Гоголь. Тайна рождения

Николина спорила с собой всю дорогу, пока впереди не показалась тёмная усадьба, выхваченная на фоне окружающего леса тусклыми лунными лучами. Она была совсем не мрачная, даже комфортная — настолько супруги Данишевские, или кем они там были на самом деле, вселяли в Гоголь чувство безопасности. Горькая усмешка слетела с губ, когда в голову пришла печальная, совестливая мысль: Николина рада тому, что Всадником заинтересовалась Тайная канцелярия. Ведь что было бы, окажись Николина той, кому пришлось бы арестовать погубившего стольких людей Всадника и Алексея, его пособника? Их же наверняка бы потом казнили, если бы Николина справилась. А что было бы с Елизаветой? Осталась бы совершенно одна, без крепкого плеча рядом, с фамилией, ставшей дурной в обществе. Или, если Гуро был прав, подверглась бы казни тоже. Это было бы ужасно. Конюшня была пуста. Николина заглянула в стойло, из которого получасом ранее появился Эраст Петрович, но оно выглядело совершенно обычно, а тайный проход появляться там и вовсе не собирался. Показалось даже, что всё ей привиделось, но после глаза выловили как попало лежащие за стойлом вилы. Гоголь сказала сама себе: всё правда. А после на всякий случай пошла проверить Карбонадо. — Заблудились, милейшая? — участливо поинтересовался Гуро, внимательно за ней наблюдающий. Ухватив за спиной возвращённую по приезде трость и подавшись вперёд, он с неподдельным любопытством приподнял брови. — Позвольте предположить. Я полагаю, что нам надо на выход? Николина молча покачала головой, глаза выхватили пятна на копытах жеребца. Нет, точно не показалось, всё исключительная правда. Оттолкнувшись от перегородки, сыщица крутанулась на чужих каблуках и пошла к тайному проходу. Когда стена бесшумно открыла им тёмный коридор, спустя мгновение осветившийся висевшими на стенах факелами, Яков Петрович совершенно по-молодецки присвистнул. — Чудеса, Николина Васильевна. А тут драконы часом не водятся, нет? — поинтересовался он. Гоголь даже не поняла, серьёзным ли был вопрос, но ответ на ум не шёл, поэтому она решила промолчать и двинулась вниз по лестнице. — А вы не боитесь, что нас тут случайно замуруют? Или специально? У меня как-то случай был… нашли пять трупов в стене старого дома, представляете? Прямо в центре Петербурга! Шуму было столько… В определённых, конечно, кругах. Один из них вид потерял совершенно, был весь покусанный и, кажется, ещё и без ноги — беднягу с голоду растерзали. — Это вы мне так угрожаете? — рассмеялась Николина, представив, как они с Яковом Петровичем сражаются друг с другом за то, кто кого съест. Мысль, что оружие с собой необходимо иметь везде, утвердилась в голове окончательно. — Я имела представления, что вы тот ещё гурман, когда дело касается еды. Но надворная советница, приправленная страхом и чувством безысходности… В конце концов, из нас двоих вооружены лишь вы. — Звучит аппетитно, знаете ли, я бы попробовал, — не растерялся Гуро. Николина возвела горе очи и проглядела из-за этого стык между спуском и подъёмом. Запнувшись, она ухватилась за стену и случайно выбила факел, тот отлетел куда-то за спину. Заболела косточка запястья, послышался короткий мужской вскрик. Гоголь обернулась и шагнула на возвышение спиной вперёд, потирая ушибленное место. Недовольный Яков Петрович поднял факел и вернул его обратно. — Осторожнее надо быть, душа моя, так и спалить всё вокруг недолго. — Вы что, Яков Петрович, боитесь? — удивлённо спросила Николина, прикинув, что камень точно загореться не сможет, а столичный сыщик, лучший в Третьем отделении, это понимает наверняка. И про замурованных в стене людей он говорил слишком уж беспечно, словно закрывая этим свои настоящие чувства. — Послушайте, Лёша не станет причинять нам с вами вреда. И Всадник! Им ваше предложение гораздо выгоднее, чем нам. — Это вам они не станут причинять вреда, — цинично заметил Гуро. Он резким движением закинул на плечо трость и прошёл мимо, слегка задев её рукой из-за узости прохода. Гоголь повернула голову, провожая взглядом его поднимающийся вверх силуэт. — Они прекрасно знают, что всё можно провернуть и без меня, дорогая. А ещё до меня доходили слухи, что вы не особо меня жалуете. Этому я, кстати, искренне удивлён. Чему вы так оскорбились? — Серьёзно?! — удивилась Николина и продолжила подниматься по лестнице следом за Гуро, одной рукой придерживая подол ночной рубашки, а другой потирая ещё ноющую косточку запястья. На этот раз она внимательно смотрела себе под ноги. — Яков Петрович, ваши насмешки и недомолвки разрывали мне сердце. Это если литературно выражаться. — А вы не подумали, что я не со зла? — недовольно поинтересовался Гуро, на мгновение остановившись. Его рука нащупала ручку двери и толкнула её вперёд, факелы на стенах тут же погасли, перед глазами возникла освещённая лунным светом лестница, ведущая наверх. Яков Петрович уверенно шагнул вперёд. — Это вообще для поддержания боевого духа. А все ваши злоязычные отзывы, знаете ли, разбили мне сердце. Почти буквально. — Не знала, что у вас оно есть, — фыркнула Николина, размышляя, по-настоящему ли сейчас Гуро ей открывает свои чувства или просто хвост распускает, пытаясь вызвать чувство вины. Выглядел он, справедливости ради, действительно печальным. Со спины. — Если серьёзно, то человек из вас не то чтобы очень. Но как дознаватель вы вполне себе хорош, я к вам даже прониклась бы симпатией, не сбеги вы отсиживаться где-то, пока мы Всадника вычисляем. Могли бы, кстати, хоть весточку отправить: не мне, так господину Бинху. — Какой он к чёрту господин, — отмахнулся Гуро, а после кинул трость на большую столешницу обеденного стола рядом с вазой фруктов, обернулся к Николине и придирчиво оглядел её с ног до головы. Гоголь ничуть не смутилась, события в Чёрном камне ещё были свежи в памяти. — Яхонтовая моя, а вы переодеваться собираетесь или так пойдёте, в чём, кхм, маменька родила? — Только быстро, — поставила Николина условие, словно собирался тратить время Гуро, а не она. Мельком посмотрев на горящий камин, она схватилась за поручень и рванула вверх по лестнице. Позади неё раздался обречённый вздох. — Покушайте пока винограда! — сказала она напоследок. Быстро переодевшись, Гоголь стала искать ленту для волос, но почти сразу поняла, что затея эта безнадёжная. «Где вот умудрилась потерять?!» — негодовала она в сердцах, совершенно по-мародёрски отвязывая тёмную синюю ленту от ажурных золотисто-голубых штор в надежде, что этого воровства Данишевские