Гоголь. Тайна рождения

Несмотря на опасения, поездка оказалась вполне себе тихой и умиротворённой. Разбавлялась она лишь иногда небольшими разговорами на отдалённые от происходящего темы: в частности Яков рассказывал байки о своих прошлых делах и работе как таковой. Без отчества Николина начала называть его назло, но Гуро оказалось плевать, и принял он это совершенно спокойно, чем Гоголь мигом воспользовалась — быть на «ты» с лучшим сыщиком Третьего отделения являлось весьма престижным. Последнюю ночь, уже почти на въезде в город, было решено остановиться в трактире по пути, и тут уж язык Якова принялся распускаться в гораздо большей степени. Алексей, негласно принявший на себя роль щита от всего этого неугомонного потока порой нелицеприятных историй и заслуживший уважения дознавательницы этим в ещё большем размере, принял удар на грудь. Николина вместе с Елизаветой отбилась от спорящих мужчин и присела за один из столиков в самом углу. Трактирщик тут же оказался рядом — вид даже на скорую якимовскую руку приведённой в порядок Николины, Елизаветы и оставшихся у дормеза мужчин явно указывал на статус пожаловавших посетителей — и предложил чего-нибудь поесть. Елизавета мягко отказалась, а Николина решила воспользоваться остановкой и потребовала всего и как можно больше. — Как вы? — неловко поинтересовалась графиня, когда трактирщик их оставил. — Есть хочу, — сказала Гоголь первое, что пришло в голову. То, что Елизавета спрашивала не об этом, было прекрасно понятно — Всадница явно хотела обсудить сложившуюся ситуацию, пока Яков и Алексей находились у дормеза и послушать их уединённую беседу не могли. — Я не о… — начала Данишевская, а после сама себя одёрнула. — Да, сейчас должны принести. — Страшно? — спросила Николина словно невпопад. Елизавета едва заметно напряглась, склонив в вопросе голову. Внутри светлых зелёных глаз плескались тысячи мыслей, наверняка тяжёлых и ужасающих. Гоголь подалась вперёд через стол. — Лиза, ты же не думаешь, что я не понимаю? — перешла она на «ты», чтобы донести всё предельно откровенно. — Ты — Всадница. Я всё это время пыталась отыскать тебя. При этом мы общались как хорошие подруги. И вы с Лёшей даже поддерживали меня в моём расследовании, — выдав всё это, Гоголь вернулась в прежнее положение. — Станете отрицать, что недосказанность между нами имеется достаточно… достаточная? — Николь, мне так жаль, — вздохнула Елизавета, болезненно прикрыв глаза. Николина примерно так и думала: графине жаль. Разумеется, человеку будет печально, если появится необходимость десятки лет убивать невинных людей. «Обряд-проклятье»? Так, кажется, говорил Эраст Петрович? — Это проклятье, я не выбирала такой жизни. Даже и не думала, чтобы быть бессмертной и убивать людей, это… — Это и в самом деле довольно экзотическая практика, — перебила Гоголь, совершенно не желая слушать дальнейшие объяснения. Было видно, что Елизавете тяжело. Графине было трудно с того дня, как она показалась перед ней в качестве Всадника. Ещё большая тяжесть легла на преступницу при объявлении Марии, а после при отъезде в Петербург на следующий день. С похмелья дознавательница не заметила напряжение, исходящее от Данишевской, но сейчас оно было очевидным. И оно однозначно накапливалось. — Вы злитесь? — поджала губы графиня. — Я говорила, что мне печально, — мотнула Николина головой. В этот момент к столу пошёл трактирщик с полным подносом различных яств. Гоголь мельком взглянула на разговаривающего с Алексеем Якова. Заметив еду, Гуро направился к ним. Николина про себя усмехнулась. — За вас мне печально. Вы достойны лучшего, Лиза. — Так вы верите мне? — удивилась графиня. Яков обошёл соседний столик, взгляд его упал на аппетитный кусок говядины, принесённый почему-то к столу в единственном экземпляре. Николина потянулась забрать его первой. — Это было одной из версий, так что да, — сказала она, невозмутимо отправив говядину себе на тарелку. Яков тут же присел слева от неё и недовольно подпёр щёку ладонью. Алексей опустился справа и принялся накладывать себе свинины. — Яшенька, яхонтовый, ты кушай. Исхудал совсем, пока по землянкам прятался. Пальто вон висит. —Ха-ха, Николина Васильна, — приподнял он брови и обратился к Данишевской. — А она заботливая, мне нравится. Вы не переживайте, — снова посмотрел Яков на сыщицу. — Уж себя я прокормить в состоянии, можете поверить, — с ноткой гордости выдал он. Спустя секунду его взгляд посмотрел куда-то Николине за спину, а на лице отразилось удивление. Согнутая из-за принятой прежде позы спина Гуро выпрямилась сама собой. — Что здесь делает Эраст? Гоголь в удивлении обернулась, но никого не заметила. Что-то возле неё шаркнуло по дереву стола, вилку вытянули из расслабленных пальцев. Николина недоумённо развернулась обратно как раз вовремя, чтобы заметить свою тарелку с куском говядины перед Яковом. Лицо само по себе исказилось ироничным укором. — Вы себе тоже накладывайте, голубушка, — улыбнулся Гуро, проткнув мясо украденной прямо из её руки вилкой, и начал нарезать себе тонкие кусочки. — Только говядины уже не осталось, такая печаль, но вы не расстраивайтесь, берите свинину! — позабавился он. Лицо его блестело весельем как второе солнце, от внешних уголков глаз шли озорные гусиные лапки. Раздражённая, Николина проигнорировала все возможные нормы этикета и рукой урвала с тарелки Гуро сразу три отрезанных ломтика. — Да что ж ты будешь делать! Ночь Гоголь провела в отдельном номере, запершись даже от Якима — заняться всеми необходимыми, по его мнению, процедурами Николина решила ранним утром, перед непосредственным отъездом. Сам Яким переживал, что какая-то специальная краска может не успеть хорошо закрасить все седые пряди, но уже привыкшей Николине было не особо важно. Обессиленно упав на кровать — впервые