловко выхватил из трости небольшой клинок и заблокировал яростный выпад. Но Николина сделала ещё один, не менее яростный, а затем ещё. — Душа моя, ну вы чего?! Она догадывалась, что Гуро владеет оружием вполне себе замечательно, но тренировок с Бинхом и такого желания растерзать оппонента зубами у него не было точно. Когда лезвия встретились в очередной раз, Гоголь поняла, что грады в оружии соперника не предусмотрено. С противным скрежетом лезвие кинжала заскользило вниз по чужому клинку. Не ожидавший подобной подлости Яков Петрович дёрнул рукой, откидывая трость и хватаясь за повреждённую перчатку. Остриё кинжала взметнулось и остановилось аккурат у его груди. — Алексан Христофорч, — спокойно произнёс он, но настороженный взгляд тёмно-карих, вишнёвых глаз покидать Гоголь не собирался. Николина яростно смотрела в ответ, прикидывая, что будет, если она сейчас отправит своего бывшего начальника к праотцам на виду у всего села и его вежливого брата. Ярость никуда не делась, но Гоголь велела себе держаться более сдержанно. — Я как знал, что оставлять с вами юную, совершенно безобидную милую барышню было моей огромнейшей ошибкой. — Где вы, чёрт возьми, были?! — зашипела Гоголь, подаваясь вперёд. — Я думала, вы заживо сгорели, а вместо этого вы что, кутили, пока мы ловили преступника?! Оставив нас одних со всем разбираться?! — Я вас уверяю, Николина Васильевна, причины так поступить у меня были, — легко сообщил Гуро, в его голос снова вернулось едва уловимое веселье. — Помимо той, что вы самовлюблённый эгоист, возомнивший Диканьку шахматной доской? — поинтересовалась Николина, гордо задрав подбородок. Рука с кинжалом опустилась, а после Гоголь решила и вовсе вернуть его в ножны, потому что размахивать оружием и дальше было бы глупо. Гуро от её провокационного вопроса нисколько не смутился. — Да, — кивнул он и словно слегка задумался. — Пожалуй, помимо этой, — добавил он, а после изящным движением поднял с земли клинок и вернул его внутрь трости. — Душа моя, идёмте в участок. Там и потолкуем. — Мне от народа скрывать нечего, — заявила Николина с вызовом. Она сейчас готова была сделать что угодно, чтобы показать Якову Петровичу полное недовольство им. Когда она якобы погибла, то сразу после воскрешения занялась делами, а он что? Сбежал, как трусливый пёс, скинув всё на её хрупкие плечи и бедного Александра Христофоровича. Его просто необходимо было проучить. — Гоголь, — голос Гуро вмиг стал суровым, глаза недовольно блеснули. — Это приказ. — А вы больше не имеете права отдавать мне приказы, — просмаковала Николина. Ничего слаще этих слов она за всю жизнь на языке не ощущала. — Я теперь действую только по приказам графа Бенкендорфа. За что вам, кстати, спасибо. — Отлично, — с иронией кивнул Яков Петрович, а после уже серьёзно начал угрожать. — Но если вы хотите, чтобы в дальнейшем так и было, то вам, голубушка, лучше послушать меня. Вспомнилась давняя история с этой «голубушкой» и Ганной, недовольство вспыхнуло ещё больше. Делать хотелось всё назло, но умом Николина прекрасно понимала, что Якову Петровичу граф Бенкендорф однозначно отдаст своё предпочтение, если вдруг придётся их рассудить. Даже несмотря на то, что Гуро ни черта почти не сделал для конкретно этого расследования, у него были связи, авторитет и влияние. Николину же в Петербурге знали как обморочного Николая Васильевича, и, находясь в Диканьке, она пока не могла этого исправить. — Учтите, я делаю это только затем, чтобы послушать ваши жалкие оправдания, — надменно сообщила Гоголь и первая направилась в сторону участка. Краем глаза она заметила, как Фрол что-то шепчет Остапу, при этом кивая в сторону собравшихся возле шинка зевак. Дознаться она до этого решила позже. В участке стало ещё жарче. Гуро ходил как полноправный хозяин этого места, сверкая белоснежной улыбкой и источая безмятежность. Бинх на пару с Николиной сверлил его недовольным взглядом, ожидая как минимум информацию о том, что его на личную аудиенцию вызвал сам Николай Павлович. Иначе это звучало бы как «я просто решил отдохнуть и спихнуть на вас все заботы». Эраст Петрович смотрел на брата невозмутимо и словно немного лениво, удивившимся его воскрешением он не выглядел. — Для начала, Эраст, спасибо, что за всем присмотрели, — заявил Гуро в первую очередь, когда за Тесаком, мышкой прошмыгнувшим к своему рабочему месту, закрылась входная дверь. Гоголь бросила на Фандорина такой испепеляющий взгляд, что после удивилась, как это он не сгорел на месте. Её помощник, оказывается, был гнусным шпионом, Иудой! — Душа моя, не смотрите так на моего бедного брата. Он ничего и не знал. Это я так, ляпнул вместо приветствия. — Эраст, прошу прощения, сейчас речь зайдёт о дне, когда вас ещё не было в Диканьке. Полагаю, все остальные помнят утро, когда на Николину Васильевну напала Ганна, а наш доблестный Алексан Христофорч её пристрелил? — начал Гуро, расположившись в одном из кресел. Николина злорадно отметила про себя, что туда Бинх обычно сажал преступников. — Как вчера, — отрезала она, не желая, чтобы все сейчас слушали только Гуро. Яков Петрович посмотрел на Бинха и Тесака, словно проверяя, помнят ли они тоже, а после довольно кивнул. — Замечательно. В общем, тогда он ещё весьма недвусмысленно намекнул, что вам находится здесь опасно, — обратился он к Николине легко и даже немного игриво. — Если прежде я предполагал, что ничего при моём присмотре с вами не случится, то после этого случая задумался: вы, Гоголь, очень своевольная для девушки. Не вздумайте спорить, это правда, — притормозил он уже открывшую в возмущении рот сыщицу. — Это в некоторых ситуациях даже хорошо, вы не подумайте. Но не в ситуации с Всадником. Гоголь прикинула, что Яков Петрович всего лишь отнекивается, а