Гоголь. Тайна рождения

Провожая Якова Петровича взглядом, Гоголь раздумывала, как именно ей начать расследование в особняке. Взгляд бездумно прошёлся по знаку Всадника ещё раз. Нельзя же было подойти к Алексею и невзначай поинтересоваться: «Какая сегодня хорошая погода. А вы, случайно, Всаднику не служите?» Или подойти к Елизавете и сказать: «Вы такая чудесная всадница, а вы не Всадник?» Гоголь жёстко усмехнулась и решила сначала проводить маменьку домой, а потом уже думать о деле. Яков Петрович всё равно собирался отправиться к Собакевичу завтра, поэтому время было. После того, как Мария Ивановна вместе с Якимом уехали, подали ужин. Алексей во время на удивление непринуждённого диалога сетовал, что её маменька не осталась хотя бы до завтра, а отправилась в Сорочинцы почти на закате, но Николина только отмахивалась, ссылаясь на то, что её маменька была слишком шумной и наверняка Данишевским мешала. — Что за бред, Николь, в самом деле, — вздохнул Алексей очередной раз. В руке у него лениво покачивался бокал с вином. — Нам было только в радость узнать о том, каким замечательным ребёнком вы были в детстве. — О Господи, — вздохнула Гоголь и, отставив свой бокал, прикрыла руками лицо. Маменьку нельзя было оставлять с людьми без боязни, что о тебе расскажут что-нибудь совершенно ненужное. Не дай бог, она ещё при Гуро рассказала, как Николина в детстве боялась садиться в седло. Елизавета на подобную реакцию тихо хихикнула. — Пожалуйста, простите её, она любит разговаривать либо о религии, либо о своих детях. — Николь, всё в порядке, — успокоила её Елизавета, порывисто подавшись вперёд через стол. — Мы сами интересовались у неё, это нам надо просить прощения. Я не думала, что для вас это будет так неприятно, прошу меня простить. И Лёшу тоже. Гоголь тяжело вздохнула, решив, что ситуация не такая уж плохая, и подняла на Елизавету взгляд. Выглядела графиня взволнованно. Николина открыла было рот, чтобы её успокоить, но тут Елизавета побледнела ещё сильней, прикрыла глаза и отодвинулась, опершись на столешницу предплечьем. Это было не похоже на приступ в первый день их знакомства, тогда Елизавета могла встать на ноги и даже уйти наверх, а сейчас даже её голова не поднималась обратно. Васильковые глаза обеспокоенно посмотрели на Данишевского, тоже побледневшего. Рука Алексея полезла в карман. — Боже, Лиза, потерпите немного, — взволнованно попросила Николина. Она быстро поднялась на ноги и, обогнув стол, приняла у колдуна лекарство. «Какое-то колдовское», — вдруг поняла она, но решила сейчас об этом не думать. Открыв флакон, Николина присела перед Данишевской и, осторожно приподняв её за плечо, протянула флакон. — Вот, пожалуйста, выпейте это. Пока Елизавета с искривлённым в муке лицом пила лекарство, Николина поймала взгляд её супруга. Алексей выглядел не так взволнованно, как она, но тоже переживал. — Лёш, я отведу её в спальню, — сказала Гоголь, но белёсые глаза выпрашивали на это позволения. Заметив это, Алексей пару раз кивнул и подтвердил эту идею словесно, сказав, что Лизе в самом деле стоит отдохнуть: слишком много переживаний в последнее время, слабый женский организм плохо такое переносит. Николина поняла, что одним из таких переживаний точно была её смерть, и прониклась к Елизавете ещё больше, если это было возможно. — Лиза, идёмте. Осторожней, вот так. По пути Елизавета немного бредила, постоянно за что-то прося прощения, но Николина даже толком не слушала, то и дело перебивая графиню заверениями о том, что всё в порядке. Расправив кровать и усадив на неё Данишевскую, Николина опустилась, чтобы помочь ей разуться. — Я понимаю, что это не правильно. Но, Николь, пожалуйста, выслушайте меня. Я должна вам признаться, нет, просто обязана. У меня больше нет сил делать вид, что ничего не происходит, что я не подвожу вас самым ужаснейшим образом, — зачастила она, наклонившись вперёд и сжав плечо сыщицы. Пальцы Николины тем временем ловко справлялись со шнурками на чужих сапожках. — Едва ли вы простите меня после того, как узнаете… — Лиза, прекратите, — вздохнула Николина. В голове уже пробежали сотни вариантов развития их диалога, от признания в пособничестве Всаднику до откровения по поводу Алексея и его заинтересованности, но пользоваться состоянием Елизаветы Николина категорически не желала: всё-таки должна была остаться в ней хоть какая-то честь, даже после добровольного согласия предоставить убившему множество людей преступнику сотрудничество и безопасность. — Потом ведь можете пожалеть, что рассказали мне, не нужно. Каждый имеет права на тайны. Вы лучше поспите, вам станет легче. — Нет, послушайте!.. — Лиза, — повторила Николина, прибегнув к своему низкому командирскому тону. Елизавета замолчала, серо-зелёные глаза смотрели отчаянно и очень виновато. Гоголь осторожно взяла графиню за плечи, слегка сжала и потянулась к пуговицам позади шеи, продолжив уже мягче. — Поспите, вам это нужно. Что же за такая дурацкая болезнь? Завтра утром вам станет лучше, обещаю. Елизавета только молча, позволяя Николине избавлять её от верхней одежды. С тихим смешком Гоголь вспомнила, как её точно также раздевала Оксана после тяжёлых будней, но дальше в ту степь мысли было решено не вести. — Простите, — тут же неловко сказала она, когда взгляд Елизаветы поднялся с пола и вопросительно посмотрел на неё. — Я смеялась не над вами, просто вспомнила нечто дурацкое. Извините. Какое-то время они находились в тишине. Николина старалась вообще ни о чём не думать, развязывая чужой корсет и поправляя верёвочки на рукавах нижней рубашки. — Послезавтра я умру, — вдруг заявила Данишевская, опускаясь на подушки. Николина так и замерла с чулком в руках, почему-то стало не хватать воздуха. Елизавета продолжала обречённым, смирившимся голосом. — Разверзнется ад перед очами моими, и геенны огненные будут