не заметят как можно дольше, а после она, разумеется, купит себе новую, а эту незаметно вернёт обратно. Когда Яков Петрович вошёл в спальню, Николина уже придирчиво осматривала в зеркале причёску. Соломы на удивление в волосах почти не оказалось. Ещё Гоголь была рада, что попросила Якима оставить парочку нарядов, иначе сейчас пришлось бы будить Елизавету. Или не будить. Очень хотелось подняться и проверить, но узнать было можно и скорее, встретившись со Всадником. А если он не Елизавета, то была вероятность разбудить её своими проверками. Спускалась обратно в большую столовую Николина уже с пистолетом за поясом и приятной тяжестью сабли Александра Христофоровича в руках. Пока Гоголь крепила её на пояс, подаренный Басаврюком кинжал нёс Яков Петрович. Уже сказавший ранее, что это нецелесообразно и подозрительно, он теперь молча рассматривал блестящего чёрного дракона, играющего роль рукояти, и явно прикидывал, откуда у дознавательницы взялся такой интересный предмет. Потом Гоголь передумала: рассказ о демоне он слышал наверняка, ведь судачила об этом вся Диканька, потому интерес его был совсем иного рода. У камина Николина затормозила, прицепила кинжал возле сабли и стала внимательнейшим образом искать клетку с птицей, о которой ей говорил Алексей. Гуро молчаливо стоял рядом. В голове уже успела промелькнуть мысль, что граф мог сбежать, но тут взгляд зацепился за вырезанную над камином фигурку. Николина осторожно протянула руку, пальцы ощупали её, попробовали потянуть, нажали. Ничего не происходило. — Что за чёрт? — пробормотала Николина и тяжело вздохнула. Мельком бросив взгляд на своего теперь уже точно полноправного коллегу, она ещё раз вздохнула. Гуро вопросительно поднял бровь. — Здесь должен быть тайный проход, а это… — Голова кивнула в сторону каменной птицы. — Это должен быть ключ. Гуро внимательно осмотрел вырезанную из камня фигуру, потом поинтересовался, уверена ли Николина Васильевна в своих словах, постучал по клетке пальцем и попробовал её повернуть. Огонь в камине вспыхнул, зашипел и потух. Столичные дознаватели одновременно отскочили назад. Появился дым, лязгнули решётки, а после задняя кирпичная стена съехала вниз, открыв им ведущую под пол лестницу. Яков Петрович в который раз присвистнул. Николина переглянулась с Гуро. Яков Петрович перехватил трость и приглашающе кивнул ей вперёд, на лице у него растянулась забавляющаяся улыбка. Дознавательница цокнула языком и возвела горе очи, но пошла вниз первой. В конце концов, опасения Якова Петровича в самом деле имели место быть, тем более Эраста они не видели. Раз Данишевский — или Данишевские — был связан с убийствами, он вполне мог избавиться от лишних свидетелей. Внизу их встретила тихая широкая пещера. Ни одного источника света видно не было, но светили откуда-то лунные лучи, равномерно распределяясь по неровным камням, выхватывая особо острые причудливыми тенями, тянущимися по стенам и потолку. Казалось, что пещера эта уже вставала перед глазами прежде. Страх, уже испытанный когда-то давно, вдруг окутал всё тело, добрался до кончиков пальцев. В голове послышался отдалённый временем хруст костей, дробящихся нечеловечески сильной рукой, окровавленный кулак, сжимающий секундой назад отчаянно бьющееся сердце — Николина видела эту пещеру тогда, в видении у Медвежьего оврага. Тогда здесь всюду была кровь, тела мёртвых девушек и ужасный запах. А ещё она видела в том видении лицо Елизаветы, измученное и умоляющее. «У нас два дня, а после наступит ночь небесного Сварога, и убийства закончатся», — пронеслись в голове слова Якова Петровича. А следом и признание Елизаветы: «Послезавтра я умру, и разверзнется ад перед моими очами». А после её вопрос об Оксане, о том, собирается ли Николина ещё искать встречи с ней, о том, что Алексей кое-что сделает. Кое-что. «Нам осталось провести последний обряд». Какой обряд? Поражённо ахнув от подтверждения догадки Гуро, Николина приподняла подол юбки и бросилась вперёд, перепрыгивая торчащие местами острые камни и приближаясь к окончательному подтверждению — Всаднику, почти наверняка являющемуся Елизаветой. Если так, Оксану нужно было спасти! — Николина Васильевна! — воскликнул ей вслед Гуро, но дознавательница даже не обернулась, пребывая в глубочайшем потрясении. За поворотом оказался ещё один поворот, сыщица едва не запнулась о большой камень, но в итоге удачно его перепрыгнула. Позади раздавались быстрые тяжёлые шаги. — Душа моя, яхонтовая, остановитесь, ну куда вы рванули? Догнал её Яков Петрович практически сразу, как только Николина остановилась перед ещё одним проходом. Лунный свет выхватывал огромный, накрытый тканью валун, на котором сейчас лежал окаменевший от времени скелет. Гоголь в ужасе отшатнулась и угодила прямиком в руки охнувшего от неожиданности Якова Петровича. Рядом с валуном находился Алексей, руки его, едва заметно светящиеся, вернулись в обычное состояние, когда граф их заметил — он повернул к ним голову и слегка растерялся. — Вы быстро прибыли, — удивлённо сказал Алексей и посмотрел Николине за спину. — Думаю, будет лучше, если вы подождёте в столовой. Или гостиной. Николь, где вам будет удобнее? — снова обратился колдун к ней. — Чувствуйте себя как дома, а этого вам лучше не видеть. Можете проверить Эраста Петровича, он сейчас со своим камердинером в гостевой комнате, соседней с вашей. Николина судорожно кивнула, но с места так и не сдвинулась. Обеспокоенный взгляд Алексея мазнул по ней, пару секунд задержался на оружии, прикреплённом к поясу, и снова вернулся к скелету. Пальцы на его руках снова слегка засветились, губы стали безмолвно что-то произносить — читать заклинание. Внутри серых рёбер каменного скелета появились поблёскивающие от света алые капли и стали увеличиваться, заполняя раскрошенную временем грудную клетку. — Довольно завораживающе, — тихо прокомментировал происходящее прозвучавший прямо над ухом мужской голос. На плечи легли большие тёплые ладони, согревая сквозь плотную ткань накинутой поверх свитки. Справа, почти возле головы, мелькнул набалдашник трости. Николина кивнула, взгляд забегал по изящно двигающимся пальцам Алексея, перепрыгнул на мышцы, наливающиеся красным и расползающиеся поверх восстанавливающегося от невероятной магии тела. Стало интересно, где Всадник. Является ли он всё-таки Елизаветой? Принадлежало ли это тело Оксане? Подумалось, что Всадник мог прятаться за следующим проходом, которых тут, кажется, было бесконечное множество. — Яхонтовая