за долгое время — дознавательница едва не забылась спокойным сном, но тут же мысли о произошедшем в Диканьке атаковали полусонное сознание, и тело снова взбодрилось. Николина начала раздумывать над исходом окончательно, объективно, отодвинув успевшие появиться привязанности. С казаками было всё замечательно — просто великолепно. Оксаны больше нет — хорошо, как ни печально. Яков жив — тоже хорошо. Бинха должны вернуть в Петербург — замечательно. Они с Якимом тоже живы и возвращаются в столицу, тут не о чем и говорить. Супруги Данишевские, один из которых в самом деле оказался пособником Всадника, а вторая самим Всадником — выглядели они в дороге более-менее спокойно, поэтому поймать их истинный настрой Николина не могла. При этом немного сыщица начала замечать свой — так близко душевно к супругам Данишевским, как в Диканьке до раскрытия дела, Николина не находилась — уж слишком большие тайны между ними стояли, хоть уже и раскрытые. По пути Гоголь вспоминала моменты, произошедшие с ней и Данишевскими, пытаясь понять, в каких местах была правда, а в каких ложь. Понять не получалось, зато сомнение прокрадывалось везде, где только было можно. Да, Елизавете и Алексею сейчас было тяжело, но это особо ни о чём Николине не говорило — им было тяжело и при вводе особого положения. Показательно, что желания вернуть то доверие или хотя бы попытаться заполнить пробелы правдой не наблюдалось — это Николина понимала уже сейчас, безучастно рассматривая поблёскивающий на пальце изумруд. В этом плане Николина испытывала высшую степень безразличия с лёгким налётом грусти, заставляющим иногда мысли возвращаться к произошедшему. Казалось, что даже с Гуро у них всё было более однозначно. Подумалось вдруг, стоило ли вернуть Алексею кольцо, если они перестанут видеть друг друга? Ну уж нет, эта вещь по-прежнему являлась оберегом, поэтому добровольно отказываться от неё Гоголь не собиралась: если Алексей попросит — она отдаст, по-другому никак. Папенька. Вспоминая время, когда ей было подарено кольцо, Николина вспомнила и о папеньке. С мыслями о нём пришёл образ безносого и ада, где она оказалась после потери сознания в церкви. С этим однозначно следовало работать, тут Николина очень рассчитывала на Тайную канцелярию и их наработки, касательные мистических явлений и происшествий. Сама Тайная канцелярия должна была по заверениям Гуро, неоднозначного манипулятора и лицемера, стать её вторым местом работы. Образ этого же манипулятора и лицемера напомнил о ещё одном участнике всех произошедших событий — Эрасте Петровиче Фандорине. Николина поняла, что пыталась гнать его из своих мыслей из-за намёков Якима и маменьки на замужество, но вспомнить сейчас про Эраста Петровича было необходимо. Перед глазами возникло его растерянное лицо, когда спустя недолгое время после передачи ответа фельдъегерю Гоголь подлетела к столу, за которым всё внимание было приковано к бубнящему о чём-то Степану, и недовольно заявила, что Эрасту Петровичу здесь делать нечего, потому что дело закрыто. Вид её при этом наверняка был взволнованным и не терпящим возражений, потому что Фандорин спорить не стал, хоть в ярких голубых глазах на пару мгновений промелькнули какие-то подозрения. Гоголь тяжело вздохнула, разглядывая ничем не примечательный потолок. Обидела ли она Фандорина? Рассуждать на эту тему смысла не было, к тому же имел место и более провокационный вопрос. Заподозрил ли Фандорин нестыковки? Это было очень вероятно, но в Диканьку возвращаться он теперь не стал бы точно, потому что Бенкендорф разрешения на это не даст. Быть может даже отправит куда-нибудь подальше, чтобы он не ходил по столице и ничего не разнюхивал. Эраст Петрович этим мог заняться точно, с него бы сталось. Впрочем как и с Николины — вспомнилась ситуация с обществом Мёртвых душ. И всё-таки хорошо, что её тогда не убили, Господи прости. Именно с этой мыслью Николина наконец уснула, убедившись, что все важные пометки в голове сделала. Уже утром было решено ехать сразу в Третье отделение, потому что никто в экстренной поездке до дома не нуждался. Граф Бенкендорф, наоборот, явно нуждался — в результатах расследования. В Петербург Николина заехала на удивление отдохнувшей и свежей вопреки ужасной тряске на некоторых участках дороги и вчерашним поздним размышлениям. Кудрявые волосы были собраны на макушке в замысловатой укладке поднявшим Гоголь спозаранку Якимом и поэтому белыми отблесками внимания не привлекали. Гуро на въезде в город сиял, посматривая в окно, и явно мечтал прогуляться за новым пальто. «Каким-нибудь цвета диканьского мха, — язвительно прокомментировала чужое воодушевление Николина. — Так, на память». Отправив слишком любопытного Якима в усадьбу разбирать вещи, Николина направилась в Третье отделение, отметив, что со слугой необходимо будет поговорить откровенно, в том числе и касательно супруг Данишевских, которые по совершенно необъяснимым для него причинам тоже направились в отделение. От навалившихся следом мыслей о Тайной канцелярии и прочих домыслов сердце Николины в какой-то момент забилось быстрее, дыхание потяжелело от волнения, а в ушах стал отдаваться топот копыт, знаменующий неминуемое приближение к Третьему отделению, её бывшему месту работы, про которое так хорошо было не вспоминать. Образ Николая Васильевича возник перед глазами — ужасный образ, о чём она вообще только думала, наряжаясь в этого глупого и бесхарактерного писарчука? Почему бы ей сразу было не выйти на службу с гордо поднятой головой и подпрыгивающими за спиной кудрями? Чего было бояться? К тому же позорных обмороков бы в таком случае могло быть меньше — так говорил в церкви Хома. В голове мелькнула мысль о богослове, но его серый образ мигом потерялся на фоне ярких переживаний. Это же теперь придётся всем говорить, что