рвать моё тело на куски. — Что же вы такое говорите! — ахнула Николина. Чулок выпал из пальцев, колени сами подогнулись, опуская её возле кровати, обе руки сжали болезненно холодную ладонь Елизаветы. Гоголь поняла, почему не хватало воздуха — она не дышала. — Лиза, это не правда, можно что-то сделать. Ведь Лёша колдун, он наверняка что-то придумает! Что у вас за болезнь? Я могу как-нибудь помочь? Что мне сделать? — Просто живите дальше, мне будет достаточно этого, — отмахнулась Елизавета, её пальчики вцепились в Николину так сильно, что стало понятно: эта фраза значит гораздо больше, чем дознавательница вообще в состоянии понять. Гоголь вспомнила отца, безносого, а после решила: с прощаниями подобного рода пора заканчивать. — Лиза, я не смогу нормально жить, зная, что такой замечательный человек горит в аду, — призналась Николина немного поуспокоившись. Теперь к проблеме поиска Всадника добавлялась ещё проблема со скорой смертью Елизаветы, которую она возможно и вовсе себе напридумывала. Алексей, в конце концов, не был бы так спокоен, знай он об этом. — Я была там, поверьте, никого, похожего на вас, там нет. И… вы поэтому… Вы поэтому намекали мне… намекали мне на Лёшу? — Было очень стыдно об этом спрашивать, но необходимо было расставить все точки и успокоить Данишевскую. — Я не имею видов на вашего мужа, пожалуйста, не думайте, что я смогла бы так подло… вас… — Поймите правильно, я никогда не любила его, — совсем тихо призналась Елизавета в ответ, ослабив хватку на руках. Николина освободила одну ладонь, чтобы убрать упавшие на лицо графини пряди. — За нас всё решила судьба. Я очень уважаю Лёшу и желаю ему счастья. Он мне словно младший брат, понимаете? А вас он полюбил, и для него вы — самое настоящее счастье. И если вы чувствуете к нему что-то, не подавляйте это в себе. — Предлагаете развлекать вашего мужа, пока вы при смерти?! — удивилась Николина. — Знаете, звучит как сюжет романтической книги. Вот только на самом деле вы говорите ужасные вещи! Алексей хорош, но я не стану. Нет, даже если меня об этом попросите вы. Моя смерть мне на многое открыла глаза. — Вы ведь правда погибли… — шмыгнула носом Елизавета. Николина растерялась и смутилась ещё сильней, чем во время разговора об Алексее. — Вы могли обмануть деревенских на кладбище, но не того, кто больше суток просидел у вашего тела. Клянусь, я пару раз слышала удары сердца, но думала, что лишь хочу слышать… Когда я увидела в-ваше тело, то едва не погибла сама. Если бы я знала раньше, то не пошла бы в ту ночь… Но вы вернулись, и ваша маменька права: это самое настоящее чудо! Свободная ладонь Лизы поднялась и зарылась в кудри, наверняка уже потерявшие божеский вид. Слова о том, что Елизавета просидела с её телом больше суток, пробирали до дрожи. Глаза защипало, но Гоголь старалась сдерживаться, иначе они бы тут сейчас расплакались вдвоём и надолго. — Вы поседели, — сказала Елизавета с тоской в голосе. Холодные пальцы принялись приятными движениями перебирать пряди на макушке. — Мне было так страшно за вас в ночь перед похоронами, я всё думала: что вы могли увидеть? Ваша маменька сказала, что это была нечисть, очень много нечисти. Мне жаль, что я не была там и не могла защитить вас от неё. Но знайте, что вы невероятно красивы даже с сединой, не вздумайте стыдиться её. — Я о ней и вовсе забываю, не волнуйтесь, — мягко улыбнулась Николина, погладив тыльную сторону по-прежнему ледяной ладони. Было интересно спросить, как бы Елизавета защитила её, но развитие этой темы могло быть опасным для психологического состояния графини. — Никуда я от вас не денусь, Лиза. И вы не денетесь никуда. Или хотите, чтобы я тоже сидела с вашим телом? Я могу помочь, сделаю что угодно, правда. Только скажите, что я могу сделать. Елизавета какое-то время молчала, рассматривая взглядом Николину. Торопить её Гоголь не собиралась, только удобней присела на половицы и, положив голову на лёгкое одеяло, стала задумчиво гладить чужую ладонь. Может, её стоило бы согреть? Или Елизавета наоборот не хочет, чтобы ей было жарко, и это будет лишним? Николина в раздумьях прикрыла глаза, продолжая ощущать под пальцами холёную кожу. Почему Елизавета, это воздушное и чистое создание, собиралась гореть в аду? Огненные геенны… Церковники совсем что ли посходили с ума, пугают детей такими ужасными расправами? И за что только? Съела в пост лишнюю куропатку? Боже, сохрани. — Николь, — тихо позвала её в какой-то момент Елизавета. Слегка вздрогнув, Гоголь открыла глаза и поняла, что от этой спокойной тишины задремала сидя на полу. Её рука по-прежнему была в ладони графини. — Помните ту мавку, Оксану? Вы хотите продолжить общение с ней? — Что? — не совсем поняла вопроса Николина. Она всё ещё была сонной. Перед глазами нарисовался образ Оксаны, помогающей ей прежде и тратящей все свои силы, чтобы помочь выжить деревенской девушке. А после другой образ, мелькнувший в церкви среди прочей нечисти. Потом образ водяного и обеспокоенного Якима. Выбор был очевиден. — Нет, она ведь… мертва. И мне запретили общаться с ней её же сёстры, я считаю, что они поступили верно. Почему вы об этом спросили? — Она часто показывается Лёше, — ответила Елизавета неловко. — А сегодня уже показалась мне. — О Господи… — поражённый вздох покинул грудь, Николина моментально проснулась. Как она могла об этом не задуматься? Ведь, если у неё есть оберег, который не подпускает нечисть, это не значит, что такие есть и у других людей, которые ей дороги. Выходит, она по неосторожности подвергла их опасности? Ну разумеется! От отвергнутой мавки можно было ожидать кучу всего. А что, если от ревности она начнёт мстить? — Что она говорит? Простите, я не знаю, что можно сделать. — Она лишь просит сказать вам, чтобы вы подпустили её, — успокоила Николину Елизавета. — Лёша сразу ответил ей, что вы