моя, идёмте. Нечего тут рассматривать. Руки аккуратно потянули её назад, Алексей скрылся из поля зрения за шершавой стеной, освещённой взявшимся откуда-то лунным светом. Гуро развернул её безвольное тело и повёл обратно, приобняв за плечи одной рукой. Николина задумалась: воскрешать Алексей мог кого угодно, но логичней было вернуть жизнь Оксане, чтобы забрать её и не дать тем самым беспрепятственно наблюдать за всеми подряд. Если на валуне лежала именно мавка, значит Елизавета как минимум была Алексеем разбужена. «Полагаете, Алексей станет связываться каким-то образом с Всадником? Он просто разбудит свою жену», — уверил её голос Якова Петровича в голове. Елизавета была Всадником — Всадницей. Однозначно. А Оксана была тринадцатой жертвой. Получалось, что Алексей сейчас воскрешает Оксану, а после Елизавета её убьёт? Сделает ей небольшой надрез и выкачает всю кровь неизвестным образом, как прежде случалось с другими жертвами. Малодушно Гоголь порадовалась, что не видела их всех. — Это не правильно, — сказала Николина и остановилась. Взгляд нашёл чёрные глаза Гуро, вопросительно поблёскивающие в свете луны. — Мы тоже подходим на роль тринадцатой жертвы, Яков Петрович. А выходит так, что девушку воскрешают специально, чтобы убить? И как она на это согласилась? Никак. Её явно обманули, потому что просто так людей с того света не возвращают. Это подло. — C'est la vie, душа моя, — размеренно пропел на французском столичный дознаватель, а после с какой-то забавляющейся обречённостью поджал губы. — Вы ведь французский изучали? Такова жизнь. Идёмте, в самом деле посмотрим, как там Эраст Петрович. Хотя, думаю, они с его камердинером спокойно себе отдыхают в царстве Морфея — Алексей же знает, что их в это дело впутывать не следует. Идёмте лучше винограда покушаем, заодно и придумаем, что нашим уважаемым друзьям сказать. — Нет. Её надо спасти, — настойчиво сказала Николина, сверля Якова Петровича упрямым взглядом. В сильно вдруг забившемся сердце плескалось волнение, загорался на затворках сознания огромный костёр вины, бесконтрольно беснующийся внутри, задевающий старые раны и воскрешающий в памяти самые светлые воспоминания, связанные с направляющимся за ней повсюду духом. Хотелось защитить Оксану от этого всего, наплевав на домогательства, на чуть не утащившего её в воду водяного, на ревность и ужасающее обстоятельство, которое вот-вот должно было остаться в прошлом — она мертва. Несмотря на всё плохое, отравляющее иногда жизнь и заставляющее стыдиться, к Оксане сейчас очень сильно тянуло. Гоголь даже испугалась этого чувства, ощущавшегося не только духом, но и телом. Разум обуяло наваждение, не позволяющее оставаться безучастной. — Я знаю эту девушку, которую воскрешают! Она — та самая Оксана, что привиделась мне у мельницы. И она не заслужила подобной участи, она мне помогала! Однажды даже спасла меня. Пару раз я чуть не погибла из-за неё, конечно, но… — Вот, видите, — тут же зацепился Гуро, его брови взлетели вверх, словно пытаясь увеличить смысл сказанного. «Яков Петрович тоже подходит, так почему Оксана?!» — подумала Николина. От этой мысли разум отключился почти полностью, всё тело до кончиков пальцев заполнила вина, зрение расфокусировалось, стало тяжело дышать. Взгляд в какой-то момент упал на рукоять, торчащую возле локтя. Гуро наверняка это заметил. — Николина Васильевна, ну не дурите вы. Вспотевшая от напряжения ладонь потянулась к эфесу сама, Гоголь даже не поняла, как это случилось. Ни единая мысль о последствиях тоже не посетила голову. С приятным скрежетом кинжал стал покидать ножны, но на запястье мигом опустилась жёсткая хватка. Вторую руку тоже перехватили, ударилась о каменный пол упавшая трость. Николина дёрнула рукой и с упрёком взглянула в прищурившиеся глаза Гуро. — Нет, — жёстко сказал он. Николина тяжело вздохнула. Пелена с глаз спала, слишком сухой воздух зажёг лёгкие. Гоголь поражённо поняла, что едва не совершила ужаснейшие вещи. Яков Петрович был живым. Самым обычным живым человеком, закрывающимся ото всех колкими ехидными фразами и местами откровенным ребячеством. Отдать его Всаднику вместо мёртвой уже лет тридцать как мавки означало самое настоящее убийство. Убийцей Николина быть не хотела. На глазах навернулись слёзы от понимания, что спонтанно она чуть было не убила человека почти просто так. Господи, до чего её довело это расследование! — Ну тише, тише, — досадно шепнул Гуро, заметив её состояние. Отпустив ослабшие руки, он притянул Николину к себе и по-отечески обнял. — Это плата, яхонтовая моя, — тихо сказал он в её волосы, Николина обессиленно уткнулась лбом в пахнувший духами шейный платок. Чужая ладонь медленно стала гладить по кудрявым волосам. — Все мы теряем кого-то, получая взамен нечто большее. Ну останется она: вам её устраивать придётся, не дай бог селить у себя. Девушка-то не знает ничего, тридцать лет назад жила — возиться ещё с ней. Вам это зачем? Вина? Долг? Оставьте это, она своё уже отжила. Слова Гуро били не в бровь, а в глаз. Николина поняла, что, в отличие от Оксаны, он сам был однозначно нужен. Хотя бы из-за того, что со всем разберётся: нужно было решить дела с Алексеем и Всадником, с Эрастом Петровичем и его слугой. Яков Петрович обещал устроить возвращение в Петербург Александра Христофоровича, он должен был представить её Бенкендорфу официально. Гоголь подумала, что даже шутки его не такие уж плохие, и если на них отвечать своими, то приятный душе остроумный диалог будет обеспечен. — Идёмте, — всхлипнула Николина, растрогавшись. Из проёма раздался шорох, потом радостный девичий возглас, полный недоверия. Вздрогнув, Гоголь вцепилась Якову Петровичу в жилет, понимая, что должно произойти в скором времени. Убийство, которое она одобрила по незнанию, а после за неимением объективных альтернатив. Она в любом случае становилась пособником убийства, оставалось только смириться с этим. — Идёмте, я прошу вас, — горячим шёпотом повторила она. — Мне не хочется случайно услышать… — Где красуня? — поинтересовался приглушённый стенами голос, который Николина не слышала, кажется, целую вечность. Всё тело напряглось, порываясь туда, хотя бы увидеть в последний раз. Или даже в первый, потому как живую Оксану она и не видела вовсе никогда. Николина спрашивала у себя: зачем? Ответы в голову не приходили, но желание остановить ритуал снова делалось только больше с каждой секундой, становясь невыносимым. Яков Петрович, словно почувствовав, а может и вовсе додумавшись логически до