потом вдруг вспомнила, что этот человек вообще-то по документам официально мёртв, в отличие от неё. В голове сама собой возникла такая пометка, и Николина пообещала себе при возможности обернуть эту информацию на благо кого-нибудь. Кроме Гуро, естественно. — В итоге я послал срочную депешу Бенкендорфу с рекомендациями для вас, душа моя, чтобы утром отправить вас обратно в Петербург, куда вы так рвались, — подвёл итог Яков Петрович, постукивая тростью по ножкам своего стула. — Там бы вас уже ждало какое-нибудь интересное, но менее опасное дело. Потом случилась неприятная ситуация с Всадником, Бенкендорф неправильно истолковал мои слова и оставил вас в Диканьке. «Интересно почему, ну да», — с иронией подумала Николина, вспомнив о тайне своего рождения и тех странных вопросах Гуро про видения. Уж он точно знал, что она Тёмная, как и Бенкендорф. — Я перехватил по пути в столицу свои вещи, заплатил кучеру за молчание и инкогнито поселился у своего старого знакомого, чтобы понаблюдать за всем со стороны. Ещё странно, что Александр Христофорович, не вы, Бинх, решил отдавать вам прямые приказы, игнорируя меня. И, как я понял, прислал в помощники моего брата? К слову, Эраст, слышал, что случилось на твоей свадьбе, соболезную. Сколько лет уже прошло? Пять? — Шесть, — равнодушно поправил Фандорин, но больше ничего не сказал. Про свадьбу стало интересно, но времени на это сейчас не было. Гуро ещё что-то пытался из её помощника вытащить, спрашивал про войну и поездку в Японию, но Эраст Петрович отвечал односложно и совершенно незаинтересованно. Николина в эти семейные любезности решила и вовсе не вникать, а вместо этого внимательно посмотрела Александру Христофоровичу в глаза. По его напряжённому лицу было понятно, что они думают об одном и том же: говорил Яков Петрович складно, пока речь не заходила о назначениях. Гуро было неизвестно о повышении Николины и передаче дела ей. Выходило по всему так, что он перехватил повозку с вещами, а после Бенкендорф получил рекомендации и письмо о смерти Гуро, а потом решил назначить на дело Николину, как блестяще зарекомендованную Гуро. И там подвернулся вернувшийся из Японии Эраст Петрович, один в один напоминающий Гуро, и его наверняка отправили, чтобы Николине проще работалось со знакомым лицом. «Какой граф Бенкендорф душенька», — заключила Гоголь, сама не поняв, иронично это в её голове звучало или нет. — Я пойду, Яков Петрович, — заявила Гоголь в какой-то момент, вспомнив о своих планах на Хому Брута. Все тут же обратили внимание на неё. — Вы тут воссоединяйтесь, господа Петровичи. Только не сильно: там, в углу икона, если что. Александр Христофорович, Тесак, пойдёмте? — Разумеется, Николина Васильевна, — согласился Бинх, бросив взгляд в красный угол. Поднявшись со своего рабочего места, он взял со стола пистолет и перчатки, а после направился к выходу. Тесак тоже встал и, почтительно кивнув всем присутствующим, быстро выскочил за дверь. Ладонь Гоголь ловко стянула с гвоздя у выхода треуголку. — Николин Васильна, постойте, — окликнул её Гуро. Они с Александром Христофоровичем переглянулись, стоя у самого выхода, и обернулись к воскресшему совсем недавно столичному дознавателю. «Воскресшему», — вдруг поняла Николина. Хоть это и был своеобразный трюк Якова Петровича, он под критерии тринадцатой жертвы теперь подходил тоже — та бабка шестьдесят лет назад, например, тоже не умирала. Возникло пикантное желание в случае нападения Всадника подсунуть Гуро вместо себя. — Ещё спросить хотел, вы сундучок мой открывали? — Нет, — заявила Николина так, словно это было величайшим её достижением. Бровь Гуро удивлённо взлетела вверх, губы оценивающе поджались.  — Зря, — кивнул он спустя какое-то время. — Там были интересные сведения по поводу расследования. Николина промолчала. Она бы и вовсе вышла за дверь, если бы Яков Петрович не выглядел так, словно ещё что-то хотел спросить. В конце концов, хоть она побегом Гуро была недовольна, это он привёз её сюда и дал ей рекомендации. Ещё он точно знал, кого представляет собой Всадник. Возможно, у него даже были идеи, как его обезвредить для транспортировки в Петербург. К тому же, Николина при всём своём недовольстве не считала себя неблагодарной, и потому Гуро она была должна. — Ну, хорошо, — вздохнул Яков Петрович и перехватил трость. — Раз он вам не пригодился, к тому же я вернулся. Могу я его забрать? — Разумеется, — согласилась Гоголь. Её желание избавится от этой вещи, наконец, исполнялось, шансом было необходимо пользоваться. Она уже собиралась сказать, что забрать свой поганый сундук господин следователь может в любое время, но тут в голове что-то щёлкнуло. Зачем он оставил этот сундук ей, да ещё и с материалами дела, если собирался отправить её в Петербург? Не логичней ли было отдать сие чудо Бинху? «Да он же наглый лжец», — с вернувшейся злостью поняла Николина. Желание открыть этот чёртов сундук и изучить его вдоль и поперёк посетило впервые за всё время, да ещё и такое сильное, что противиться не было ни единого шанса. — Если найдёте, — с вызовом дополнила она, васильковые глаза самодовольно прищурились. — Яким его куда-то подевал, после того, как я велела выбросить. К моему слуге, кстати, подходить не советую, — добавила она, прикинув дальнейшие действия Якова Петровича ради возвращения сундука. По его вытянувшемуся и вмиг посерьёзневшему лицу Гоголь поняла, что там действительно есть что-то важное. И такое, какое она не могла бы заметить, учитывая его пренебрежение в вопросе об открытии сундука с самого начала. — У него психологическое напряжение. Из-за маменьки. — Николина Васильевна, не в ваших интересах действовать мне на нервы, — совсем уж сурово сообщил Яков Петрович. Выглядел он и в самом деле опасно, даже