сделаете это сами, как только ваше сердце будет готово. Он даже мне не упоминал о её визитах, пока я не обратилась за помощью. — Простите… — повторила Николина. То, что она слышала, было просто ужасно! Если бы она не решила ограничить полностью общение с подобными существами, она непременно бы поговорила с Оксаной по поводу недопустимости такого. Но велик был шанс сорваться обратно, уступить встречаться хотя бы раз в неделю, и всё началось бы по новой. Яким был прав, ей стоило общаться с живыми людьми. К тому же, если Оксана доберётся до Бинха… Катастрофа. Это будет катастрофа. — Вы точно не станете искать встречи с ней? — спросила Елизавета, слегка приподняв голову. — Это очень важно, ответьте. Если нет, Лёша сделает кое-что, чтобы она не могла никому являться или безмолвно подглядывать. Он бы даже не предложил этого, если бы она не явилась ко мне. — Да, разумеется, — согласилась Николина даже не думая. Потом немного всё же поразмыслила: «подглядывала» — вот то слово, с которым очень хорошо ассоциировалась Оксана. Мавка только этим и занималась, находясь рядом и совсем забывая о существовании личного пространства. Раньше это казалось пустяковым делом, в конце концов, кому расскажет мёртвая девушка о каких-нибудь пикантных подробностях? Но теперь, при воспоминаниях об этом, становилось не по себе. — Пусть Алексей делает то, что считает нужным. — Я передам ему, спасибо, — сказала Елизавета и слабо улыбнулась. Николина сообразила, что находится в чужой спальне до неприличия долго, и стала подниматься на ноги. Ладонь графини сжала её сильнее, не выпуская. — Постойте, Ника, не уходите, — попросила она, а потом тихий голос стал более умоляющим. — Останься со мной. — Как же Лёша? — удивилась Николина. Переход на «ты» полоснул откровением самое сердце, мигом ситуация стала удивительно интимной. Указывать на неожиданную вольность Гоголь собиралась в последнюю очередь, хотелось позволять Елизавете абсолютно любые капризы и даже больше. — Мы лишь однажды спали в одной постели, — сообщила Елизавета и слегка потянула Николину на себя. — Останься, прошу. Ты можешь даже не раздеваться. После твоей смерти мне стало сниться больше кошмаров, чем обычно. Если… если я буду чувствовать тебя рядом, мне будет спокойней. Николина кивнула, не в силах отказать, и принялась снимать с себя одежду. Елизавета отвернулась, чтобы её не смущать, но для этого смотреть было не нужно: сам факт того, что она попросила поспать с ней, заставлял пылать щёки. Гоголь бы не придала этой просьбе большого значения, если бы не услышала секундами ранее, что даже Алексей делал это лишь однажды. Уже присаживаясь на кровать, Николина испытала предвкушающий трепет от чего-то нового, ранее не изведанного: спать в одной постели с живым человеком, не с чужим духом. Прохладные простыни встретили её свежестью и едва ощутимым запахом леса, снова навалилась слабость, голова отключилась, а по телу разлилось блаженное спокойствие. Лежащая рядом Елизавета пошевелилась и притянула Николину к себе, обняв и устроив поседевшую голову на своём плече. Неловко и осторожно Гоголь обняла её в ответ за талию. — Вы самое настоящее чудо, Николина, — снова перешла Елизавета на «вы». Губы едва заметно коснулись макушки в успокаивающем поцелуе, ладонь легко прошлась по спине. — Я вас люблю. — Я вас тоже, — устало хмыкнула Гоголь, чувствуя себя немного странно, но так спокойно, как было прежде только рядом с папенькой в детстве. Решив, что сейчас вспоминать о нём и вызывать с душе тягостное чувство сожаления от его судьбы не следует, ведь изменить ничего нельзя, она стала погружаться в сон. — Спокойной вам ночи, Лиза.

~0~

Когда Николина снова открыла глаза, за окном тускло светила луна. Елизавета едва слышно дышала, прижимая её к себе. Гоголь приподняла голову, чтобы убедиться в хорошем самочувствии графини. Её ждало разочарование: глаза за закрытыми веками беспокойно метались, а лоб пересекали напряжённые морщины. «Что же такое ужасное тебе снится?» — подумала Николина, осторожно разглаживая их пальцами. Спать почему-то не хотелось, хотя по-хорошему надо было. Гоголь решила, что отоспалась на том свете, прямо как говорила одна старая кухарка у них в поместье. Елизавета вдруг вздрогнула и тихо всхлипнула, словно от боли. Николина испугалась. — Тише, тише, — шепнула она, совершенно не представляя, что делать. Вспомнилось, как маменька укладывала спать её младших сестёр, руки сами собой принялись легко гладить по напряжённым плечам, а из закрытых губ полилась тихая мелодия. Петь Николина совершенно не умела, как и рисовать — отчасти поэтому её тянуло ко всяким мужским делам, вроде расследований и поэзии. Чем она могла бы развлекать гостей, если единственное в её исполнении приемлемое были танцы и пианино? А как играть музыку и не петь при этом? Странно. Елизавета от её мычаний постепенно расслабилась. Посчитав это своим величайшим достижением, Николина легко поцеловала разгладившийся лоб, удовлетворённо отметив, что температура графини снова нормальная, и осторожно выскользнула из кровати. Стопы нашли чужие домашние туфли. Глаза обнаружили лежащий на кресле шлафрок, тот самый, в котором она прошлый раз вышла в гостиную. Решив, что заново всё надевать будет шумно и долго, Николина взяла его и, оглянувшись на спокойно спящую Данишевскую, выскочила за дверь. Накинув шлафрок, она оглядела тихий и пустой коридор, прикидывая, где может быть Алексей. «Мрачно», — заключила Николина, а после взяла себя в руки. В конце концов, у них в поместье, да и в доме в Петербурге по ночам было тихо и немножко страшно. «Это абсолютно обычное состояние пустых ночных домов», — заключила Николина повторно и двинулась вниз по лестнице. У неё было два варианта, с которых можно было начать обыск: та тайная кладовая и конюшня. Поскольку первое место могло быть сейчас