того, какое у Гоголь состояние сейчас, поднял трость, потом ухватил Николину за плечи и быстро повёл к выходу, ловко обходя неровности на шершавом полу. Его голос мелодично начал что-то рассказывать о прошлых случаях на службе, но Николина не вникала в суть. Она даже не собиралась, слушая Якова Петровича словно незамысловатую мелодию, пытаясь с его помощью не слышать, что происходит там, в пещере, где только что воскресла много раз помогавшая ей мавка. «Это к лучшему», — убеждала она себя, напоминая о водяном и частых визитах Оксаны к Данишевским, о постоянно нарушаемой личной границе. Если мавка не могла пробиться к ней, значит сердце Николины было для неё закрыто. Никто не станет приходить к её хорошим знакомым с того света, чтобы попросить что-нибудь передать ей. Так однозначно было лучше. «Да», — поняла Гоголь, и в этот миг с плеч спал тяжкий груз. Её вывели в большую столовую и усадили в кресло спиной к лестнице. Напротив, с другой стороны длинного стола, стояло кресло Алексея — увидев бархатную обивку, Николина снова вспомнила мелькающие на его пальцах солнечные всплески. Гуро положил свою трость на стол, фривольно присел на него рядом с Николиной и ленивым движением пододвинул ей вазу с фруктами. — Угощайтесь, дорогая, — предложил он, словно был хозяином этой столовой, и бросил взгляд на открытый проход в камине. Николина тоже туда посмотрела и с небывалым прежде хладнокровием подумала об уже второй смерти Оксаны: мавка со своими чувствами могла погубить её, водяной мог утащить Николину на дно, чтобы сделать её одной из тысяч и тысяч, чьи руки тянулись тогда вверх, пытаясь добраться, схватить и заточить под водой навеки. А после перед глазами чудесная Елизавета устало сказала, что её будут рвать огненные геенны, и всё окончательно встало на свои места: спасти можно либо Оксану, либо Елизавету, а отправлять графиню огненным гееннам Гоголь не собиралась. Упокоить же мавку было более правильным выбором. «Но что, если Оксана тоже попадёт теперь в ад?» — всплыл в голове каверзный вопрос, и Гоголь вновь стала путаться в чувствах. Яков Петрович отвлёк её от мрачных мыслей. — Расскажите, откуда у вас пистолет? Вас учил стрелять Александр Христофорович? И кинжалом вы управлялись прекрасно при нашей недавней встрече у шинка. Рассказывайте, дорогая моя, рассказывайте. Припоминайте в мельчайших подробностях. Прекрасно понимая, что Якову Петровичу это совершенно не интересно, Николина устало сообщила, что выиграла пистолет у кого-то в шинке на въезде в Миргород. Гуро задал ещё вопрос об этом, и Николина поняла, что её попросту отвлекают от происходящего сейчас. Отдав вожжи своему коллеге, лучшему в Третьем отделении сыщику, Николина в самых мельчайших деталях стала вспоминать о той поездке по конюшням, пересказывая её так, словно читала перед собравшейся толпой слушателей своё новое произведение. Яков Петрович с энтузиазмом кивал, расспрашивал ещё больше, глаза его поблёскивали лукавыми огоньками. Мысли о том, что за обряд происходит внизу, под усадьбой, уходили, на душе разливалось спокойствие.

~0~

Месть за смерть отца казалась правильной Лизе и сейчас. Вопрос о роковом повороте судьбы был связан с убившим его колдуном Казимиром и предательством сестры, имеющей прежде безграничное доверие. Стоило Марии влюбиться, наслушавшись сладких лживых речей, всё пошло наперекосяк: сестра пошла на сестру мечом. Гибель едва не убившей её Марии по досадной случайности вызвала у Лизы настоящий гнев, и обратила она его в холодную сталь, отсёкшую Казимиру его поганую голову, набитую подлыми богоотступническими мыслями. С тех пор повсюду была кровь. Она окружала её, неприятно стягивала кожу. Мешал дышать приторно-тяжёлый тошнотворный запах. Слишком плотный по сравнению остальными, он сдавливал грудь, не давая нормально жить. На языке оседал металлический привкус, не дающий распробовать никакие блюда. Потеря отца и сестры была не самой большой — Лиза поняла это, когда каждые тридцать лет из-за предсмертного проклятья, слетевшего с лживого языка, стала терять себя. В этот раз Лёша вытаскивал её из этого мрака, изготавливая необходимое лекарство, но действовало оно не долго. Молитвы же не помогали давно, но даже отчаяние не могло заставить Лизу прекратить их. Каждый раз, стоило только сроку убийств подойти, она убеждала себя: я не стану забирать чужие жизни, просто не посмею сделать этого снова. Но каждый раз перед глазами вставал насмехающийся колдун, его лежащая на снегу голова, проклинающая её, приговаривающая на вечные муки и нарекающая тёмной ведьмой. Двенадцать дев и один воскресший — их убийство, их кровь — были платой за то, чтобы не гореть в аду. И всегда двенадцать жертв были для Лизы более тяжёлыми, более болезненными. Один единственный воскресший так много сил не отнимал, он был ещё одной необходимостью, незначительной на фоне двенадцати убитых девушек, ещё совсем молодых, любимых дочерей, будущих жён и матерей. В этот раз всё было на удивление не так — тринадцатая жертва оказалась для Лизы самой непосильной. Невзрачный писарь, как оказалось прибывший в столицу с расследующим дело о Всаднике сыщиком. Лиза почувствовала эту тёмную сущность ещё в лесу, когда их повозка только проехала мимо в сторону Диканьки. А после смогла ещё и увидеть, когда кучер не затормозил вовремя. Коварный план очаровать забитого столичного писаря улыбкой и умными диалогами не только не сработал, но ещё и обернулся обратным: его рассуждения о литературе запали в самую душу. Поддаваться возникшей симпатии было не время, на кону всё-таки стояла её жизнь, но искренняя взволнованность Николая — так звали Тёмного — зацепила что-то внутри. Уже в сумерках отправившись следом с чётким намерением убить, Лиза его упустила — именно в этом она убеждала себя, прекрасно понимая, что догнать особого труда было не нужно. Николай даже не умел ездить на лошади — это выяснила Лиза на следующий день, найдя его за прогулкой в лесу. Совершенно беспечнейшей прогулкой, столичный писарь даже не носил с собой никакого оружия. Тогда Лиза не поняла, что пропала. Она просто решила, что научит Николая ездить верхом, даже не спрашивая у себя зачем. Потратив на это целый день, Лиза радовалась первым шагам Гоголя в этом деле больше, чем радовалась бы своим собственным. — Лиза, ты что, влюбилась? — спросил Лёша с удивлением, когда она вернулась домой под вечер. Ответа на это у неё не было, сколько она не пыталась найти его в своей душе. Но сердце Николай Васильевич однозначно