она и есть тот самый убогий Гоголь Николай Васильевич! Господи, прости и дай сил. Вспотевшими ладонями Гоголь вцепилась в подол свежей индиговой юбки и принялась себя успокаивать заверениями, что всё будет хорошо. А что могло случиться плохого? Елизавета здесь, она — Всадник, значит преступника Николина поймала. Даже Гуро оказался жив. А что, если Яков сейчас скажет о ней что-нибудь ужасное? Или Елизавета передумает сотрудничать, и Николину запрут в клетке где-нибудь в подвале, чтобы иметь на неё влияние? Если всё — большой обман для неё и Данишевских от Гуро? Если планы Бенкендорфа поменялись, когда он узнал о Якове, находящемся на этом свете? — Разволновались? — весело спросил Яков, заметив её напряжение. Николина недовольно фыркнула и дёрнула головой — ещё его ехидных замечаний не хватало в такой ответственный момент. — Подите к чёрту! — пожелала она со всем откровением. — Не переживайте, душа моя. Всё будет просто замечательно. — Для вас, — ехидно скривила Николина лицо, вспомнив, что Яков вёл себя почти также, когда они по тёмным переходам направлялись сотрудничать с преступниками. К слову, по его инициативе. — О-о-о, — затянул Гуро, со знанием дела приподняв брови, а после поджал губы. Данишевские слушали этот диалог молча, не вмешиваясь. Гоголь почти была им благодарна: она не выдержала бы ни заступничества, ни заверений ещё и от них. Что-что, а в последнюю очередь у неё была необходимость заверений о блестящем дальнейшем раскладе от играющих перед ней беспокойство преступников. — Узнаю себя пару дней назад. Николина Васильевна, а вам никто ничего не сделает. — Вы ещё здесь?! — уязвлённо спросила Николина. Да, Гуро волновался, когда они шли сквозь проход в стенах под землёй, а после спускались в пещеру за камином. Но ведь Алексей точно ничего бы плохого ему не сделал, а вот сейчас Гоголь ждала полная неизвестность. Или Алексей мог что-нибудь сделать ему? Нет, решительно нет. Или да? «Мог», — заключила Николина, взглянув на ситуацию объективно. Но он всё равно ничего не сделал. К тому же, Александр Христофорович сам пожаловал ей высокий чин и в приписке к этому повышению выражался далеко не двусмысленно. Граф Бенкендорф даже заступился за Гоголь перед членами общества Мёртвых душ! И с чего бы ему теперь отправлять её в немилость? Николине следовало успокоиться. Вахмистр, дежуривший у входа, на Николину посмотрел удивлённым взглядом, словно узнал в её чертах пару недель назад уехавшего с Гуро писаря. Николина гордо приподняла подбородок и поправила рукав, чтобы оправдать чем-то потянувшуюся к эфесу отсутствующей на поясе сабли ладонь — всё оружие у неё ещё в трактире изъял Яким, объяснив это тем, что находились они теперь не в забытой богом деревне, а в образованной столице. — Яков Петрович! Приятно видеть вас в добром здравии. Добрый день, — поздоровался вахмистр перед тем, как открыть дверь. Яков кивнул ему, растянув на лице улыбку. После заинтересованный взгляд вахмистра нашёл глаза Николины. Голос молодого человека зазвучал невозмутимо. — А вы госпожа Гоголь. Пожалуйста, проходите. А вы к кому? — Это со мной, уважаемый, — указал Яков на Алексея с Елизаветой. Гоголь молча проскочила в открытую дверь, почувствовав себя не лучшим образом от взгляда, которым Елизавета её решила наградить. Мигом Николина отвлеклась на то, что её уже знают. Удивляться этому пришлось недолго — в вестибюле Яков быстро склонился к уху и шепнул, что операцию по информированию сотрудников Александр Христофорович начал, скорее всего, после назначения её надворной советницей, потому что работать на таком посту под выдуманным именем было бы несолидно. Кроме как «м-да» ответить Николине было нечем, но операцию она встретила одобрительно. Стало гораздо спокойней, потому что бегать и объяснять всем, что она не Николай Васильевич, было бы затруднительно во всех смыслах. А так… Тот же вахмистр уже был в курсе, кто она из себя такая, поэтому мороки произошло куда меньше, чем могло быть. Звали молодого человека, к слову сказал Яков, Михаилом Алексеевичем. Служил он в Третьем отделении на этом посту уже второй год, но прежде Николина с ним не зналась, потому что на службу приходила в другое время. Оставив Данишевских на попечении другого, более сурового вахмистра перед приёмной главного начальника Третьего отделения, Николина и Яков зашли внутрь. В секретарской Бенкендорфа никого не было — это объясняло наличие вахты возле высокой двустворчатой двери, ведущей сюда. Яков шепнул, что, по всей видимости, Александр Христофорович сегодня не в лучшем расположении духа, потому и распустил всех подчинённых. Между делом Гуро ещё отметил, что адъютант его высокопревосходительства около месяца назад ушёл «в свободное плаванье», потому как добрался до желаемой должности и направился служить во флоте. Николина несколько раз вздохнула, успокаиваясь, но сердце забилось только сильнее. Стало удушливо жарко. — Я туда не пойду, — шёпотом заявила она, кивком указав на одну из двух дверей — правую. Перед глазами всё медленно и деликатно поплыло, словно опасаясь, что при более серьёзном напоре Гоголь упадёт без сознания. Несмотря на это Николина всё равно почувствовала, что вот-вот задохнётся. Пальцы до побеления костяшек вцепились в бархатный подол. Яков фыркнул и, пару раз постучав по косяку, потянулся к ручке. — Вы что? Нет-нет-нет! — Я-я-ков Петрович, — растянул довольный голос, стоило двери открыться до конца. Гуро цепко перехватил предплечье Николины и, оглянувшись на закрытую дверь приёмной, зашёл в кабинет, затянув следом и дознавательницу, всем телом задеревеневшую от ужаса. Ой, что-то точно сейчас будет, что-то будет… Решится вся её дальнейшая жизнь, вся судьба. Лишь бы не на Сахалин, Господи прости. — Госпожа Гоголь! Приятно увидеть вас, скажем так, воочию. Давно