занято хозяином особняка, Николина направилась к спящим лошадям. Спустившись на первый этаж и сразу же оказавшись в большой столовой, где Данишевские обычно принимали пищу, Гоголь зашла за лестницу и свернула в небольшой проход. Открыв ничем не примечательную дверь, она стала спускаться по тёмной лестнице, через которую Алексей провожал её в конюшню в самый первый день их знакомства. По стенам тут же загорелись факелы, и Николина поёжилась. Спуск вскоре закончился, начался подъём. Перед сыщицей открылась вторая дверь, ведущая прямиком в конюшню. «Зимой так гораздо легче добираться до повозок», — оправдывал подобное чудо граф Данишевский, но сейчас Гоголь позволила себе немного посомневаться: всё же, этот проход был невероятно удобным ещё и для того, кому пригодилось бы незаметно проникнуть из особняка в конюшню или наоборот. Конюшня тоже осветилась факелами, стоило Николине в ней оказаться. Очень уж интересная система освещения объяснялась только колдовством. Вначале порадовавшаяся отсутствию темноты Николина решила, что Алексей может каким-то образом почувствовать, что кто-то что-то здесь делает. Чтобы иметь на всякий случай оправдание, Гоголь нашла глазами Топаза, потом самое обычное казачье седло и принялась седлать разбуженного её приходом жеребца. Закончив это дело, Николина вывела его из стойла и принялась оглядывать всё остальное, мыча себе что-то под нос, чтобы не находиться в напрягающей тишине. Взгляд прошёлся по стенам, стогам сена, пробежался по другим стойлам и резко остановился на внимательно рассматривающем её Карбонадо. Вспомнились слова Алексея о том, что этот конь необычайно своенравен, но Елизавета его всё равно любит больше всех. Ноги сами понесли к этой чёрной как сама ночь жемчужине коллекции. — Привет, красавец, — тихо поздоровалась Гоголь и осторожно протянула ему ладонь. Вкусы Елизаветы безусловно были прекрасны, жеребец даже в тусклом освещении факелов был удивительно красив. Карбонадо не двигался, словно её и вовсе не было, а после пренебрежительно фыркнул и отвернул голову. Николина притворно возмутилась. — Ну каков нахал, я тут вообще-то в гостях! Подавшись вперёд через ограждение, Николина провела рукой по отливающей чёрным блеском гриве и фыркнула на Карбонадо в ответ. Он тряхнул головой и отошёл подальше. «Ну и пожалуйста», — расстроилась Николина, а после отодвинулась, решив, что этот неблагодарный зверь ещё вспомнит, от чего отказался. Она уже собиралась исследовать конюшню дальше, но тут ей показалось, что грива Карбонадо не такая блестящая, какой была на первый взгляд. Гоголь снова подалась вперёд, вставая на цыпочки, чтобы удобней было дотянуться, и ухватила блёклую часть гривы. Карбонадо дёрнул головой, потянув её из несильной хватки, что-то скаталось в пальцах. Вытащив из стойла руку, Николина поднесла её к факелу и только затем осмотрела: тёмно-красные сухие комочки осыпались с её пальцев. «Это же кровь», — поняла дознавательница и, вытащив факел, снова подбежала к стойлу. Карбонадо выглядел невозмутимо и даже надменно, из чего сразу стало понятно, что кровь на гриве была не его. Осветив стойло, Гоголь увидела тёмные бордовые пятна на чёрных копытах. «Кажется, Алексей в самом деле пособник Всадника», — пришла сыщица к неутешительным выводам. До последнего она верила, что это не так, но на Карбонадо точно ездил Всадник. Конюху бы этого жеребца мыть не дали, он был мужиком деревенским и покрывать никого бы не стал. Выходило, что мыть его должны были Данишевские, а после последнего убийства девушек сразу стало известно о её смерти, после сюда приезжала маменька Николины, потому было не до избавления от сомнительных улик, которые и вовсе могли проглядеть. Оставалось вычислить Всадника. Перебрав идеи, Николина решила, что слишком уважает Алексея, чтобы строить против него масонские заговоры, поэтому просто подойдёт и спросит прямо. В конце концов, она не собиралась никого арестовывать, хоть этот факт давался её пониманию с трудом, а собиралась предложить сотрудничество с Тайной канцелярией, в которую Гуро собирался её рекомендовать. Если, конечно, он её не обманывал, но в этом Гоголь сомневалась: хоть Яков Петрович был личностью сомнительной и двуличной, насчёт такого лгать было бы недозволительно хотя бы при условии, что Бенкендорф, глава общества, мог об этом узнать — как минимум, подобный исход выставил бы Гуро некрасиво перед Николиной и перед Тайной канцелярией. Следовательно, его заверения были удивительной правдой. Вернув факел обратно, Гоголь крутанулась на месте, успокаивая себя. Чтобы до конца увериться в подозрениях, было решено найти сбрую. Вдруг что-то слишком громко скрипнуло. Сильно вздрогнув и едва не вскрикнув, Николина обернулась на звук: в одном из стойл, самом первом у тайной двери и пустом, что-то явно происходило. Гоголь огляделась в поисках какого-нибудь оружия. Ничего более подходящего не обнаружив, Николина взяла вилы, перехватила их поудобнее и осторожными шагами стала подбираться к неизвестно чему. Послышался тихий глухой стук, что-то зашипело, зазвучала откровенно басурманская речь. Голос показался знакомым, но дознавательница призналась себе, что таких субъектов не знает. Какое-то время ничего не происходило, Николина почти не дышала, в ожидании смотря на загон. Петли в какой-то момент тихо скрипнули. Поджав губы, Николина ещё сильнее вцепилась в вилы вспотевшими от напряжения ладонями и, развернувшись боком, замахнулась. Ну она устроит тому, кто бы это не был! Так пугать барышень разве можно?! Да ещё и тайно пробираться в особняк к Данишевским… Явно какие-то воры, и ничего удивительного в этом не было с такой коллекцией лошадей. Где вообще была охрана? О чём беспечный Алексей думал? Дверь с тихим скрипом стала открываться, повеяло прохладой. Николина замахнулась ещё сильней, зажмурилась, когда