затронул. Николина Васильевна — как оказалось после. Узнала об этом Лиза совсем случайно: от кухарки, которой сказал конюх, который услышал об этом в шинке. Верилось с трудом, да и верить как-то не хотелось. А после ввели особое положение, и Лиза осталась бы в тот день без жертвы, если бы не повстречавшаяся ей на пути Параська. Отец девушки вместе с женихом в страхе тряслись, но бежать никуда не собирались, как и пропускать к Параське Всадника. При других обстоятельствах Лиза бы даже не показалась, но необходимо было действовать решительно, чтобы не успеть передумать. В эту же ночь уехавший на собрание Мёртвых душ Лёша явился домой не один, а на руках с бессознательной девушкой. Разлохмаченная, в самой обычной ночной рубашке, она казалась слишком хрупкой и беззащитной рядом с ним. Особенно для Лизы, знающей про его настоящие силы и возможности. Объяснив, что это, по всей видимости, и есть та самая Николина Васильевна Гоголь, слишком острая иногда на язык и, кажется, обладающая лунатизмом, Лёша как-то слишком обеспокоенно взглянул на запёкшуюся рану возле её левого виска. Рука слегка дрогнула, словно порываясь вылечить порозовевшую кожу, вернуть ей первоначальный вид. Лиза тоже хотела бы этого, но всё равно перехватила Лёшину ладонь — это было бы слишком подозрительно. — Лёша, ты что, влюбился? — поинтересовалась Лиза, когда они отошли от спящей дознавательницы подальше. Лёша ничего не ответил, только дёрнул головой и попросил посидеть с бедной девочкой, пока она не очнётся. «От неё ни на шаг не отходит мавка», — предупредил он, но ничего противозаконного Лиза делать не собиралась. Только не в этот раз. Поняла Лиза, что вполне могла влюбиться в это чудо, как только узнала, что книга в её руках, принадлежащая перу господина Алова, на самом деле была авторства Николины Васильевны Гоголь. Вспомнились все те разговоры о литературе днями ранее — у Николины был настоящий талант, хоть пока ещё не до конца раскрытый. Молодая писательница, мечтающая работать на благо отечества, даже если придётся носить мужское имя, днями ранее не умеющая даже правильно ездить на лошади — Николина была чудо как хороша в своих наивных стремлениях. Ещё она была совершенно бесстрашной — это поняла Лиза, увидев её всё в том же лесу, в совершенно опасном месте одну, с трясущейся от происходящего деревенской девушкой, которую Николина отправила в деревню, оставшись стоять против Всадника совершенно одной. «Нельзя быть такой беспечной!» — отчаянно думала Лиза, смотря на эту совершеннейшую в своей глупости храбрость, с которой Николина бросилась ей наперерез и преградила дорогу, пытаясь не дать добраться до выбранной жертвы. Убрав саблю в ножны, Лиза смотрела на эту растерянную, но абсолютно уверенную девушку, точно знающую, что должна быть сейчас здесь, перекрывать дорогу Всаднику и рисковать своей жизнью. Лиза спешилась, не отдавая себе никакого отчёта. Сердце, окружённое безнадёжной тьмой уже почти два века, билось как сумасшедшее — Николину до дрожи в коленях хотелось защитить, пускай и от самой себя, хотелось прикоснуться к дрожащей руке и одобряюще сжать. Из горла рвался крик. Хотелось сказать, что бояться Николине не нужно, хотелось просить, умолять с заверениями, что Лизе это необходимо. Но говорить Лиза не могла. Оружие в тонких руках опасно блеснуло, отражая лунный свет. Для неё никакое оружие было не страшно — Лиза открыла для себя это почти два века назад. Николина, загнанная и совершенно испуганная, атаковала — Лиза спокойно перехватила лезвие сабли — и атаковала ещё раз, только теперь кинжалом. Адская боль привела в чувство, удивлению не было предела. Даже не удивлению, нет — насквозь пронзил не только кинжал, но и полное неверие в происходящее. Как можно было пропустить такую простейшую атаку? Как могло быть так больно при условии, что пробивающие насквозь пули казались едва заметной щекоткой? Ответа не находилось, но Лиза его и не искала, а просто обезоружила Гоголь, чтобы больше не было возможности её ранить. Если с ранами в душе ещё можно было хоть как-то существовать, то допускать такие было опрометчиво. Зажатая рукой ладонь была хрупкая и маленькая по сравнению с её, хотелось ощутить чужую кожу своей, без ненужной перчатки. Лиза уже и забыла, какая на ощущения эта молочная кожа. Если бы не разливающаяся по телу боль от ранения, она бы осталась стоять там, сжимая чужую руку, и не важно, что Николина бы обо всём этом думала. — Для чего ты всё это делаешь? — как бы хотелось Лизе ответить на этот вопрос, но она бы не смогла, даже имея возможность хоть что-то сказать. Да и приняла бы Николина её ответ? Лиза в этом сомневалась. Рана давала о себе знать, нужно было возвращаться в усадьбу как можно скорее, чтобы Лёша привёл тело в порядок: лежащий на земле кинжал был необычный, поблёскивал чёрной сталью и багровой кровью. Николина, словно поняв, что душегуб ранен, стала вырываться. Боль ещё сильнее завладела разумом, не давая придумать ничего лучше, чем привязать её здесь, чтобы она, не дай бог, не отправилась следом. Прикосновение к лицу, сейчас не существующему, ощутилось никак, но в Николине подняло волну отчаяния, прежде ей не испытываемого, неверное, никогда. Она замерла, а спустя пару мгновений забилась ещё сильнее. Успокоить её Лиза не могла, только не в этом обличии, а боль уже была совершенно невыносимой. Она была уверена: если бы не верный только ей Карбонадо, она бы не смогла добраться до усадьбы. Лёша встретил её ещё в проходе, словно почувствовал, что помощь может пригодиться. Выглядел он взволнованно, но руки у колдуна не дрожали, действуя весьма умелыми отточенными движениями. — С Николиной всё в порядке, — заверила она его, прекрасно понимая, что переживает Лёша не только от неожиданнейшим образом полученной ей раны. На следующий день нанятые Лёшей деревенские то и дело болтали о случившемся по углам усадьбы: одолела столичная панночка по началу беса Басаврюка, кинжал его оставила себе, а после им ранила Всадника, душегуба проклятого. Даринку спасла она, выходит, аж дважды за ночь. Тогда Лиза целый день не выходила из библиотеки, по привычке пытаясь найти в книгах успокоение для своей души. На этот раз ничего не получалось, в голове то и дело возникал образ Николины, её отчаянного смелого взгляда и разметавшихся как попало кудрей, только выигрывающих от этой лохматости. Вскоре стало понятно, что выхватить ещё одну жертву из деревни будет сложно, поэтому Лёша отправился в Чёрный камень за остальными, действуя согласно