слишком. Николина поняла: именно так выглядят люди, отправляющие всех на Сахалин или в Сибирь. Такие люди подписывают смертные приговоры и приговаривают сами, после никак за это не наказываясь. — Я настоятельно рекомендую вам потратить своё время на возвращение моих вещей, иначе… Он не договорил. У Николины на языке жглось провокационное «иначе что?», но она тоже молчала. Взгляд опустился на Эраста Петровича, спокойного и невозмутимого, но явно чувствующего себя не лучшим образом. Захотелось предложить ему пойти вместе, но Гоголь себя одёрнула: наверняка они захотят переговорить наедине. Она бы, например, захотела. — Я сделаю всё, что в моих силах, — согласилась Николина, но делать она ничего не собиралась. Этот ответ Якова Петровича, по всей видимости, удовлетворил. — А теперь, если позволите. Честь имею. Не дав Гуро притормозить её снова, Николина выскочила за дверь. Александр Христофорович вышел следом, и Гоголь тут же отдала ему треуголку. Переглянувшись в очередной раз, они направились в сторону шинка, забрать коня полицмейстера. Тесак, всё это время ожидавший у выхода, смотрел как-то печально и слишком для себя задумчиво, поэтому Бинх решил отправить его отдохнуть. — Может, надумает чего, — пояснил он свой поступок, когда его помощник откланялся и направился куда-то в другую сторону деревни. — Ему, когда он своими личными делами занимается, думать легче. Хотя я понятия не имею, до чего тут вообще можно додуматься. — А ты что думаешь, Саш? — поинтересовалась Николина словно между делом, задумчиво разглаживая подол подвенечного платья. По-хорошему надо было бы уже идти переодеваться. Удивительно, как её внешний вид не прокомментировал Яков Петрович. Наверное, оставил на потом. — А как же «Александр Христофорович»? — со смешком спросил Бинх. Николина вздохнула и объяснила, что для Диканьки пока хватит потрясений, поскольку и так уже панночка из могилы вылезла, а потом ещё и столичный сыщик, до пепла сгоревший, явился по их душу. Пущай думают, что они на «вы» ещё, да и их хорошие отношения перед Гуро это хоть малость скроет, глядишь и пригодится. — И то верно. Я ему, Ник, ни на грош не верю. — Я тоже, — согласилась Николина. Такое сокращение своего имени она прежде слышала только от маменьки с папенькой и тех немногочисленных подружек в гимназии, поэтому слуху было непривычно. Но с губ полицмейстера оно слетело легко, словно он называл её так всю жизнь, и стало даже приятно. Спустя некоторое время задумчивого молчания Николина решила поделиться своими планами, которые в конечном счёте включили и Бинха. — Предлагаю прихватить Хому и посмотреть, что там в этом клятом сундуке. Объяснять Александру Христофоровичу всю правду о произошедшем в церкви было страшно, даром что против водяного он ей тогда ничего не сказал, по всей видимости, логически себе это разъяснив. Но без правды о её мнимой смерти отпускать заключённого Бинх не хотел, поэтому пришлось рассказать всё как было, с одним уточнением: думалось Николине, что у неё галлюцинации какие, потому не понимает она совершенно, как церковь в самом деле вся разрушилась. Бинх после рассказа ядом почему-то не плевался и сделался задумчивым. Николина хотела поинтересоваться, что его так обеспокоило, но вопросов решила не задавать, боясь услышать ответы. Вдруг он решил, что она что-то скрывает? Или поверил в нечисть? Гоголь даже не понимала, что было бы в конечном итоге более опасно. В шинке, пока Александр Христофорович отвязывал своего коня, Фрол отвёл Николину переговорить и сообщил, что Остап на всякий случай провёл воспитательную беседу с населением, поэтому о воскресшем Гуро все будут молчать. — Оно понятно, что ты его недолюбливаешь, панночка, — сказал он. — Да токмо мы так рассудили, что Всаднику пока о нём знать не надобно. Лучше чтобы неожиданно было, так это мы могём. Тем более новость есть и интересней, чуть заживо не схоронили столичную панночку. Хому Александр Христофорович всё-таки отпустил, хоть и смотрел при этом неприязненно. Взглядов этих Хома не замечал, хотя, скорее просто делал вид. Его здоровье ещё было слабым, и Бомгарт настоятельно рекомендовал постельный режим, но пройтись до усадьбы Данишевских Хома согласился, ещё и сумку свою прихватил. Прикинув, что он явно привык ко всем лишениям, и со стыдом поняв, что его состояние по важности для неё уступало расследованию, Николина только вздохнула. Разговаривать с богословом ей тоже было не о чем, несмотря на пережитую вместе ночь, которая оставила свой неизгладимый след. На Николине точно. Встретившемуся Якиму она сказала, чтобы её и прибывших с ней господ пока никто не беспокоил, а также попросила передать Данишевским её искренние извинения по поводу незваных гостей. Сундук открывать даже не пришлось: стоило Хоме его увидеть, он тут же классифицировал большое кольцо на нём как обруч, способный сдерживать силу ведьмы, пока надет ей на шею. Касалось это и других мистических-магических существ, экзорцист даже достал тот самый фолиант из прихваченной с собой сумки и, пролистав страницы, показал ей. Александр Христофорович цинично пофыркал, но тоже поглядел на книгу через её плечо, игнорируя рамки дозволенного в приличном обществе. Однако едва ли их общество было приличным в обычном понимании: в каких только состояниях диканьский полицмейстер её не видел, да и она как-то в самом начале знакомства удостоилась взглянуть на его ночную рубаху. То, казалось, было жизнь назад. Стали понятны две вещи: почему Гуро так взбеленился, узнав об отсутствии сундука, а ещё, более интересное, сам факт знания Гуро о существовании ведьм. «Или колдунов», — прикинула Николина. Оставив мужчин, отчего-то друг друга недолюбливающих, она быстро направилась переодеваться за ширму. Скидывая шлафрок и принимаясь