мечтал познакомиться лично. Присаживайтесь. Сглотнув, Николина проследила, как Яков направляется к стоящему у стены диванчику, и отчего-то пошла следом. После пришло осознание этого действия: коллега продолжал держать её за предплечье. Во рту было сухо, в висках стучало сердце, почти заглушая остальные звуки. Зрение непривычно рассеялось, сконцентрировавшись лишь в самой центральной точке, какой-то красной поначалу — наверное, это пальто, а после, кажется, тёмно-зелёной — размытая обивка дивана. Остановился взгляд на шкафе из тёмного дерева, когда Гуро, словно заметив состояние Николины, стойко старающейся сделать невозмутимое лицо, помог ей опуститься возле подлокотника, а сам расположился рядом, по правую руку. — Я получил ваше письмо, Николина Васильевна, — тем временем сообщил Александр Христофорович уже спокойным голосом. Он поднялся со своего кресла и стал обходить стол. — Интересный способ сообщать информацию: на обрывке гербовой бумаги. Искренне верю в вашу ужасную занятость и взволнованность, потому что ваши прошлые послания отличались исключительной аккуратностью. Признаться, был удивлён извещением, что Яков Петрович жив, но удивлён приятно. Вы, уважаемый, останетесь после и расскажете мне об этом более подробно. Всадник сейчас ждёт снаружи, я правильно понимаю? К концу речи Бенкендорфа Николина почувствовала, как Яков пару раз слегка тронул пальцами её руку, и подняла на него вопросительный взгляд. Встретила она взгляд не менее вопросительный и чуть приподнятые брови — лучший сыщик Третьего отделения словно был удивлён, что она сообщила о его «воскрешении». — Супруги Данишевские сейчас возле приёмной, — подтвердил Яков. Бенкендорф, остановившийся возле окна, сцепил за спиной руки и кивнул. Николина немного застыла во времени, прослеживая идеальную осанку, и не заметила, как Александр Христофорович куда-то отправил Якова. Очнулась она, когда за её бывшим начальником, а ныне коллегой, прикрылась дверь, отрезав её и Бенкендорфа от всего остального мира. Весь страх вдруг куда-то пропал, словно вышел из кабинета следом за Гуро. Николина оглядела графа Бенкендорфа без каких-либо волнений — моложе Якова Петровича лет на двадцать, ростом чуть выше среднего, примерно с Якима, среднего телосложения, в форме, с изящно оформленной светлыми волосами залысиной на макушке и бакенбардами, тоже весьма занятными. Они с графом явно друг друга стоили, потому что сама Николина тоже имела на макушке штрихи старости, хоть и скрытые сейчас укладкой. — Это вас Яков Петрович напугал? — поинтересовался Бенкендорф, обернувшись и едва заметно склонив голову. Взгляд его — глаза у начальника жандармов были серо-голубые и насмешливые, совсем не соответствующие суровому образу из рассказов, прежде доходивших до неё — прошёлся поверх головы Гоголь. На нахмурившиеся брови Александр Христофорович дал объяснения вполне в стиле весьма наблюдательных дознавателей. — Волосы. Поседеть в столь юном возрасте можно лишь по одной причине. Так это Гуро? — Да, — невозмутимо солгала она, полагая, что сделать конкретно сейчас это вполне себе можно, потому что вопрос сам по себе являлся не особо серьёзным. Пошутить с главой Третьего отделения, да ещё и о Якове Гуро Николине прежде не приходилось. Захотелось поинтересоваться, напугал ли Яков и его тоже, но показаться подобный словесный выпад мог чересчур дерзким, а своё место Николина знала. Более-менее. — Он горазд пугать, в особенности, когда этого не ждёшь. — Что есть, то есть, — согласился Александр Христофорович и прошёл обратно за свой стол. Жестом он предложил Гоголь расположиться в кресле напротив. Николина кивнула и неспешно пересела под шорох перебираемых в пальцах графа бумаг. Вспомнилось, что Яким утверждал сегодня, будто корни её волос немного потемнели сами по себе — отросли в своём первоначальном цвете. Тогда особого значения она этой информации не придала, потому что была занята какими-то размышлениями, о которых уже не помнила. Но сейчас этот факт казался весьма занятным. Какое-то время было тихо. Дознавательница, стараясь особо не дёргаться, осматривала кабинет: шкафы, полочки, портрет Николая Павловича. Диван, на котором сидели они с Гуро. Поверх полочек расставлены всякие интересные вещицы, которые Николина не позволяла себе, чтобы не усложнять Якиму уборку. В целом кабинет был обставлен довольно педантично, но данный факт лишь подчёркивал чужую индивидуальность и придавал помещению уюта. Николина удивилась подобранному слову — уют, чувствовавшийся в кабинете Бенкендорфа, известного как не самый добродушный человек, был довольно странным сам по себе. Николина вспомнила о Данишевских, стоило мельком выглянуть в окно и заметить доставивший сюда Гоголь дормез. В их усадьбе она тоже чувствовала уют и спокойствие. В голове появилась удивительная, до конца не сформированная догадка: что, если Николине уютно во всяких не самых приятных местах, где обитает некая тёмная сила? Это означало, что в кабинете у Бенкендорфа тоже то и дело находится что-то тёмное — его тайной работе это вполне себе соответствовало. — Что будет с супругами Данишевскими? — на свой страх и риск решила поинтересоваться Николина, объяснив себе тайну уюта в своём доме: она сама ведь была тёмной, поэтому там, где она находилась большую часть времени, ей и было хорошо. Александр Христофорович вытащил, наконец, необходимую стопку бумаг и выровнял её, боком постучав по столешнице. — С ними… Их допросят? — Нам не будет нужды допрашивать их, если они обо всём расскажут сами, — сообщил Александр Христофорович невозмутимо и положил перед собой ровную стопку бумаг. Правая рука потянулась к перу, блеснуло на безымянном пальце обручальное кольцо. — Я уверен, они расскажут. Хотите послушать? — Гоголь качнула головой, даже не раздумывая: дело