запасному плану — веры главному председателю не было никакой, поэтому было решено обращаться к нему лишь при крайней необходимости. Привёз он не восемь девушек, а только одну. А ещё рассказал, что общество это, кажется, существовать больше не будет, потому что добралась до него Николина Васильевна, совершенно не умеющая сидеть на месте. — Я умолял её уйти, — тяжело вздохнул Лёша, с силой потирая ладонями лицо. — Она не согласилась. Едва ли Николь вообще поняла, во что ввязалась своими действиями. Боги, её точно убьют. — Может, пригласим её на завтрашний обед? — предложила Лиза. Ей всё ещё было не очень хорошо после ранения, но выглядеть невозмутимо на приёме она была в состоянии. — Попробуем разузнать, что она со всем собралась делать. А этому Шпекину, может, намекнуть, чтобы сидел ровно и не вздумал никому жаловаться? Ты знаешь, кто ещё состоит в этом обществе? Их удастся как-нибудь оставить не у дел? — Удастся, конечно, — вздохнул Лёша и поднялся на ноги. Не спавший совершенно, он даже не думал идти отдыхать. — Полагаю, я даже сейчас этим займусь. Ты можешь отправить Николь приглашение? Боюсь, моё она не примет в силу некоторых… откровений. Лиза прикрыла рот ладонью, не в силах поверить услышанному после: совсем потерявшись от волнения, Лёша признался столичной дознавательнице в возникших чувствах. Лиза непременно порадовалась бы за него, если бы не то, что Николина прибыла в Диканьку с вполне очевидным намерением отыскать Всадника и арестовать. А вместе с ним поймать явно следовало и всех пособников, в том числе и Лёшу. Приглашение Лиза, разумеется, написала. Лёша вернулся в обед, а после сразу же отправился на охоту. Отдохнуть он прилёг только вернувшись глубокой ночью. На обед Николина не явилась, хотя её слуга Яким заверял, что барыня всеми силами постарается вырваться из расследований. Отправленный всё разузнать слуга вернулся под вечер, сообщив, что в Диканьке объявился какой-то новый чахоточный душегуб, а панночка куда-то задевалась, но её пошли приводить обратно с запруды. Почувствовав неладное, Лиза попросила тоже чувствовавшего опасность Лёшу отправиться в участок и справиться о госпоже Гоголь там. А после прибыл конюх, быстро поведал, что скоро сюда все прибудут, и уехал забирать панночку на стоящем уже больше месяца без дела дормезе. Николина была потерянной, мокрой и в совершеннейшем испуге. Лиза боялась оставлять её одну хоть на секунду: помогла раздеться, принять ванну и привести себя в порядок. Задавать вопросы тоже было страшно, поэтому Лиза всеми силами пыталась заговорить на какую-то отвлечённую тему, чтобы не оставлять бедную дознавательницу в своих мрачных мыслях. Ещё Лиза попросила не называть её полным именем — каждый раз слышать холодное и безликое «Елизавета» было некомфортно, но сейчас ещё и пугало. Лёшин шлафрок она предложила надеть довольно спонтанно, прекрасно помня, как эта вещь помогала ей привести в норму своё душевное состояние. Кажется, на него и вовсе было наложено какое-то успокаивающее колдовство, но Лиза никогда об этом не интересовалась. Про водяного она узнала уже вместе со всеми и тут же потряслась до глубины души, представив, что Николине не удалось бы выбраться из воды, и она бы сейчас мёртвая лежала среди противных водорослей, а после всплыла бы, уперевшись в потолок той подводной пещеры. Не совладав с собой, Лиза пересела к Николине поближе, обняла её и успокоилась, только почувствовав живое тепло и бьющееся в чужой груди сердце. Казалось, произошедшее потрясло Лизу больше всех остальных. Было печально за Лёшу, который тоже хотел бы успокоить Николину не только словом, но Лиза даже ему бы сейчас не смогла едва не утонувшую сыщицу вручить. Вспомнилось своё давнее желание почувствовать чужую хрупкую ладонь без перчатки, и отказывать себе Лиза не стала. Рука Николины была чуть тёплая, приятная и не такая беззащитная, какой казалась в руке Всадника. Сплоховав в который раз за день, Лиза предложила Гоголь остаться жить у них. «Она ищет Всадника, а так вычислить тебя будет гораздо больше шансов», — издевался внутренний голос, но понимание, не укладывающееся в голове, не давало мыслить объективно. Лиза поняла, что может пережить не только Лёшу, но и Николину, это солнечное и прекрасное создание. И если ей позволят видеть, как она вырастает и стареет, это будет великим счастьем и самым ужасным проклятьем одновременно. «Неужели я и в самом деле влюбилась?» — отчаянно спрашивала Лиза у себя, прекрасно осознавая, что не позволит себе раскрыть тёмную сущность перед этой девушкой. Когда Лёша тоже присоединился к приглашению, Лиза поняла, что они оба уже пропали, проиграли в этих прятках, но делать что-то для предотвращения не было ни сил, ни желания. А после она корила себя, что зашла в кладовую раньше нужного и прервала возможное сближение Лёши с Николиной, пока что-то неясное внутри этим самоукорам агрессивно противостояло — это же «что-то» и толкнуло её себя обозначить. Сама сыщица была напуганной и потерянной от этой ситуации, а утешения Лизы, кажется, сделали только хуже. Всё, что она могла — попросить, не покидать их из-за ужаснейшей глупости. Николина всё равно их покинула, пусть и не сразу. Показываться перед ней в виде Всадника претило, потому было решено отвлечь внимание следствия знаками. Сама же Лиза отправилась по окрестностям высматривать вышедших по темени девушек. До праздника оставался ещё целый день, но Лиза и не надеялась, что хоть что-то получится. Лёша то и дело приносил успокаивающий чай, потому что чувствовала она себя с каждым днём всё более и более ужасно. Удивительным образом девушки встретились в первую же ночь — ровно семь. Наплевав на возможную ловушку и приказав себе не слушать испуганные крики, Лиза забрала их кровь и отправилась назад в Диканьку. Странное, плохое предчувствие разливалось по телу чёрным проклятым туманом, холодило давно очерствевшее сердце. «Происходит что-то ужасное», — повторяла она себе, но в чём именно дело не понимала. Гремел гром, падал на деревню ужасный ливень, сверкали опасные молнии, но для неё везде было тускло. Карбонадо едва уловимо пах кровью недавно умерщвлённых девиц, и Лиза подумала, что дело может быть в этом. Выпила зелье и превратилась в себя она уже в тайном проходе. Лёгкие по-прежнему не могли нормально дышать, голова кружилась от нехватки чего-то. Загнав жеребца в стойло, она оглядела конюшню на предмет чего-то подозрительного — не дай бог, их конюх бы что-нибудь нашёл — и пошла в усадьбу. В большой