за изящное подвенечное платье, Николина думала об Алексее. Он больше всех подходил на роль пособника Всадника: колдун, богатый (мог подсобить со сбруей и конём), был в Чёрном камне и имел возможность вывезти Телятникову Дарью для Всадника. Ещё он был подозрительно влюблён в неё, хотя имел хорошенькую жену. Которая тоже относилась к ней подозрительно хорошо и даже намекала, что не против уступить ей своего мужа. Это было неслыханно! На кой, собственно, чёрт Николина Васильевна Гоголь вообще была нужна колдуну Алексею и замечательной Елизавете, отчего-то восхищающейся её ужасной писаниной?! А что, если Алексей просто приказал своей жене быть с Гоголь приветливой? Нет, не могла же она играть так натурально свою заинтересованность и снисходительность! А если Данишевские поселили её к себе не с благими намерениями, а, скажем, Всаднику будет легче добраться до неё? Тогда объяснялось спокойствие Елизаветы, ведь её соперница долго на виду у мужа не задержится, вот и всё. Оставались ещё вопросы: зачем Алексей сдал Ульяну? Возможно, своё дело она сделала и была больше не нужна. Последний: зачем, когда Николина погибла, Данишевские так радушно приняли её маменьку? Нет, что-то не сходилось. Что, если она не была жертвой для Всадника, а Алексей на самом деле был в неё влюблён? Допустим, он как-то убедил Елизавету полюбить её тоже, всё-таки она очень горевала на её похоронах. Если Алексей был хорошим слугой Всаднику, он мог попросить, чтобы Николину Всадник не трогал. Тогда объяснялась и принятая погостить маменька и помощь с похоронами. И тогда получалось ещё одно: Алексей хоть немного хотел помочь Николине со следствием, потому и выдал Ульяну по прежде обозначенной причине, но больше ничего выдать он не мог. В самом деле, не говорить же столичной сыщице: слушайте, Николь, я пособник Всадника, которого вы ищете, давайте дружить. Нелепости какие! А не выходил он никуда от её провокации, потому что у Всадника уже был план, не включающий Гоголь. Их переиграли, нагло и умело. — Николина Васильевна, вы там ещё живы? — громко спросил Бинх, когда кто-то ещё зашёл в комнату. Николина про себя позабавилась двусмысленности вопроса и окончательно поняла, что этот убийственный юмор будет преследовать её как минимум неделю. — К вам тут Яким. — Очень актуальный вопрос, господин Бинх, — фыркнула Гоголь. Она быстро поправила индиговую юбку, которую не надевала уже очень давно, и выглянула посмотреть, что в комнате происходит. — Яким, ты чего? — Там вас хочет Яков Петрович видеть, — шепнул Яким, подавшись вперёд. — Я, барыня, чуть не поседел. Ой, простите. — Гоголь мотнула головой, не удосужив вниманием случайный намёк на нынешнее состояние её волос. — Я ж думал, что он помер. Алексей Николаевич тоже удивились, это они его встретили. Сейчас господа Данишевские с ним и вашей маменькой пьют чай в гостиной. — Бери мою маменьку и вези домой, — решила Николина, выходя из-за ширмы. Остановившись у зеркала, она стала поправлять кудри. Подумалось, что если все её домыслы были правдой, то оставаться Марии Ивановне тут опасно. — Мои вещи отправь в Петербург, оставь только пару платьев, чтобы я налегке могла добраться. Сундук Гуро тоже, кстати, закинь, только кольцо с него оставь. А сам сиди с маменькой. — Барыня, вы чего это паковаться так быстро вздумали? Случилось чего? — удивился Яким, но просьбу оспаривать не собирался. Сняв с сундука Гуро обруч, он положил его возле кровати и поднял сундук на руки. — Никак сведений о Всаднике добыли? И что же, вот-вот поймаете? Гоголь на это неуверенно кивнула, обдумывая дальнейшие действия: поговорить с Гуро, неподозрительно осмотреть усадьбу, в случае обнаружения улик вести себя спокойно и сообщить о них кому-нибудь надёжному. Кроме Бинха, тот мог наделать глупостей и попасть в огромную опасность — Алексей не только хорошо стрелял, но и обладал силой, противопоставить которой было почти ничего невозможно.

~0~

Что делать с Хомой Гоголь не знала, но было предчувствие, что его умения могут ещё пригодиться. Сам же экзорцист ходил едва заметной тенью, и Николина то и дело о нём забывала. Спохватываясь, она исподтишка поглядывала на Бинха и понимала, что тот бдительности не терял и богослова прекрасно чувствовал за их спинами. Поздоровавшись со всеми, Николина попросила у Алексея прощения за такую толпу в особняке лично, получила заверения, что всё в порядке, и отошла поболтать с маменькой. Перед этим она попросила прощения ещё и у Якова Петровича, заявив, что маменька уже собирается домой, поэтому Николине стоит быстро решить все дела с ней, и уже после она будет в его полном распоряжении. На последнюю фразу Гуро растянул ленивую улыбку и сообщил, что полное распоряжение не обязательно. «Гороховый шут!» — фыркнула она про себя, уже позабыв, как любит её бывший начальник забавляться. Маменька накинулась на неё с объятиями и извинениями сразу, как только они вышли за дверь. Пришлось убеждать Марию Ивановну, что всё в порядке, а только потом просить уехать, потому что оставаться в Диканьке и дальше могло быть опасно. Тут маменька проявила все чудеса женской чуткости и материнской тактичности. — Ты, главное, держись ближе к Эрасту, тогда опасно точно не будет: он за тобой приглядит, — сообщила она, когда Николина открыла дверь в спальню. Там уже заканчивал собирать вещи Яким. — А там и ты к нему бы пригляделась, очень хороший юноша: статный, красавец, к тому же уже коллежский асессор, и это в его годы! — Маменька, я в свои — надворная советница, — ответила Николина, нервозно оглянувшись на пустой коридор. Убедившись, что никто за ними не пошёл, Николина закрыла дверь. Не дай бог, их разговор кто-нибудь услышит, особенно Яков Петрович. Какой будет конфуз! — Это и не важно. Не подхожу я ему, ты