дверь открылась почти до конца, и со всей силы ударила тайком пробравшегося сюда субъекта. Преступник охнул, снова зашипел, вилы выдернули из её рук, и Гоголь мигом оказалась на расстеленной по всему полу соломе, из лёгких словно выбили весь воздух, а перед глазами потемнело. Нос что-то защекотало, кажется, прядь её собственных волос. Заболел затылок. — Николина Васильевна? — обеспокоенно спросил всё тот же знакомый голос. Гоголь закашлялась воздухом, прикидывая, что саблю всё-таки стоит носить с собой всегда. — Боже, п-простите, я представить не мог, что это вы! Кто-то убрал волосы с её лица и приподнял ей голову. Сыщица поняла, что лежит на чьих-то коленях, но в глазах по-прежнему было темно. Гоголь принюхалась: ладаном не пахло, значит это был не Хома. Точно не Бинх, он бы с ней сейчас не возился, а материл. Данишевский пах лесом и травами, а не духами. Среди её знакомых, кажется, и вовсе не было никого, кто пользовался бы такими. Может, Гуро? Нет, он сейчас на постоялом дворе. Эраст Петрович? К слову, сегодня Николина его почти не видела. Перед глазами обозначился слабый силуэт. — Фандорин? — попробовала Николина, голос вышел хриплым и едва слышным. Силуэт закивал, тёплая ладонь легла ей на лоб. — Так вот как вы… — дознавательница закашлялась снова, в лёгких всё ещё ощущался дискомфорт. — Так вот как вы задержали тех господ из Чёрного камня. Если вы всё ещё сомневались: очень эффективно. — Николина Васильевна, я не хотел, уверяю вас. Это всё рефлексы. — Вы вилы верните, мне так будет спокойней от ваших рефлексов. Николина сама не поняла, пошутила ли она, но вилы точно для Эраста Петровича проблемой не являлись. Резко приняв сидячее положение, она оперлась ладонью на землю и тяжело вздохнула. Зрение постепенно возвращалось: конюшня светлела, открытое стойло принимало свои очертания. Гоголь поняла, что там чернеет какой-то широкий проход, уходящий под землю. Потом задалась вопросом: не по нему ли Эраст Петрович сюда попал? Разумеется по нему. Но как нашёл? — Николина Васильевна, вы в порядке? — участливо поинтересовался Эраст Петрович, присаживаясь перед ней. Сыщица присмотрелась и поняла, что её помощник был весь потрёпан и перемазан пылью. Яркие голубые глаза тревожно блестели, оглядывая её. В руке у него тёмно-алым пятном виднелся какой-то лоскут порванной ткани. — Что вы здесь делаете в такое время? — Я в вас хоть немного попала? — спросила Николина с надеждой, проигнорировав вполне логичные вопросы. Фандорин недоумённо нахмурился и качнул головой, скулы его едва заметно вспыхнули. Гоголь поняла, что куда-то всё-таки попала. — Хотите сказать, усилия господина Бинха прошли зря? Вы оскорбляете его и меня. — Вы хотели бы п-попасть по мне? — уточнил Эраст Петрович неловко. Николина нахмурилась и ударила ладонью лежащую рядом солому, поднимая её в воздух. Мозг генерировал различные идеи в зависимости от того, зачем, как и с какой целью Фандорин сюда забрался. — Вы были преступником, я планировала это сделать, — заявила она невозмутимым тоном, а после фыркнула на свалившуюся вдруг перед ней белую прядь, тряхнула головой и принялась разглаживать подол нижней рубашки, тщательно убирая с него маленькие соломинки. — В любом случае, что вы забыли здесь? Я чуть в обморок не упала со страха! Уже нельзя среди ночи запрячь Топаза, проберутся и уронят в солому. Ваше счастье, что к шлафроку она не пристаёт, но как теперь быть с волосами? — Я могу помочь вам с волосами, — предложил Эраст Петрович и тут же смутился под удивлённым взглядом Николины, представившей, как Фандорин перебирает прядь за прядью её волос, вытаскивая из них крошечные золотые стебельки. — Если вы п-позволите. Ещё раз простите, что напугал вас и… Я не думал, что вы можете быть здесь. После разговора с Гуро я думал, что что-то упустил, недоглядел. И мы с Масой направились туда, где нашли вас в ночь, когда вы спасли ту девушку от Басаврюка. Пришлось потратить много времени, но я нашёл скрытую пещеру, и она привела меня сюда. Очевидно, это конюшня Данишевских. Полагаю, по этому проходу Данишевский и выбрался в прошлый раз, не попавшись нам с Масой. — Вы имеете в виду, что… — Да, — вздохнул Эраст Петрович. — Николина Васильевна, граф Данишевский — Всадник. Полагаю, вам может быть знаком этот материал. Я нашёл его в самом конце прохода, почти в стойле. Гоголь ещё раз обратила внимание на лоскут бордовой ткани в чужих руках и поняла, что это обрывки её любимой юбки, которую в ту ночь разорвал Всадник на бинты и верёвку. «Теперь и сбрую искать не обязательно, — поняла Гоголь. — Иду прямиком к Лёше. Вот только с Эрастом Петровичем мне что прикажете делать?» — Это от моей юбки, вы правы. Но, может, просто какое-то животное утащило это и запрятало в пещере? Проход точно не связан со Всадником, он наверняка нужен Лёше для охоты. — Гоголь собирала откровенную чепуху, но прекрасно понимала, что её заблуждения Эраст Петрович рассеет, приведя целый поток аргументов: это раз, это два, это три. — На нём кровь, Николина Васильевна, — констатировал Фандорин вместо множества доводов, а больше ничего не сказал. Николина тяжело вздохнула и откинулась на солому, совершенно не подозревая, что ей теперь делать. Её помощник был хорош, умён и явно терпелив, раз почти весь день исследовал лес и нашёл-таки какие-то зацепки. Ещё он был весьма силён и обучен каким-то своим японским техникам, с которыми Николине точно было не справиться. Оставалось как-нибудь дипломатично отправить Эраста Петровича поспать и забыть обо всех своих находках. — А где Маса? — спросила Николина, прикидывая, как ей лучше в этой ситуации поступить. Она поднялась на ноги и принялась отряхивать одежду, с отчаянием понимая, что единственной надеждой для неё был Яков Петрович, который точно смог бы что-нибудь своему брату наплести по поводу Алексея. Самой же Гоголь