столовой дышать стало ещё тяжелее. В глазах внезапно потемнело, заломило тело. Стук сердца заглушал бушующую за окном погоду, хлёстко ударяющие по большим окнам капли дождя. Лиза чувствовала себя так когда-то давно, когда на неё только наслали проклятье, когда она вернулась в Диканьку и стала убивать, когда они с Лёшей приехали сюда чуть меньше года назад. Ужасная догадка и вовсе заставила затаить дыхание. Совершенно не чувствуя вкуса всего, происходящего вокруг, Лиза бросилась по лестнице вверх — к единственному человеку, с которым она могла поделиться переживаниями. — Лёша, я не чувствую её! — в ужасе сообщила она, заявившись к нему в спальню. Разбуженный и совершенно сонный, он сосредоточенно прикрыл глаза, тоже прислушиваясь к своим ощущениям. Тёмной, чьей силой пропиталась за это время вся Диканька, вся усадьба, не ощущалось — Лиза тоже прислушалась вместе с ним, чтобы убедиться окончательно. Стало страшно. — Лёша, где она? Боже, куда она ушла?! — Бинх собрался ловить на неё тебя, — ответил на это Лёша. Он поднялся с кровати, по всей видимости больше не собираясь спать, и накинул халат. — Я чувствовал, что что-то надвигается, просил её остаться, но она была непреклонна. Как ты себя чувствуешь? Получилось найти девушку? Лиза рассказала ему обо всём, а после они вместе спустились в библиотеку и остались там до самого рассвета. Она мёрзла, сидя в пледе перед горящим камином и с кружкой успокаивающего чая в руках — не хватало тепла, ощущающегося как нечто само самой разумеющееся последний месяц. Лёша хотел отправиться на поиски Николины как только закончился ливень, но это было бы слишком подозрительно — пришлось ждать, пока за ними придёт кто-то из её окружения или явится она сама. На последний вариант Лиза надеялась и молилась, но в глубине души понимала, что этого не случится. На рассвете проснулся Яким, безвозмездно помогающий на кухне который день, а после с неутешительными вестями прибыл Радко. Лёша даже не позавтракав отправился в деревню, а Лиза тем временем принялась изводить себя ужасными мыслями в два раза сильнее — не уберегла, не уследила, не спасла. Даже толком не призналась. И всё ведь из-за неё, из-за проклятой сущности и безбожных убийств. Кого она обманывала? Жить уже давно не хотелось, но и в аду гореть тоже. Несмотря на уверенность, что нечто ужасное уже случилось, услышать об этом наверняка Лиза была совсем не готова. «Николина погибла», — эти два слова ударили под дых, она едва не упала без чувств прямо на пол. Верить не хотелось, веры и не было. Только тело дрожало, пока Лёша готовил чай, и спокойней стало лишь когда на плечи опустился алый шлафрок. Его Лиза решила не снимать до самых похорон. Решила она правильно — это стало понятно при виде тела Николины, когда её собственное в очередной раз едва не упало в обморок даже под воздействием успокаивающей магии. Николина была поседевшей. Слуги шептали, что нашли её в церкви, которая развалилась к чёртовой матери. Её даже нельзя было нормально упокоить из-за этого — со слезами понимала Лиза, совершенно не желая с Николиной прощаться и её упокоевать. Мария Ивановна, прибывшая с Якимом на следующий день, при виде Лизы, плачущей над телом её дочери, расплакалась так сильно, что пришлось со слезами на глазах успокаивать её. Между делом Лиза подумала, что колдовские травы для успокоительного чая в особняке скоро закончатся. С приездом маменьки Николины стало немного легче. Она то и дело рассказывала о всякой ерунде, и словно на чьём-то юбилее припоминала забавные моменты, связанные с её девочкой. Лиза улыбалась на это сквозь слёзы, сильнее кутаясь в шлафрок. Лёша иногда присоединялся, вёл себя более спокойно и чувства старался сдерживать, но виделся в своём горе насквозь. В ночь перед похоронами Лиза, кажется, впервые пришла к нему в спальню на ночь, потому что находиться одной, зная, что где-то совсем недалеко покоится мёртвая Николина, не было никаких сил. Без вопросов Данишевский отодвинулся, позволяя лечь рядом, и одобряюще прижал её к себе за плечи. На похоронах стало хуже всего. «Так вот, что чувствуют родители, хороня своих молодых дочерей», — подумала она отстранённо и тут же удивилась этой мысли. Вспомнились убитые ей совсем недавно девушки, а после стало страшно, потому что пришло осознание всей причинённой когда-то боли. Стоила ли этого тридцатилетняя отсрочка встречи с огненными гееннами, уже поджидающими на том свете? Стоила ли всех этих слёз жизнь такой, как она? Нет. Забарабанил по земле и почти сразу прекратился едва заметный мелкий дождь, от принесённой им прохлады стало неожиданно легче дышать. Лиза замерла, вслушиваясь в удары земли о доски, взгляд нашёл напряжённо замершего Лёшу. Обострились ощущения, мир стал ярче — на разгромленной церкви мох превратился из болотного в ярко-зелёный. Запахло свежестью, а после по крышке гроба постучали. Лиза едва не бросилась в могилу, когда раздался недовольный выкрик Николины. А после пришлось придержать Марию Ивановну, и это даже было хорошо, потому что Тёмная источала ярость и негодование надвигающимися волнами, а её энергетика распространялась кривыми неконтролируемыми всплесками по всему кладбищу, мёдом растекаясь в душе. И все усилия Лиза тратила на то, чтобы не начать улыбаться во весь рот как последняя дурочка. Было всё равно на вернувшегося с того света сыщика Гуро, на явившегося к ним в особняк богослова, который наверняка мог узреть сущность Лёши, даже на заявившуюся с мольбами мавку. Лиза снова дышала, а в голове колокольным звоном отдавались тяжёлые мысли, посетившие её на кладбище: отсрочивание того, что всё равно произойдёт. И столько жертв на её руках, что было противно от самой себя. Лёше она ничего не сказала, но для себя уже решила: смысла в дальнейшем существовании просто нет, и она не сможет преодолеть ещё одну смерть Гоголь или кого бы то ни было, а смотреть, как старятся близкие ей люди, и вовсе было страшно. Очередной приступ, слишком сильный по сравнению с предыдущими, застал внезапно — проклятая сущность внутри чувствовала, что времени осталось мало, ощущала Тёмную близко, на расстоянии вытянутой руки, приказывала растерзать и выпить. Она едва не обернулась Всадником на этих чистых васильковых глазах. Забота Николины и вовсе выбивала из колеи — она не должна была так бережно придерживать её, подавать лекарство, помогать раздеваться и заставлять молчать, когда хотелось признаться в самых ужаснейших вещах. — Лиза, я не смогу нормально жить, зная, что такой