разве не понимаешь? Выходки мои он терпеть не станет. — Да кто же станет?! — Кто-нибудь и станет. Маменька, у тебя дочерей что ли мало? Занимайся, пожалуйста, ими. А я замужем за службой Третьему отделению и нашему императору. — Да как так можно, барыня? — встрял в разговор Яким. — Если моё мнение хотите знать, то Эраст Петрович человек благороднейший, а про службу он вам точно ничего не скажет: вы сами говорили, он этим вашим решением восхищается. А ещё в этой его Японии, я слыхивал, бабы тоже работают. — От кого ж ты такое слыхивал? — А вот, холопские секреты, — гордо заявил Яким, закрывая последний сундук. — Так что, барыня, партия он хорошая. Всяко лучше ваших прошлых увлечений… — тут Яким как-то внимательно посмотрел на руку Николины, и она заметила, что взгляд его направлен на подаренное Алексеем кольцо. Ну, здесь он был прав: женатый мужчина был ей не лучшей компанией. Да и Эраст Петрович был человеком прекрасным и замечательным с одним только изъяном: слишком он уж идеальный. — К тому же убивался он по вам неимоверно, это я вам точно говорю, больше Елизавета Андреевна только горевала да маменька ваша. Как мы он не плакал, но его глаза… Словно сам с вами помер. — А что это за увлечения такие прошлые? — любопытно зацепилась за наиболее интересную фразу Мария Ивановна. Николина вспыхнула щеками, вспомнив про Оксану и Алексея. Такого маменьке точно слышать не надо, для сердца будет не хорошо. — Никакие, никакие! — разозлилась Николина, всплеснув руками. — Чего вы тут напридумывали? Эраст Петрович вообще мой помощник, не по правилам это. Про субординацию слышали когда-нибудь? Слово такое есть, значит дистанцию между подчинённым и начальником. Эраст Петрович вот наверняка слышал и верно соблюдает, а я на него посматривать буду? Да он невесть что тогда подумает! — Вы посмотрите, а потом уж он правильно подумает, — поставил точку Яким и принялся перетаскивать сундуки. — Помяните моё слово, о вас он горевал так, что больно было смотреть. — Да все так горевали, если вас послушать. А вообще, может, он меня как начальницу уважал, — фыркнула Гоголь. Уже открывший дверь Яким заливисто расхохотался, а потом поспешил скрыться в коридоре с одним из сундуков, рассыпаясь извинениями. Николина проводила его поражённым взглядом. — Начальница, я слышала, из тебя была не то чтобы очень, — объяснила маменька. Всё тот же ошарашенный взгляд Николины переместился на неё. Мария Ивановна не растерялась. — Сама посуди: вечно у себя на уме, хоть с Сашенькой мыслями некоторыми делилась. А то, что ты с казаками спелась, так это хорошо — к простому люду ближе быть надо. А рассказов Якима о том, как ты что-то в рамках дела организовывала с уполномоченными людьми, я не припомню. Чёрный камень не считается, там всем руководил Сашенька. — Ну как же… — мрачно протянула Николина, хотя в целом была согласна. И это маменька её только что попросила действовать в строгих официальных рамках? Чтобы у неё потом не было с этим проблем в Петербурге? «Очень мило, маменька, с вашей стороны думать, что я останусь в Петербурге после всех своих выходок. Хотя, если поймаем Всадника, то останусь», — решила пока ещё столичная дознавательница. В конце концов, можно было объединиться с Гуро? И заручиться ещё одной его протекцией, да. После разговора с маменькой вернулась Николина обратно в гостиную, где супруги Данишевские развлекали разговором Бинха и Гуро, а Хома предметом интерьера стоял где-то у дверей, в полной задумчивости. «А где же, собственно, Эраст Петрович?» — спросила она сама у себя. Он, вроде как, оставался с Гуро, но Яков Петрович сейчас был здесь. В который раз попросив прощения у Данишевских, она повела сославшегося на секретность дела Якова Петровича в выделенную ей спальню, решив на рамки приличия наплевать окончательно. Гуро никак не прокомментировал выбранное для переговоров место, за что Николина была ему благодарна. Александр Христофорович проводил их напряжённым взглядом: Гоголь не поняла, было это волнение за неё или подозрение в возможном сговоре. Стоило дверям открыться, взгляд Якова Петровича прошёлся по всему интерьеру, ненадолго задержался на магическим обруче — губы растянулись в самодовольной ухмылке — и, наконец, заявил, что вкус у Алексея Николаевича нисколько не дурной, а даже превосходный. — Я был прав, образ забитого Коленьки вам не идёт совершенно, — заявил он следом. — Вот образ Николины Васильевны, этакой очаровательной и опасной женщины, решившей служить отечеству наравне с бывалыми офицерами, вам до умопомрачения подходит. Вот его я всем сердцем уважаю. К слову, совершенно не удивлён, что вся Диканька пришла с вами проститься. Николина с ужасом обнаружила в предыдущем заявлении о превосходном вкусе Данишевского двойной смысл. Вот теперь Яков Петрович думал, что она любовница графа, просто чудесно. Не дай бог ещё своими догадками поделится с кем-нибудь, а ведь это даже не так. Алексей к ней проявлял симпатию, это безусловно, и сам он импонировал ей, но с женатым мужчиной Гоголь никогда бы не связалась, это было ей ясно как день. Её за такое и Яким бы перестал уважать, а если тебя не уважают собственные люди, то впору уже и могилу себе копать. Николина обратно в могилу пока не хотела. — Ваш образ столичного денди, с ленивого взмаха руки раскрывающего любой сложности дела, вам тоже очень идёт. — Гоголь даже не лукавила, шарм Гуро витал после его появления по всей комнате и всему селу, а красное пальто бельмом маячило перед глазами, раздражая, но западая в душу и заседая в голове. — Однако. Едва ли мы уединились здесь, чтобы обмениваться комплиментами. — Это всего лишь приятное дополнение к беседе, — усмехнулся Гуро, откинув подол сюртука и присев прямо на кровать. Николина это никак не прокомментировала