необходимо было срочно узнать, кто является Всадником, и срочно закончить дело. — Вы сказали, что пошли вместе, но я его не вижу. — Маса ждёт меня в пещере, — сообщил Фандорин, тоже поднявшись на ноги. Он быстро отряхнулся и стал выглядеть так, словно никакой соломы и вовсе не было рядом, а после вопросительно и слегка смущённо посмотрел на что-то, находящееся над ней. Почти сразу Гоголь поняла, что взгляд направлен на солому, запутавшуюся в её волосах. — Вам… Вам помочь? — Да чёрт с ней, — фыркнула Николина, а после и вовсе бросила попытки очистить себя до конца. Резво она подошла к амуничнику, находящемуся в углу конюшни. Руки стали отодвигать различное снаряжение в поиске знакомой сбруи или хотя бы ещё одного тайника. — Эраст Петрович, голубчик, вы можете сейчас сюда позвать своего многоуважаемого брата? Уверена, ваши находки его вдохновят. И скажите ему, чтобы… Что-то за её спиной вдруг приглушённо ударилось. Подумалось, что Эраст Петрович ударил кого-то по голове. Николина вздрогнула, одёрнув руки от очередного седла, замерла. Секунду спустя что-то ударилось ещё раз, только с другим звуком. Кажется, что-то упало на пол. Или кто-то. Гоголь резко развернулась, ахнула, глаза её в страхе расширились, а обе ладони в ужасе зажали рот, чтобы не вскрикнуть: на голове упавшего Эраста Петровича виднелась тёмная струйка крови, блестящая в свете огней факелов. Над ним возвышался Алексей. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели на Николину обречённо, с мрачной решимостью. В горле от волнения пересохло, сыщица постаралась дышать глубже. Мозг судорожно соображал: всё было почти по плану, кроме бедного Фандорина. И Алексей был сейчас перед ней, можно было узнать, кто настоящий Всадник, потом предложить сотрудничество, позвать Гуро. После всем вместе обсудить всё более детально, а после закрыть дело и уехать в Петербург. Там Николай Павлович возьмёт её на службу в Тайную канцелярию, а к Бенкендорфу можно было бы попроситься в адъютантки, и тогда она будет как сыр в масле кататься. Но что, Господи прости, делать с бедным Эрастом Петровичем?! — Он жив, не волнуйтесь, — сказал Алексей совершенно спокойно и откинул от себя нагайку, ручкой которой наверняка Эраста Петровича и оставил без памяти. И как он только умудрился незаметно подобраться к нему? Это как есть магия. — Просто без сознания. Николина ничего не ответила, она лишь молча продолжала смотреть в глаза Алексея, боясь опустить взгляд на бессознательного Фандорина. «Ну, проблема с находчивым помощником решена, — решила она, пытаясь себя хоть как-нибудь подбодрить. — Временно, правда, но всё же». Данишевский тоже продолжал сверлить её взглядом, явно ожидая слов или каких-либо действий. Гоголь отметила, что он совершенно безоружен, но радоваться этому было бессмысленно — колдун мог и без нагайки сделать что угодно. Молчание затягивалось. — Николь, мне жаль. Но я вынужден… — Лёша, — вздохнула Николина, отмирая от звука его голоса. Что бы не хотел сказать граф, нельзя было ему позволить произнести это. Вцепившись пальцами в нижнюю рубашку, Гоголь подлетела к Эрасту Петровичу и, упав перед ним на колени, осмотрела и потрогала повреждения. Ничего серьёзного в самом деле не было. Успокоившись, Николина подняла голову и нашла взглядом Данишевского, так и оставшись сидеть возле помощника. — Лёша, кто Всадник? Пожалуйста, это очень важно, я тебя умоляю! Всхлипнув, Николина тряхнула заляпанной в крови Фандорина рукой и ей же смахнула с лица упавшую прядь волос. Пробежав взглядом по Эрасту Петровичу ещё раз, Гоголь поднялась на ноги, быстро отряхнулась от соломы и умоляюще посмотрела на графа. Данишевский не выглядел как человек, вот-вот собирающийся открыть свои секреты: взгляд его был уверенным и тяжёлым. — Николь, я не могу, — голос Алексея был не менее обречённым и решительным, чем взгляд. Николине срочно нужно было объяснить всю ситуацию, пока её тоже не обездвижили какими-нибудь магическими штучками. — Мне жаль, но я дал клятву. И нарушать её не стану. — Послушайте же! — всплеснула Николина руками. — Вы не понимаете, я не собираюсь никого арестовывать! — Взгляд Гоголь снова нашёл бессознательного Эраста Петровича, она понизила голос и подалась вперёд, горячо зашептав: — Гуро сказал мне, что Всадником заинтересовалась Тайная канцелярия. Я вам клянусь чем хотите, мы не собираемся делать вашему Всаднику ничего плохого, просто предлагаем сотрудничество. Пока мне неизвестно, что именно канцелярия хочет, но, пожалуйста, поверьте. На кону даже не моя карьера, а моя жизнь! Лёша, это правда важно. Алексей какое-то время смотрел на Николину оценивающим взглядом. Гоголь то и дело посматривала на бессознательного Эраста Петровича и на тайный проход в пещеру, где сейчас ждал его возвращения японский камердинер. Подумалось, что Маса в любую секунду может решить, что с его господином что-то случилось, и пойдёт проверить. Возможно, он сделает это прямо сейчас, и тогда увидит спокойно болтающую с Данишевским Гоголь. Тогда она уже не сможет перед Фандориным оправдаться, потому что сейчас она к покушению на него не имела никакого отношения, а Алексея её помощник не видел, и можно было придумать альтернативную историю. Хм, испугавшийся конюх?.. — Лёша!.. — воскликнула Николина, побуждая всё ещё сомневающегося графа говорить. — Вы можете не оглашать мне личность Всадника сейчас, к чёрту. Просто скажите ему, скажите немедленно, что я предлагаю перемирие. А я сейчас же отправлюсь на постоялый двор, приведу сюда Гуро, и пусть они вдвоём сами друг с другом разбираются, хорошо? Лёша! Алексей едва заметно кивнул, хмуро сведя на переносице брови. Потом он кивнул ещё раз, более отчётливо и с осознанным взглядом. Николина тут же сорвалась с места и шустро принялась открывать двери конюшни. — Я вам верю, Николь, — сказал Алексей, наблюдая