это приходилось ей слишком близко к сердцу, а одновременно с этим интереса не было никакого, как и не было желания слушать Данишевских. На случай появления интереса Николина могла увести Якова куда-нибудь в кабинет и заставить говорить. Разумеется, совершенно законными методами. — Зря. Нельзя упускать выпадающие шансы, Николина Васильевна. Особенно такие интересные. К слову, что думаете по поводу службы в Тайной канцелярии? Уверен, Гуро вам уже рассказывал об этом. — В двух словах, — пожала Николина плечами, а после постаралась как можно незаметней приосаниться, поняв, что она вообще-то находится на приёме у одного из самых высокопоставленных лиц Российской империи. — Я предельно ясно всё поняла. Думаю, что это интересный шанс, который никак нельзя упускать. — Быстро учитесь, мне нравится, — кивнул Александр Христофорович и принялся писать что-то на чистом листе гербовой бумаги. — Из Третьего отделения ведь не планируете уходить? Хотите поработать под моим руководством? Жизненно необходим толковый адъютант, а Гуро перед своей кончиной, если изволите, вас хорошо зарекомендовал. Понимаю, что чин надворной советницы этому не особо соответствует, но я держал место для вас, так что отказ не приму. — Полагаю, для меня будет лучше работать под руководством, а быть вашей адъютанткой — лучшее предложение, которое могло бы поступить, — неловко призналась Николина. Это даже не было лестью, Гоголь правда так считала. В конце концов, ей было только двадцать, и она не была достаточно образована для самостоятельных расследований, как тот же Гуро. Диканька не считалась — там было хаотичное привлечение всех возможных помощников, а подобные тактики в Петербурге едва ли станут работать. Возможно, спустя какое-то время сыщица и поднатореет, вот тогда о самостоятельной деятельности и можно будет подумать. Сейчас проще всего было перейти в чьё-то распоряжение, тем более впереди рисовались другие дела — писательство, например. — В таком случае некоторые мои сыщики с большой вероятностью будут обращаться к вам за помощью. Специфической. — Николина едва заметно напряглась и прикинула, что своими видениями она пользовалась не так уж и часто, как Александр Христофорович мог предполагать. Справедливо Гоголь решила, что уточнять это не обязательно. — В дела же Тайной канцелярии обычно допускают не сразу, но вы у нас поспособствовали поимке интересующего канцелярию объекта, поэтому вас представят Николаю Павловичу и допустят до собраний вне очереди. Думаю, Гуро вам об этом сообщил. Николина кивнула, припоминая примерно то, о чём говорил Александр Христофорович. Звучало всё безумно интересно и привлекательно, Николине открывались немыслимые доселе возможности, которыми не воспользоваться было самым настоящим кощунством. Но в состоянии ли была Николина прожевать кусок, который ей предлагали откусить? Интересовал хотя бы примерный объём работы. Проблем же с видениями возникнуть не должно было: с помощью дедукции на что-то выйти и по возможности опереться перед констатацией этого на чью-то руку, сделав вид, что от обмороков она стойко обороняется: пора уже было переставать падать перед людьми, хотя для барышень это было в какой-то степени даже поощряемо. Другое дело, до этого могли додуматься и другие сыщики, но проблема это уже была не её. — Это облегчает дело, — кивнул Бенкендорф и взял ещё один лист, отложив предыдущий в сторону. Николина бросила все усилия на то, чтобы ничего не читать — это было бы явное пренебрежение этикетом. — Полагаю, вы сейчас испытываете волнение по поводу количества работы. Хочу вас заверить, он будет нарастать постепенно, чтобы вы успели привыкнуть: всё-таки женщина, организм слабый, душевное равновесие хрупкое. Для начала будете выполнять мои различные поручения. — Какого рода? — спросила Николина, не сдержавшись. Поначалу хотелось просто кивнуть и не мешать писать распоряжение (или что это граф там пишет?), но это внезапно взволновало. Уж не будет ли она носить почту, кофий и покупать пирожные для его высокопревосходительства? Нет, такая работа ей при всём уважении была не нужна. — Проверять документы при необходимости, — размеренно стал вещать Александр Христофорович, не посчитав уточнения неуместными. — Из обязательного сопровождение меня на важные встречи, иногда посещения таковых вместо меня. Выезд на дела государственной важности, но это потом, пока у меня на примете Гуро и ещё некоторые. Возможно отправлю вас с ними для перенятия опыта. Уже по желанию можете изучить новую литературу — цензура, сами понимаете. Слышал, вам это интересно. Далее в этом духе, перечислять всё будет достаточно долго, а нас уже и так ждут господа Данишевские. Ещё вопросы? — Нет, я всё поняла. Спасибо, ваше высокопревосходительство, — выверено кивнула Николина, проследив, как граф Бенкендорф возвращает перо обратно в чернильницу и начинает ставить красивую печать. — Больше не смею отнимать вашего времени. Мне сказать Якову Петровичу, что вы ждёте его или супруг Данишевских? — Да, Данишевских. Будьте так любезны — вот вам первое задание. Раз вы согласны, я пошлю всё на подпись Николаю Павловичу. Полагаю, вам о секретности Тайной канцелярии объяснять не нужно? — приподнял Александр Христофорович бровь, оценивающе прищурившись. Гоголь внезапно поняла, что он разительно отличается от Якова, который уже пару раз бы откинулся на спинку кресла и наверняка закинул бы на столешницу ногу. Бенкендорф же выглядел естественно, при этом собранно, имел прямую осанку и вид совершенно невозмутимый, словно со всеми этими манерами он сразу появился на свет. — Путь от вашего места до жёлтого дома не так уж и велик, если вдруг окажется, что посторонние люди, связанные с вами, узнаю́т о неположенных вещах. — Я прекрасно осознаю степень возложенной на меня