и заняла стоящее неподалёку кресло, с видом полноправной хозяйки положив ногу на ногу и сложив ладони на колене. — Эраст Петрович, чёрт бы побрал его с этим «извольте мне на вы», деталями расследования делиться отказался, — заявил он, — однако, душа моя, он убедил меня, что вы к делу подошли достаточно ответственно, и действовать нам необходимо вместе. Я, в общем-то, согласен, поэтому предлагаю объединить усилия и преподнести Всадника Бенкендорфу на блюдечке. Яков Петрович ненадолго замолчал, взгляд его стал задумчивым, он явно к чему-то прислушался. Николина последовала его примеру и услышала едва различимые шаги. Спустя секунду дверь открылась, вошёл и поздоровался со столичным следователем Яким. Яков Петрович кивнул ему с добродушной улыбкой. Взяв следующий сундук, Яким попросил прощения за то, что прервал серьёзное совещание, и вышел. Задумчиво Яков Петрович пожевал губу, а после негромко стукнул тростью по полу. — Я видел письмо, отправленное вам Бенкендорфом — оно каким-то образом оказалось в документации, которую я решил посмотреть. Поздравляю с весьма недурным повышением, — добавил он, пристально посмотрев на Николину. — Вы не сказали, что Бенкендорф считает меня мёртвым, ай-яй-яй, душа моя, разве такое можно скрывать? — пожурил её Яков Петрович. Он даже погрозил пальцем, и эта комичность вспыхнувшее в душе угрызение совести мигом усмирила. — Хотя чёрт с ним, можете не расстраиваться, никому за эти ложные данные ничего не будет, поскольку я сам ввёл вас в заблуждение. Скажу больше, ошибка здесь моя — недоглядел. — И Эраст Петрович позволил вам исследовать чужую корреспонденцию? — поинтересовалась Николина, приподняв бровь. Яков Петрович от этих слов засиял, словно именно их от Гоголь и ждал. — Он почти сразу ушёл, сказав, что ему необходимо кое-что проверить, — отчитался Гуро. Его глаза хитро прищурились, он подался вперёд, опершись руками на трость. Пристальный взгляд заставил поёжиться, а следующий вопрос вызвал откровенное недоумение. — К слову, как вам мой брат? — Каким образом это связано с делом? — выиграла себе надворная советница времени для раздумий. Не о своём отношении к помощнику, а над тем, с какой целью такое спросил её бывший и возможно будущий начальник — отнекиваться от этого факта теперь было глупо и по-ребячески. — Напрямую, — откровенно заявил слегка насмешливый голос, а после посерьёзнел, словно вопрос в самом деле касался Всадника самым прямым образом. — У меня есть некоторые соображения, и в зависимости от вашего ответа я подберу для них более правильные изъяснения. — Эраст Петрович весьма хорош, — нехотя поделилась Николина. Гуро на это пренебрежительно фыркнул и самым наглейшим образом откинулся на высоко поставленные у изголовья подушки, оказываясь полулежащим. — Вы простите мне мою самоуверенность, — сказал он без капли вины в голосе, покручивая тростью в воздухе. — Догадываюсь, как вас от неё воротит в свете последних событий. Но я тоже весьма хорош. Или станете спорить? Мой вопрос не об объективном видении, а о чувствах, которые мой брат у вас вызывает. «Вот это уже слишком», — решила Николина и холодно настояла, что сейчас, в свете последних событий, им следует обсудить более важное дело, нежели оттенки её чувств. Например, волю Бенкендорфа и рубящего девок преступника. Гуро в ответ настоял, что всё это напрямую связано, и тогда Гоголь пришлось недовольно признаться: — Потерять голову от кого-либо пока возможности не имела. — Я делал ставки на Данишевского, — разоткровенничался в ответ столичный сыщик, но разочарованно не выглядел. Скорее, наоборот. Николина от столь явного намёка решила, что в иных обстоятельствах вызвала бы собеседника на дуэль. — Знаете, в любви есть два типа людей, Николина Васильевна: те, которые теряют голову, и те, от которых теряют голову. Мы с вами, душа моя, относимся ко второму типу людей. За что я вас, к слову, глубоко уважаю. — Никогда бы не подумала, что мы с вами хоть в чём-то окажемся похожими, — съязвила Николина, но услышанные слова мёдом разлились в душе, перекрывая горечь постыдного намёка. Ощущалось что-то колдовское и мистическое в способности завоёвывать сердца, а обладателями примерно этого дара Гуро их сейчас окрестил. — О, у нас общего больше, чем вы сможете когда-нибудь представить, — пылко заявил Гуро, снова подавшись вперёд, а после по-детски цокнул языком. — Однако, яхонтовая, вы бы за языком начинали что ли следить… Я понимаю, это вы от воскрешения в себя ещё приходите. К слову, позвольте полюбопытствовать. Если я правильно понял, вы воскресли от того, что Тёмная? Вас так назвал тот богослов перед тем, как Мария Ивановна отправила его подальше от барского стола. Знаете, это удивительное явление, на котором я бы хотел задержать больше внимания. Однако в данный момент меня интересует другое, уж позвольте подогреть вас перед серьёзным разговором отвлечённой болтовнёй — увы, она потребует искренности от нас двоих. Что вы там видели? Молча приняв правила их беседы, Николина задумчиво рассматривала руки, думая над ответом. Она чувствовала себя так, словно и не было того облака огня, словно её слух не раздирали крики мучеников, словно она не видела отца, всего почерневшего от жары. Но после небрежного вопроса это всё яркими картинами пролетело перед глазами. Стоило ли делиться уникальным знанием с человеком, которого не очень и жалуешь? Николина не знала, но больше склонялась к тому, чтобы молчать — пускай мучается, воображая, что же на том свете за обстановка. Взгляд поднялся на Якова Петровича. Николина увидела в его вишнёвых глазах столько любопытства, совершенно не детского, что мысли её тут же переменились. Гуро, хоть и был остёр на язык, делал правильные выводы и пользовался нестандартными методами