за всем этим. Гоголь поджала губы и толкнула дверцу наружу. Вера Алексея на самом деле была важна для неё, этот человек сделал ей много хорошего, несмотря на свою причастность к убийствам. Николина даже решила разобраться в ситуации перед тем, как рубить канаты и сжигать мосты. — И он верит тоже. Нам осталось провести последний обряд. В большой столовой у камина есть тайный проход, поверните за клетку с птицей. Мы будем там. Николина судорожно закивала. Руки толкнули вторую дверь, взгляд нашёл Алексея, а после она полетела в сторону ожидающего её Топаза. То, что Всадник тоже доверяет ей, было странно и интересно. Гоголь решила, что его личность хочет узнать как можно скорее, а для этого нужно было как можно скорее привезти сюда Гуро. На лету она подцепила носком домашней туфли стремя, мысленно попросив прощения у Елизаветы за неприемлемую эксплуатацию её домашних туфлей, и резво оказалась в седле. — Вылечите Эраста, я умоляю вас, — сказала она напоследок графу, бросив взгляд через плечо, и дёрнула поводьями, понукая Топаза. Жеребец заржал и тут же совершенно бесстрашным образом бросился галопом прямиком в ночную темень. — И, Лёш, он не должен ничего знать! — кинула Николина, уже оказавшись на свежем воздухе. Луна тускло освещала Николине путь. Она бросила взгляд на окна третьего этажа, прикидывая, какое из них выходит из спальни Елизаветы. Сердце облилось печалью, когда дознавательница вспомнила о кошмарах, преследующих графиню. Понадеявшись, что ни Алексей со своим ритуалом, ни они с Гуро Елизавету не разбудят, Гоголь ещё сильнее пришпорила коня. Насколько это вообще было возможно в домашних туфлях. Лес был спокойным и шумным, беды не предвещало ничего. В ушах свистел ветер и отдавался тройной топот копыт. Гоголь вспомнила недавний вой волков у церкви и удивилась, что со своей тягой болтаться среди лесных деревьев никогда ещё с ними не встречалась. Ну, или они куда-то девались и вообще не показывались деревенским людям. Диканька была темна, лишь в некоторых хатах тускло горели занавешенные окна, прочие же жители спали. На неё мигом залаяли собаки, другие подхватили эти завывания, и Николина поспешила добраться до постоялого двора, пока не перебудила всю округу. Сам же постоялый двор освещался лишь тусклыми фонарями на улице. Гоголь спешилась у поилки, мельком огляделась и, никого не заметив, бросилась вверх по деревянным ступеням. Подниматься по лестнице Николина старалась как можно тише, чтобы никого не разбудить. Она сомневалась, что Христина могла услышать тихие шаги, всё-таки дамой она была пожилой, а у таких обычно имелись проблемы со слухом. Но рисковать не хотелось. Мимо своей комнаты сыщица прошла даже не обернувшись и затормозила только возле двери, в которую последнее время определяли преступников — бывшая комната Гуро. Сжав кулак, она тихо постучала. Какое-то время ничего не происходило. Николина постучала ещё раз, немного громче. Послышались тихие шаги, какие-то слишком отдалённые. Потом открылась соседняя дверь — дверь её бывшей комнаты. Николина в удивлении обернулась, взгляд наткнулся на совсем не сонного Якова Петровича. Он, тем не менее, был в длинной ночной рубашке, а на его голове красовался забавный ночной колпак. Николина так и замерла, еле сдержав смешок: ей казалось, что Яков Петрович точно спит в сапогах и полном обмундировании, а на шее у него обязательнейшим образом повязан ажурный шейный платок. — Вы правда думали, что я лягу в ту кровать после чахоточного? — снисходительно поинтересовался он, приподняв бровь. Не ожидая ответа, Гуро усмехнулся, огляделся и кивнул головой в сторону своей комнаты. Кисточка на колпаке забавно подпрыгнула. — Заходите скорее, душа моя. Тоже оглядевшись, Николина быстро проскочила мимо. Прежняя комната была совсем такая, какой она её оставляла: вещей почти не было, а вокруг всё отдавало домашним уютом. В усадьбе Данишевских было ещё уютнее, поэтому жалеть о переезде Гоголь не стала. Найдя взглядом расправленную кровать, она решила поступить не менее фамильярно, чем Гуро сегодня днём, и упала прямо она неё. Яков Петрович, успевший только закрыть дверь, позабавленно усмехнулся. Обернувшись, он с весёлыми искрами в глазах оглядел её внешний вид и присел в кресло. Они словно поменялись местами. Гоголь вспомнила, как она выглядит: вся в соломе и нижней сорочке, скрытой поверх чужим шлафроком. Практически в нижнем белье, да ещё и в кровати постороннего мужчины. Коллеги, если изволите. Ещё и среди ночи. Стало немного неловко, но Николина успокоила себя так, как делала это в Чёрном камне: тела не видно, уже хорошо. К тому же, привело её сюда неотложное дело. — Не обязательно так сразу было прыгать в кровать, да ещё и в подобном виде, — весело прокомментировал Гуро, словно прочитав её мысли. На лице у него растянулась самодовольная улыбка. — Я ведь могу подумать, что у вас на меня виды. Хочу огорчить, я женат на своей работе. — Как жаль, что она изменяет вам со мной, — вернула Николина шпильку, намекнув на распоряжение Бенкендорфа. Улыбка Гуро стала ещё шире, чёрные глаза заблестели лукавыми огоньками. — А теперь без шуток: одевайтесь. Нам нужно срочно ехать к Данишевским, а Всадник скоро будет там. Алексей всё-таки оказался пособником. — До утра это подождать не может? — недовольно поджал губы Яков Петрович. — Знаете, утро вечера мудренее, вроде как. А мы с вами, ну, чтобы вам по сто раз не возвращаться, устроим здесь посиделки. Как в гимназии, знаете? Пижамные такие, костюмы на нас уже есть. Посекретничаем, я вам косички могу заплести. — Яков Петрович! — недовольно воскликнула Гоголь. Рука сама собой выхватила из-за спины подушку, снаряд из перьев полетел прямиком в её бывшего начальника. — Вы совершенно невозможны! Если я говорю «сейчас», то нужно идти сейчас. — Что ж вы такая неугомонная, уже и подушками