замечательный человек горит в аду. Слышать это было приятно, но вместе с тем горько, ведь замечательным человеком Лиза не была. Лёша имел лишь один секрет от столичной дознавательницы — его помощь Всаднику, но вся личность Лизы была для Николины обманом. Даже её отчество было поддельным, и едва ли Лиза могла делиться с ней хоть чем-то настоящим. Вспомнились слова Лёши о мавке, по которой слёзы никто лить не станет. Подумалось: неужели смерть двенадцати девушек была напрасной? И малодушно было решено закончить обряд, чтобы побыть с Николиной как можно дольше, а фривольная просьба остаться, которую при иных обстоятельствах Лиза бы точно себе не позволила, сама по себе прозвучала из её уст. — Я вас люблю, — призналась она чуть позже, ощущая приятную тяжесть на плече. Говорить это было не страшно, охватившее тело умиротворение позволяло лишь расслабленно гладить этот сгусток энергии, жизненно ей необходимый, и вдыхать свежий запах поседевшей макушки. — Я вас тоже, — ответила Николина, и Лиза сказала себе: если это не счастье, то его вообще не существует. Но, стоило закрыть глаза и погрузиться в сон, крики убитых ей снова стали раздаваться в голове, разлетались по чему-то белому алые брызги, а после Николина с блестящими от слёз глазами опустилась перед ней на колени и задрала кучерявую голову, подставив тонкую шею. Лиза кричала, слёзы текли по её щекам, но большая уродливая всадническая рука всё равно выхватила кинжал и разрезала тонкую молочную кожу. Потом всё вдруг стало спокойным, и они с Николиной сидели на солнечной поляне совсем одни. Гоголь что-то мычала себе под нос, покручивая в руках перо и постоянно отвлекаясь на лежащие рядом бумаги. Васильковые глаза радостно улыбались. Лиза тянулась к её черновикам, но бросала это дело и просто любовалась играющими на солнце кудрями. Они сидели так, пока её не позвал Лёша. А после Лиза проснулась в тёмной спальне, ощущая Николину где-то за пределами усадьбы. — Что случилось, Лёш? — спросила она, совсем не чувствуя сонливости. В душе снова разлилась тревога, взгляд упал на кресло, но шлафрока там не было. — Куда делась Николь? На улице ночь, может что угодно произойти. — Ты спросила об Оксане? — задал Лёша ей встречный вопрос. Он суетливо огляделся и, подняв с кресла одежду, кинул её на кровать. Взгляд забегал по полу, наверное в поисках обуви. — Надо действовать как можно скорее, Лиза. Не хочу огорчать тебя, но у нас катастрофически мало времени. Охватившая Лизу паника выгнала остатки сна. Сердце бешено забилось, а руки принялись натягивать одежду, любезно снятую Николиной. Отвернувшийся Лёша тем временем рассказывал о том, что случилось минутами ранее. Упомянул он и о Фандорине Эрасте Петровиче, который вместе с камердинером сейчас без сознания находился в одной из комнат на втором этаже. — Господи, Николь узнает… — в ужасе шептал голос Лизы позже, отдаваясь от стен кладовой, пока Лёша быстрыми отточенными движениями делал все приготовления. — Она узнает, что я Всадник, и тогда… Лёша, как я смогу смотреть ей в глаза? Боже, за что мне всё это… Было бы лучше, убей меня Мария тогда. — Не говори так, — одёрнул её недовольный голос. Вручив небольшой свёрток, он галантно подтолкнул её вперёд и закрыл за ними дверь. По лестнице они спускались так, словно от скорости зависела чья-то жизнь. Впрочем, так и было. — Она давно подозревала, что я пособник. Уверяю, в меня даже не плюнули. Меня даже не ударили. — Но ты не убивал всех тех девушек, — едва ли не плача заспорила Лиза. Лёша успокаивал её всю дорогу, а после пока делал все приготовления у алтаря, но сдаваться так просто мысли, что всё будет в порядке, Лиза не собиралась. Тихий шёпот, читающий заклинание над уже находившимся здесь скелетом, успокаивал. Стоило ей только почувствовать Николину, Лиза тут же спряталась за другим проходом и прикрыла глаза, вслушиваясь в спокойный, магически завораживающий голос. Такой, словно ничего ужасного не происходило сейчас, словно и вовсе не было среди них преступников. Николина так ничего и не сказала, и Лиза совершенно не представляла, догадалась ли она о личности Всадника? Как она относилась к Всаднику? Был ли шанс у Лизы после этого всего продолжить видеть её хотя бы иногда? Хотя бы издалека? Оксана даже толком не успела ничего понять. Несмотря на завершение обряда и успокоение в душе, Лизе было ужасно плохо. Она боялась так, как боялась только обратившись во Всадника впервые. В мыслях была лишь Гоголь, неизвестно что думающая о Лёше, Всаднике и о ней. Подниматься наверх было страшно, хотелось остаться в этих пещерах и умереть здесь спустя тридцать долгих лет. Показалось даже, что огненные геенны будут не так ужасны, как смотрящая с ненавистью или презрением Николина. Или с разочарованием — это было бы хуже гораздо. Лёша в который раз оказался для неё спасителем. Твёрдая рука под ладонью, помогающая идти навстречу неизбежному, успокаивающий взгляд, а после словно невзначай прикрывшая её при выходе из камина спина. Тихий разговор двух полноценных дознавателей из Петербурга прервался, стоило им показаться. Смотреть на Николину Лиза боялась, но взгляд сам её нашёл: спокойную и совсем не удивлённую. Кажется, что и вовсе безразличную, разглядывающую стоящую возле неё вазу с фруктами. Безумно хотелось упасть на колени и вымаливать прощения, она не постыдилась бы даже Лёши, но задорная улыбка Гуро останавливала. Что-то подсказывало: Яков Петрович, стоит ему заметить хоть каплю слабости, докопается до истины и развернёт ситуацию так, что выбора у неё в этих переговорах не будет совсем никакого. А то, как поведёт себя Николина, вообще не получалось предсказать. Примет ли она объяснения? Захочет ли вообще их слушать? Яков Петрович же легко соскользнул со стола, на котором сидел, взял в руки трость и добродушно им улыбнулся. Лиза не ответила, продолжая рассматривать безучастную к происходящему Гоголь, пытаясь уловить её мысли и настрой. Её тёмная сущность, как и она сама, безмолвствовала, оказавшись наверное впервые под контролем. Это удивляло — казалось, что прежде Николина особо её не замечала, позволяя иногда тёмным всплескам выдавать душевное состояние. — Как иногда бывает всё просто, не так ли? — весело спросил Яков Петрович, неизвестно к кому обратившись. Мельком он взглянул на Николину, поймал её потухший взгляд, а после снова вернул внимание им с Лёшей. Лиза поняла, что самое ужасное может начаться только сейчас. — Пригласите в гостиную, господа Данишевские, или расположимся здесь?