с необычайным профессионализмом. Более того, был одним из лучших дознавателей и раскрывал самые трудные дела — в канцелярии только об этом и говорили. До знакомства Николина его побаивалась, после — недолюбливала за исходившую в её сторону насмешливость. Но было не только это — Гоголь вспомнила, как вела себя на допросах в Чёрном камне очень на Гуро похоже — Яков Петрович вызывал в ней уважение, на него неосознанно хотелось равняться. — Ад, — сказала Николина тихо. Яков Петрович заворожено подался вперёд, опираясь на свою трость. — Всё горело в огне: воздух, люди. Я искала вас среди них, — совсем невесело усмехнулась она, поощряя ответную реакцию. Гуро тоже позабавлено хмыкнул. — Но вот вы здесь, снова по-дурацки шутите и надеетесь выставить меня неразумной девчонкой. — Моя вина. Недооценил вас с самого начала, хотя стоило: на рискованный маскарад решилась бы не каждая барышня. А надеюсь я не выставить вас, как вы там сказали, милейшая, а просто перекусить, — добавил столичный следователь, его губы растянулись в забавляющейся улыбке. — Но это потом. Теперь извольте перейти к делу. Что вам известно о Всаднике, его мотивах, целях, средствах и всём остальном, что вы бы отметили важным. Николина рассказала почти всё: портрет убийцы, её подозреваемых и причинах, по которым тех можно было исключить. Не умолчала Гоголь даже о Данишевском, совершенно обыденно отметив, что Алексей точно не Всадник, потому как предлагал ночь убийства семерых девушек провести вместе. Когда столичная сыщица без утайки поведала о своей встрече с Всадником после спасения Даринки, она поняла, что у Гуро действительно вышло её подогреть, и она открылась полностью. Разумеется, в рабочем аспекте. На моменте, где её привязали к дереву, Яков Петрович веселиться не стал, даже забава в его глазах не мелькнула, они полностью горели энтузиазмом и азартом. Гоголь даже поделилась догадками о доброте Всадника, а в самом конце посетовала на помещика Яичницу и словно между прочим поинтересовалась, не у этого ли старого приятеля Яков Петрович коротал своё бесценное время, а ещё какого чёрта он позволил ему отпустить за ягодами семерых девушек. — Настало моё время быть предельно откровенным, — заявил на это Гуро совершенно серьёзнейшим образом. Руки отставили трость, прислонив к стене, и легли поверх колена, почти отзеркалив позу Николины. — Обещайте дослушать до конца и попытаться понять, что это было необходимостью. Обещаете? — Гоголь такой вопрос, особенно после её вопроса, совершенно не понравился. Подумалось, что она уже решила сотрудничать и выложила на стол все карты, а поэтому отказывать в максимально возможном понимании права не было. Николина уверенно кивнула, не отводя взгляда от удивительно серьёзных глаз. — Это по моей просьбе те бедные девушки были отправлены в жертвы Всаднику. Николина подавила порыв переспросить. Потом остановила себя от резкого подскакивания на ноги и яростно напомнила себе: «попытаться понять», «это было необходимостью». Прикрыв на мгновение глаза, Гоголь вздохнула, чтобы успокоиться, и внимательно оглядела своего бывшего начальника. Тот выглядел не игриво, но и виновностью тоже не пахло. Яков Петрович был вполне спокоен. — Извольте объяснить, — потребовал её голос, тоже на удивление спокойно. И Гуро объяснил: оказывается, уже чуть больше полутора века назад раз в тридцать лет в Диканьке и её окрестностях стали происходить эти убийства. Ситуацией заинтересовалась Тайная канцелярия, которая была Николаем I восстановлена после всех тех печальных событий на Сенатской и переведена в статус совершенного инкогнито. Собственно, Бенкендорф лично поручил Гуро убийства не предотвращать, но преступника вычислить и доставить в Петербург, где его собирались допрашивать насчёт секрета бессмертия. Возможны были и переговоры. — Грешным делом, признаюсь, сначала хотел ловить Всадника на вас, — добавил Яков Петрович, подтвердив давние размышления Николины. — Но то, что я сказал по поводу вашего возвращения в Петербург, правда. К тому же Всадник чего-то так до сих пор на вас не ловится… Порядка у жертв не было, это я имею в виду. Видимо, ему придётся искать нового воскресшего, и мы не знаем какого, а от того я нервничаю и боюсь Всадника упустить. Юности то ничего, а вот я через тридцать лет вряд ли сумею за ним побегать. Так что, душа моя, надо нам это как можно скорее узнать. Вы поспрашивайте у своей нечисти, может чего и скажут. Алёна ваша или как там. — Оксана, — машинально поправила Николина. Голова её была забита тяжёлыми думами и развернувшейся дилеммой по поводу всего услышанного. Допускать убийства было возмутительно, разве не предотвращением должна была заниматься и она сама? С другой стороны, ведь Тайная канцелярия, а значит и сам император, а его воля — закон. К тому же Николина не полицмейстер, а дознавательница, верно? А дознавательницы дознаются, а не предотвращают. Но как же обычная человеческая мораль? А божьи законы? Но на что они ей, если Николина волей лукавого явилась в этот мир? К тому же Гоголь хотела служить императору под предводительством Бенкендорфа или даже лично, но она и не подозревала, что от некоторых приказов вполне можно замараться чужой кровью. — Я с нечистью предпочитаю не общаться. Из личных соображений-с. Могу только поинтересоваться у ведьмы или колдуна какого. — Алексея Николаевича? — поинтересовался Гуро, а после усмехнулся на мигом изменившееся выражение её лица. — Не смотрите так. Я, по-вашему, зрачки чужие рассмотреть не в состоянии? Не бойтесь. Если граф не причастен, то даже трогать его не стану — в канцелярии колдунов уважают. На этом, думаю, всё. — Яков Петрович отставил трость и лениво потянулся к кольцу от своего сундука. — У нас, яхонтовая, два дня на всё про всё, а