кидаетесь, — вздохнул Яков Петрович. Он поднялся на ноги, отпустил подушку в кресло и нехотя направился к аккуратно сложенным на стуле вещам. — Я думал, мы сначала мальчиков пообсуждаем… — А я думала, вы женаты на работе, — совсем уж язвительно намекнула Николина, прикидывая, что будь она юношей, в неё бы сейчас точно полетела перчатка, а на рассвете она бы уже стрелялась за опорочивание чужой чести. Но жизнь была к ней благосклонна, поэтому вызывать её никто никуда не стал. Гуро только заливисто расхохотался и похвалил острый язык, отметив, что с императором лучше так смыслами не играть, а после притих, чтобы никого не разбудить. — Спасибо. Если ещё горите желанием поговорить о мальчиках, то вот вам интересный и пикантный поворот: Эраст Петрович тоже нашёл доказательства причастности Лёши, и сейчас он в усадьбе без сознания. После этого заявления Яков Петрович оделся так быстро, словно до сих пор находился на воинской службе. Дознавательница была уверена, что спичка не сгорела бы и наполовину. Приняв серьёзный вид, он присел перед зеркалом и стал приводить в порядок свою причёску. — А кто Всадник? — поинтересовался он. Николина быстро рассказала о том, как всё стало известно ей. Тогда Яков Петрович поднялся на ноги и засунул в карман пальто тот самый обруч против колдунов и ведьм. На возмущённое заявление Гоголь о том, что это бесчестно, он цинично заявил, что лучше быть бесчестным и живым, чем честным и мёртвым. Нехотя Николина согласилась. — Идёмте, яхонтовая моя. Вы ведь верхом, да? А вам придётся сесть спереди. — Я вам что, принцесса?! — возмутилась Николина. Гуро отдал ей в руки свою трость и стал закрывать номер. — Да, — невозмутимо ответил он и принялся спускаться по лестнице, надевая перчатки. — Имеются возражения? — Николина промолчала, направившись следом. Быть принцессой всё-таки было довольно неплохо. — Я всё никак в толк не возьму, отчего это вы ко мне в таком затрапезном виде явились? Не подумайте, выглядите вы весьма соблазнительно, но это, кажется, ночная рубашка? Как вы в таком виде встретили Эраста Петровича? — Я просто спала с Лизой, и мне не хотелось будить её шуршанием, — со вздохом поделилась Гоголь, рассматривая набалдашник трости. Засмотревшись на поблёскивающий в лунном свете рубин, она пропустила момент, когда столичный сыщик удивлённо притормозил, и врезалась ему в спину. — Ай! — Ка-кой пас-саж, — с расстановкой шепнул он и обернулся. Они стояли как раз у Топаза. — Николин Васильна, не ожидал-с. А я ведь думал, что Данишевский, а вы у нас вон, оказывается, каких предпочтений. Да-ни-шев-ска-я, — по слогам проговорил он, сделав акцент на окончании. Николина запылала щеками от подобных намёков. Яков Петрович же невозмутимо схватил её за талию и посадил на переднюю часть седла. — Вам в какой-то степени повезло, знаете ли. Будь вы мужчинами, вас бы в Сибирь отправили. За содомию. Гоголь, уцепившаяся одной рукой за поводья, подалась вперёд и в ужасе шикнула на Якова Петровича, призывая так громко не высказываться. — Что вы такое говорите! — почти умоляюще воскликнула Николина, пока Гуро невозмутимо проверял все крепления. Елизавета бы точно не стала в таком плане питать к ней чувств! Она была ей как старшая сестра, которая всегда старалась заботиться и выслушивала, когда тому была необходимость. Она была ей почти как вторая маменька со своими охами и восклицаниями из-за чего-то плохого или её повестей. — Боитесь за свою репутацию? — невинно поинтересовался Яков Петрович, щёлкнув ремнём где-то сбоку. Топаз недовольно фыркнул. — Или за репутацию госпожи Данишевской? Раз она оказалась Всадницей и не убила вас, хотя могла всё это время, то тут на лицо явная любовь. Снова заставили потерять кого-то голову… А в этот раз бедную Всадницу… — Никакая она не Всадница, — тут же заступилась Николина, обернувшись. Гуро ловко поставил ногу на стремя, оттолкнулся и, перескочив Топаза, придержал её одной рукой за спину, а второй уцепился за поводья. — Что за глупые предположения? Вы совершенно не знаете, какая она! — Николина Васильевна, это дедукция, — снисходительно сообщил Гуро и, пришпорив коня, щёлкнул поводьями. Надворная советница ощутила, как ветер снова стал играть с её волосами, и недовольно скрестила на груди руки. Упасть было не страшно: Гуро держал её за спину крепко. — Полагаете, сейчас Алексей Николаевич станет связываться каким-то образом с Всадником? Он просто разбудит свою жену, я вас уверяю. Мне вообще показалось, что брак их не такой уж и настоящий, теперь же я в этом уверен. И что у Елизаветы за болезнь, вы интересовались? Может, какая-нибудь волшебная? Может, всадническая? — Как вы вообще с такими умозаключениями спите? — недовольно спросила Николина, признавать причастность Елизаветы совершенно не желая. Топаз тем временем нёс их по тёмному лесу прямиком к усадьбе, в которой наверняка спокойным сном спала графиня. — Ох, кажется, никак. Да вас вон даже совесть по ночам мучает! Вы совсем не спали, когда я к вам заявилась. — Вздор! — отмахнулся на это Гуро и завернул Топаза на нужную тропу. — У меня просто чуткий сон. Работа такая, знаете ли-с. А доказывать я вам больше ничего не собираюсь, яхонтовая моя. Скоро сами увидите. — Это вы увидите, что были не правы! — парировала Николина, но перед глазами уже был отчётливый образ сегодняшнего обморока Елизаветы, колдовское лекарство и обещание себе об этом ещё подумать. Предположения Гуро удивительным образом вписывались в то, что она о супругах знала, даже то оскорбительное про ненастоящий брак, но Гоголь верить в это не хотелось. Надворная советница чётко обозначила себе: Елизавета станет Всадницей, как только она сама лично увидит это, а пока душегуб оставался инкогнито. Ждать до подтверждения или опровержения теории Якова Петровича оставалось совсем не долго: усадьба Данишевских приближалась.