ответственности, — отрапортовала Гоголь, склонив голову на бок. Александр Христофорович кивнул и вернул печать обратно на место. Подумалось, что работать с Бенкендорфом будет спокойно, в том числе в эмоциональном плане — этим он тоже отличался от Гуро, само общение с которым не обходилось без сильных эмоций хотя бы час. — Полагаю, я могу идти? — Верно полагаете, — кивнул Бенкендорф. Руки его сцепились замком на животе. Николина поняла, что закончился момент, которого она так боялась. И закончился вполне себе хорошо. Она раскрыла дело. Раскрыла дело, и ещё она не на Сахалине. Она, кажется, теперь адъютантка графа Бенкендорфа, первая женщина, вступившая официально на службу в Третье отделение. В двадцать уже надворная советница. И адъютантка Бенкендорфа, об этом уже упоминалось? Гоголь была готова повторять это каждому по сотне раз, настолько данный факт казался удивительным, когда из предположений и загадываний превратился в правду. Папенька бы точно гордился ей, причём без всяких напутствий о дальнейшем замужестве, сказанных как будто между делом. — Отдыхайте, Николина Васильевна. За вами при необходимости пошлют.

~0~

Выходила Николина из кабинета как в тумане. Неслышным для самой себя голосом она передала слова графа Бенкендорфа Якову и Данишевским, а после всё в той же оглушающей тишине спустилась на первый этаж и случайно столкнулась с Ковлейским. Видела Николина его, казалось, жизнь назад, но он не изменился совершенно. Чего нельзя было сказать о самой Гоголь — этой мысли сыщица горько усмехнулась. Неловкое для Ковлейского приветствие прошло словно в тумане. Гоголь, ещё не отошедшая от случившегося минутами ранее, кажется, протянула руку для поцелуя, а после поспешила откланяться. Вспомнилось, как этот уважаемый господин расследовал дела. Николина решила, что работать с ним точно не станет, даже если Бенкендорф распорядится об этом. Потом сыщица поняла, что слукавила перед собой, потому что вероятность такого распоряжения от Александра Христофоровича была нулевой. Проигнорировав дормез Данишевских, Николина залетела в одну из многочисленных служебных повозок, ожидавших возле отделения. Взглянув на неё, извозчик добродушно поздоровался и отправил лошадь по уже известному адресу её усадьбы. Николина этому приятно удивилась. Всю недолгую дорогу — усадьба находилась достаточно близко к отделению — Гоголь не могла усидеть спокойно: она вертелась, качала ногой или тихо притоптывала незамысловатую мелодию, кусая от поздно накатившего волнения губу. Яким встретил у самого порога. Он принял у Николины пальто, помог избавиться от сапог, умыться и переодеться, слушая все это время непонятное радостное верещание, а после отвёл в гостиную. Там Яким посадил её в кресло перед уже растопленным камином и подал поднос с едой, за которую Гоголь тут же принялась. Еда, к слову, была просто великолепной. — Холодно уже нынче. Дожди пойдут скоро, — со знанием дела поделился он своими наблюдениями и взялся за гребень. Николина прекрасно понимала, что пообсуждать он хочет совсем не это, поэтому ждала вопросов совершенно других, поглощая ещё горячую пищу. — А вам ещё надо тёплые вещи пошить, вы ж будете теперь по работе бегать постоянно. Или за вами будут присылать? Не томите старого, чего в итоге-то? Про Марию сказали? И Данишевские чего делали в отделении? Ушли они, теперь можете и правду рассказать. Пока Яким расчёсывал ещё влажные волосы, Николина торопливо ела и делилась с ним всеми позволенными сведениями, иногда закусывая губу, чтобы не взболтнуть лишнего. В довесок она на всякий случай наказала держать болтливый рот не просто на замке, а за всеми семью. Слуга только перекрестился, плюнул на всю её карьеру, потому как замуж тоже уже надо было выходить, но после искренне поздравил. — Не показалось в тот раз, Николина Васильевна, корни волос всё-таки чёрные, — хмыкнул он удивлённо сразу после заявления о замужестве и явного намёка на поспешно уехавшего в Москву Эраста Петровича. — Стало быть, расти будут самые обычные. Я, правда, раньше не видывал, чтоб седина обратно уходила, а тут вон как! Надо бы вам пану Фандорину написать, чтобы волосы помыл таким же средством, как я вам купил! Заодно и справитесь, как он себя ощущает в городе прежнем: шесть лет как-никак отсутствовал. Знаете, это очень даже хороший повод для переписки! Николина Васильевна, пока он ещё не остыл, напишите весточку, умоляю, хорошая ведь партия. И Мария Ивановна… — Яким, — возвела Николина горе очи и отодвинула от себя опустевший поднос. Разговор на Эраста Петровича камердинер вывел довольно интересно, но Гоголь не удивилась, только задалась вопросом: у Марии Ивановны он этому научился или она у него? Разгадать эту загадку не представлялось возможным, поэтому Николина решила уверенно дать старому интригану отпор. — Буду я ещё писать, где это видано? Пусть сам пишет, если ему надо. И откуда вообще знаешь, что шесть лет он дома не был? — Пф-ф… Так Бинх сам говорил, да и Эраст Петрович между делом упоминал, не слышали что ли? Сыщица, тоже мне… — Яким! — Николина Васильевна, напишите. Вот он же не захочет вас тревожить, уж слишком вы взволнованны были, когда ему сообщали об отъезде. О его отъезде через час или сколько там. Недовольная такая, что б вас, словно на Сахалин вот-вот отправитесь. Бедняга так быстро собрался, а столько вещей ведь было, столько вещей! Гири, листочки всякие с каракулями, картинки интересные. У вас даже не было столько. А всё равно: как вы сказали, так и сделал. Хороший человек. — Исполнил приказ начальницы, только и всего, — нахмурила Николина брови, идти на сближение совершенно не собирающаяся. — Никому писать не стану, пускай с фрейлинами императрицы знается, а мне дела нет. Ещё рассказы надо все подправить, потом отнести в редакцию, потом ещё кое-что написать