после наступит ночь небесного Сварога, и убийства закончатся. — Постойте, зачем вы спрашивали о Фандорине? — вспомнила Гоголь. — Ах да. Яхонтовая, а вы не задумались, почему я рассказал вам о Тайной канцелярии? — Думать не хотелось, хотелось просто услышать ответ, поэтому Николина пожала плечами. — Если дело завершится успешно, то граф Бенкендорф лично представит вас его величеству, и уже он примет вас в Тайную канцелярию. Я слышал, что вы устроили в Чёрном камне, это мне глаза и открыло: вы ведь созданы для сомнительных авантюр, Тайная канцелярия такой интересной штукой и является. И сейчас вы всё спокойно выслушали, следовательно, чистоплюйством не страдаете и готовы идти до победного. — В силу возраста, конечно, иногда совесть может мучить, — доверительно поделился он, — но это только поначалу. Моего же брата в это посвящать категорически нельзя, понять это и секунды не стоит. И вы не создаёте впечатление женщины, согласной на небольшие интриги, поэтому, если бы вы вдруг питали к нему чувства, потому как ему вы явно симпатичны, пришлось бы скрывать свою работу в Тайной канцелярии всю жизнь. Или решать: он или перспективная служба. Насчёт Бинха, думаю, вам тоже объяснять не надо: он нам своей доблестью всю операцию сорвёт.  — Выходит, ловим Всадника вдвоём и придумываем что-то для Бинха и Фандорина, — подвела итог Николина. Про Александра Христофоровича она была согласна, сама недавно думала, чтобы его помягче отстранить. А вот насчёт Эраста Петровича стоило заморочиться, потому как он был весьма развит дедуктивно и мог отправить с какой-нибудь слежкой своего японца, у которого была хорошая физическая подготовка. Что тогда Николина и Гуро будут делать? — Схватываете на лету, — одобрительно усмехнулся Гуро, поднимаясь на ноги. Николина вспомнила ещё кое о чём и посчитала, что замолвить об этом словечко как раз самое время. — Это ещё не всё. Есть просьба. — Говорить дальнейшее было легко. Поддавшись общему плану и общей цели, Гоголь совсем не испытывала неловкости и была уверена, что Яков Петрович небрежно согласится. — Уговорите Бенкендорфа восстановить господина Бинха в должности и назначить обратно в Петербург. Если Всадник будет пойман, я наверняка и сама смогу это сделать, но Александр Христофорович на это может и оскорбиться. Вы понимаете. — Хорошо, яхонтовая, — кивнул Яков Петрович и тяжело вздохнул. Его руки убрали обруч в карман пальто, потом пальцы изящно обхватили прислонившуюся к стене трость. — Отдыхайте, Николина Васильевна. Но и подумайте над тем, что я сказал. Честь имею. Николина сопроводила Якова Петровича до самого крыльца, пытаясь думать не о крови, которую иногда вынуждены проливать служители закона, а о чём-то отвлечённом. Например, о споре, который Александр Христофорович ей всё-таки проиграл, потому что архив села Диканька в Петербурге был, но Яков Петрович его изъял. Пять рублей Николина решила не требовать, оставив их полицмейстеру. Ещё она вспомнила, как Яков Петрович накричал на Бинха у старой мельницы, когда оказалось, что он скрывал преступления. О которых, кажется, и вовсе не знал. Зато знал Яков Петрович. Ругая в голове Гуро последними словами за его двуличность, Николина поняла, что и сама теперь будет являться такой, и немного успокоилась. На крыльце они не сговариваясь обернулись к знаку Всадника, который так никто и не смыл. Удивительные у Данишевских были слуги, Яким на их месте бы уже всю усадьбу перекрасил, а эти дождя ждали. — Ладно, душа моя, — вздохнул Яков Петрович и перевёл взгляд с аккуратных алых завитков на неё. — Завтра я наведаюсь к Собакевичу, а на вас господа Данишевские. Если окажется, что Всадник кто-то из них, умоляю, будьте осторожней: включите женское обаяние, предложите сотрудничество с Тайной канцелярией, пообещайте безопасность и так далее. — «Кто-то из них»? — удивилась Николина. Она воровато огляделась и подалась вперёд, снизив голос. — Вы думаете, Лиза может быть Всадником? Это же вздор! — Вы сами сказали, что внешность меняется, — парировал Гуро лениво. Он резко взглянул наверх, Николина тоже подняла голову: чей-то белый силуэт мелькнул за окном третьего этажа и тут же скрылся за плотными шторами. Стало не по себе. — В чём проблема наращивания мышц, если получается, извините, остаться без головы? И ваша маменька мне хвалилась, что это Елизавета Андреевна научила вас ездить верхом, так чем она после этого не Всадница? — Вы бредите, — фыркнула Николина. Елизавета подходила на роль Всадника, как Гоголь на роль обер-гофмейстерины: графиня посещала церковь, волновалась из-за всякой ерунды и точно не могла безжалостно убивать девушек и казаков. — Алексей, возможно, пособник, но не более. Но, я вас уверяю, Елизавета точно не при чём. Она вообще больна, ей необходимо регулярно принимать лекарство! — Ну смотрите, Гоголь, — не стал спорить столичный сыщик. Перехватив трость, он поджал губы и выверенным движением кивнул. — Дознавайтесь, убеждайтесь. Буду ждать от вас вестей. — Ещё кое-что. — Притормозила Николина начавшего спускаться по лестнице Якова Петровича, придержав за рукав пальто. Гуро вопросительно приподнял бровь. — То, что я буду предлагать со всем своим женским обаянием… Это будет правдой? Или это уловки? — Разумеется, яхонтовая, это правда. У нас в Тайной канцелярии считают, что с такими чудесами природы, как наш чудесный Всадник, шутить опасно. Луну с неба, конечно, не обещайте, а так… Я с Александром Христофоровичем потом об этом договорюсь. Если будет возможность, сообщите мне: я прибуду, тогда и определим все формальности. Ну, а теперь мне пора, — откланялся Гуро в очередной раз. Николина отпустила предплечье своего коллеги (какое интересное было слово) и понимающе кивнула. — Всего доброго, душа моя. — Приятного аппетита.