хочу. А ещё я новые литературные выпуски пропустила, пока в Диканьке была — кто их будет читать вместо меня? И с Бинхом ещё разобраться надо. Вот, кстати, адрес Якова узнай. Ему напишу. — Как так-то! У всех вон барыни как барыни, а у меня… — И ни слова о браке! — Тьфу. Одним ёмким звуком выразив все свои чувства, Яким махнул рукой и, подправив на ногах Николины плед, пошёл дальше разбирать вещи. Гоголь осталась сидеть в одиночестве, сверля взглядом горящий в камине огонь, обдумывая вероятность написать клятое письмо господину Фандорину. Решив, что дело это глупое, она бросила взгляд на стоящий рядом небольшой столик. Все её черновики из Диканьки и чернильница уже находились на нём. На лице сама собой растянулась улыбка — Яким был человеком замечательным и абсолютно незаменимым. Поверх черновиков лежал конверт — на нём неровным почерком Якима было выведено: «Эрасту Петровичу Фандорину», а ниже указан какой-то московский адрес. Гоголь заливисто рассмеялась, решив, что своему многоуважаемому и любимому слуге на этот раз уступит, даже несмотря на глупость отправки никому, кроме маменьки и Якима, не нужного письма. Весь день она провела за работой со своими текстами, собранными в Диканьке. Возобновление всех этих историй в памяти, вычитка и переписывание некоторых моментов доставляли Николине неимоверное удовольствие. Яким приходил ещё пару раз — ставил кружки с кофием и водой, приносил и уносил подносы с едой, мельком оглядывал пространство вокруг писательницы в поиске того самого письма Эрасту Петровичу, которое должно быть письмом Эрасту Петровичу от Николины. Старый сводник просто мечтал, что на бумагу Николина выплеснет все свои переживания и сама предложит жениться на ней. Как бы ни так. За это самое письмо Николина села уже ночью, когда отчаявшийся Яким успел принести ей добытый где-то адрес Якова, а после уже сходил и отправил ему небольшую весточку. Ждала темноты Гоголь не просто так — в свете свечей, зажжённых всё тем же Якимом, мигом образовалось в душе нужное настроение. Спокойствие с налётом грустинки окружило комнату. Оранжевый свет отбрасывал причудливые тройные тени от всех вещей, а шершавая бумага под пальцами, блекло жёлтая, так и просилась стать хранительницей чего-нибудь сокровенного. Подумалось, с чего же можно было начать письмо. Не любовное — тут Николина сделала себе особую пометку. Никакой любви, по крайней мере открытой — это может быть опасно в первую очередь для её самоуважения. Разумеется, в случае столь же открытого отвержения, безусловно, тактичного. Быть может, стоило начать с дружественного письма? Просто тёплого, наверное, немного провокационного, как любят все девушки. Ещё нужно было понять, что Николина чувствует к этому человеку, чтобы скорректировать подтекст в письме более однозначно. Эраста Петровича, наверное, было жаль. Нет. За Эраста Петровича было грустно. Николине он нравился — в этом она могла признаться себе откровенно. Но что о влюблённости? Тогда, в Диканьке, на первом месте находилось расследование и выслуга перед Бенкендорфом сначала, а после просто не хотелось оказаться на Сахалине. Теперь же, проанализировав произошедшее с ней и господином Фандориным объективно, Гоголь понимала: будущее у них быть вполне себе могло, вопреки заверениям Якова тогда, в особняке. Теоретически. Ей бы даже не составило труда скрывать работу в Тайной канцелярии, в конце концов, вопрос об этом с Якимом она обошла достаточно изящно. «Совершенно секретные дела» — неужели что-то могло быть менее достаточным аргументом, чтобы ничего не объяснять? «Не имею права рассказывать»! Тем более что Фандорин сам находился на службе, поэтому подобные фразы пустым звуком для него не являлись. С другой стороны, Эраст Петрович был из Москвы, и Николина из проверенных на лицемерие и заработавших на этом высший бал источников знала, что в Санкт-Петербург он рвался не особо. Ещё Яков упоминал, что Эраст Петрович был довольно падок на дальние командировки, а это тоже являлось безусловным плюсом — можно было без каких либо проблем жить своей жизнью и работать, пока её потенциальный муж работал тоже, только где-нибудь на Дальнем Востоке. Николина вдруг поняла, что минусов, по сути, и не было — даже маменьке он понравился. Хотя маменьке нравились все холостые юноши возраста Николины, хоть раз поцеловавшие ей руку. Один минус всё-таки был. Эраст Петрович Фандорин являлся слишком уж идеальным — седина на висках и заикание его совсем не портили. Это немного пугало, но привыкнуть к подобному было вполне себе можно. Оставался открытым вопрос: нравится ли сама Николина Эрасту Петровичу? Маменька с Якимом говорили, что это так. Радко погано намекал на то же самое. Алексей, которому Николина вроде как была небезразлична, смотрел на Эраста Петровича волком, Елизавета естественным образом игнорировала. Что до Бинха, который с ним жил в одном доме и мог знать что-нибудь больше? Тут Гоголь особо ничего припомнить не могла. Подумав ещё немного, Николина составила в голове примерное содержание письма и принялась переводить его на бумагу: для начала приветствие. Какое-нибудь интересное, но не провокационное. «Уважаемый Эраст Петрович». Не очень интересно, но она ведь его уважала, верно? Замечательно, а теперь дальше: спросить что-нибудь, не слишком личное. «Как ваша рука?» Она ведь ударила его вилами по руке, верно? Точно не по лицу или голове — видимых повреждений в конюшне, а после и в шинке она не заметила. На тело попасть тоже не могло, он бы прикрылся руками. Выходит — рука. Что потом? Рассказать немного о случившемся с ней после отъезда Эраста — это чтобы он решил, что Николина жалеет по поводу его быстрой отправки, но Бенкендорф просил возвратить его обратно в Москву, потому как Яков оказался жив — об этом Гуро, обманувший их тогда в участке, сообщил Александру Христофоровичу сам. «Уж простите, Эраст Петрович, такое у нас начальство в Петербурге. К слову, погода здесь совершенно отвратительная: ужасный холод. Яким сказал, что скоро начнутся дожди, но мне, как писателю, это даже полезно. А как погода в Москве?» Глупый вопрос, но намекнёт на желание продолжить неформальное общение, если оно будет взаимным. И пусть только попробует не поинтересоваться её писательскими планами, она тут же кинет ответное письмо в огонь. Николина подогнула под себя ноги и натянула плед на плечи, полностью в него укутавшись. Огонь в камине уже догорал, воск со свечей тёк по подсвечнику, и всё ещё не спящий Яким именно в этот момент вернулся в комнату, чтобы подкинуть дров. Словно поняв, что занимается Николина важным делом, заправлял камин неугомонный сводник в абсолютном молчании. Тихое уютное шуршание, исходящее от него, подбило Гоголь накинуть плед даже на голову, словно капюшон. Потерев уставшие глаза, она продолжила. «Не жалеете, что вернулись в Москву? И вообще в Россию?» — частично личные вопросы, которые окончательно проверят заинтересованность Фандорина в ней: ответит он обыденно или поделится хоть какими-нибудь откровениями? «Хотелось поинтересоваться об этом ещё в Диканьке, но навалилось столько дел, даже не считая Всадника: Мёртвые души, Чернозуб, похороны. Последнее, кстати, довольно интересный опыт». «Хочу выразить вам благодарность за всю помощь, оказанную при расследовании: без вас, в самом деле, неизвестно что бы вышло. Эта преступница, о которой в письме писать довольно рискованно, могла бы сделать что угодно со мной или приютившими меня людьми, не найди вы то место в то время», — благодарность и тонкий намёк на то, что можно встретиться и поговорить о деле. Или о чём-нибудь другом — шлейфом тянущийся за предыдущим намёком ещё один, который не ищущий человек даже не заметит, а ищущий обязательно примет к сведению. «Но что-то я разошлась, пора бы заканчивать», — Николина усмехнулась этой строчке, но зачёркивать ничего не стала — даром, что на украинском нигде не изъяснилась. Яким, закончивший дела с камином, направился к выходу. Гоголь догнала его просьбой расстелить постель, потому как она уже собиралась ложиться спать. Самому Якиму, отметила писательница, поспать бы тоже не помешало. «Уже рассвет, Эраст Петрович. Это значит, что на послание вам я потратила не только запланированный вечер, но и эту прекрасную ночь. Уверена, что вы крепко спите, следуя своим правилам синоби, но уже скоро проснётесь и начнёте делать зарядку целых 45 минут. Только что осознала, что эту вашу японскую технику так и не увидела, а жаль — это было бы весьма занятно», — немного ну совершенно дурацких мыслей. И у кого она таким переходам только научилась? У маменьки с Якимом? Хотя эти слова могли показаться трогательными. Например, сейчас Николине они такими и казались, когда слипающиеся глаза скользили по аккуратно выведенным строчкам. Гоголь сосредоточилась — текст был в полном порядке, ни единая буква не выбивалась из общего строя. «Николина Гоголь, ваша», — Николина чуть не написала «начальница», но одёрнула себя, потому как в таком случае все её старания пошли бы насмарку. Эраст Петрович, кажется, был относительно новых взглядов, но «начальницу» едва ли воспринял бы как потенциальную невесту. Даже если Яким с маменькой были правы, он после этих слов лишь тяжело бы повздыхал, одёрнул себя от ответа вообще или заставил бы ограничиться небольшой отпиской, а после направился бы на поиски милых фрейлин, которые начальницами ему бы однозначно не являлись. Появилась проблема — «ваша» кто? Гоголь даже отложила перо и откинулась головой на спинку кресла. «Ваша-ваша-ваша…» Николина тяжело вздохнула, едва ли уже различая окружающие её предметы. «Ваша тайная воздыхательница»? Ха-ха, отборный бред. «Ваша потенциальная невеста, по мнению Марии Ивановны Гоголь и Якима»? Ну, это было правдоподобно. Хоть не додумалась указать отчество, сделав ещё один прозаичный намёк на желание сблизиться. И всё-таки сатирические рассказы писать было легче, чем завуалированное любовное послание. «Молодец, Николина, уже послание любовное», — фыркнула Гоголь сама на себя. «Ваша возможная?..» Нет. Никаких «возможных». Плюнув на это дело, Николина решила оставить просто так. А что, вполне себе загадочно. Даже не поставив точку, она свернула письмо и положила его в конверт, так заботливо подписанный Якимом. В конце концов, всегда можно было сослаться на то, что она уснула и просто не дописала текст, а Яким сам всё отправил утром, пока она ещё спала. И вообще, пусть Эраст Петрович помучается с этим её «ваша» сам, а то наверняка как-то скучно жить стал, когда из Диканьки уехал. Вот и славно. Запаковав конверт, чтобы не передумать, Николина кинула его поверх частично проверенных черновиков — теперь письмо точно будет отправлено до того, как она проснётся, ибо Яким со своим нетерпением позаботится об этом. Ну и будь что будет. Подниматься на ноги не хотелось, потому что можно было просто уснуть в кресле, но мысль о расстеленной постели была для уже почти спящего разума Николины достаточно привлекательной, чтобы потушить свечи и выйти из кабинета. Всё ещё закутанная в плед с головой, Гоголь дошла до находящейся совсем рядом спальни. В голове возникла мысль, что письмо можно будет переписать на чистый лист без всяких «ваша» завтра утром, но делать этого категорически не хотелось. Чего переводить бумагу? И так всё замечательно, а подпись очень даже интересная. Окончательно успокоившись и пустив ситуацию с Эрастом Петровичем на самотёк, Николина без сил упала поверх одеяла с откинутым углом. Перед тем, как погрузиться в сон, она успела заметить, что за плотно задвинутыми шторами действительно едва заметно начинало светить солнце.