Белый олеандр. Killing romance

Реджинальд Олдред не привык слышать слово «нет». Для него в порядке вещей было слышать исключительно восторженные отклики в свой адрес, а ещё думать о том, что все, абсолютно все люди, которые ему понравятся, обязаны ответить взаимностью и пасть перед ним ниц, возрадовавшись, что такой красавец обратил на них внимание. Его соседи по комнате давно это поняли и уже не обращали внимания на пространные речи, главной темой которых неизменно становилось провозглашение постулата: «прекрасный я, все остальные лишь грязь под моими ногами». На Реджинальда косились с подозрением, но как-то эти заявления комментировать отказывались. Пусть дитя тешится чем хочет, лишь бы остальным жить не мешало. А что он там болтает – это исключительно его дело, которое окружающих не касается. Олдред был самовлюбленным и прекрасным. Не то, чтобы совсем прекрасным, но внешняя привлекательность имелась в полном объёме. В первую очередь, глядя на него, все западали на цвет глаз, ярко-синий, а потом уже на всё лицо в целом. Волосы у парня были каштановые, и, пожалуй, это единственное, что Реджинальда угнетало. Он предпочел бы быть блондином или брюнетом, а не чем-то промежуточным. Но, ни в коем случае, не рыжим. Рыжеволосых людей Олдред терпеть не мог, его от них подсознательно подташнивало. Почему так, он точно сказать не мог. Просто была какая-то неприязнь на подсознательном уровне. Конечно, бросаться на людей и требовать немедленно перекрасить волосы он не стал бы, но, достанься ему от природы волосы подобной расцветки, немедленно, при первой же возможности, отправился менять их цвет. Оказавшись в «Олеандре», Реджинальд долгое время оставался в гордом одиночестве. Но больше потому, что не мог определиться, на кого же лучше обратить свой царственный взор. То ли в сторону вечно обмотанного бинтами Чарли, то ли в сторону Лайонела, спящего в окружении мягких игрушек, на розовом же постельном белье и с розовой маской для сна на лице. На этой маске были нарисованы кокетливые реснички, которые Реджинальда почему-то неизменно пугали всякий раз, когда он подходил к кровати Астона, чтобы разбудить его с утра поцелуем. Пожалуй, маска для сна была самым отталкивающим в Лайонеле, всё остальное шло на ура. И Реджинальд не жалел, что, выбирая между Милтоном и Астоном, остановил выбор на втором, но... Но это было ровно до того момента, пока на территории интерната не появился Эйприл. Самобытный, совершенно потрясающий, ни на кого не похожий Эйприл. МакАдамс понравился ему с самого первого взгляда, о чем, собственно, Олдред и поспешил объявить во всеуслышание, но только реакцию почему-то получил совсем не ту, на которую рассчитывал. В его воображении Эйприл уже давно ответил «да» и повис у него на шее, в реальности же гот просто посмотрел на него хмуро и отвернулся, как будто с ним не первый красавчик выпуска заговорил, а какая-то сороконожка внезапно голос подала. Впрочем, МакАдамс, действительно, такого мнения и придерживался. В тот вечер он слегка изменил своим принципам и повторил грустную историю об откушенном достоинстве, настоятельно посоветовав больше к нему не соваться и шуток пошлых в его адрес не отпускать. После чего окончательно добил Реджинальда, на полном серьёзе, без намека на смешливость в голосе заявив, что является закоренелым натуралом, а все любвеобильные могут идти лесом, полем... Да чем угодно могут идти, только бы на него взгляды говорящие не бросали и не пытались завести провокационный разговор на неприятную тему. Было достаточно удивительно думать о том, что вот этот раскрашенный экземпляр, на самом деле, любит девушек. Вот, кстати, о девушках Эйприл мог часами болтать. И, что удивительно, в лице новичка друга обрел Элвин, до этого мучившийся в одиночестве от недостатка женского внимания. Теперь от этого недостатка мучились двое. Да и вообще они проводили вдвоем довольно много времени. Правда, в этом была велика заслуга Клариссы, в первый же день появления Эйприла в интернате, попросившая старосту попытаться немного подтянуть МакАдамса по всем предметам школьной программы. Элвин, замиравший от каждого слова директрисы и готовый целовать песок, по которому она ходила, конечно, согласился. Правда, теперь об этом жалел, поняв, что Эйприл, на самом деле, не преуменьшал свои умственные способности и во многих дисциплинах просто баран бараном. Некоторые деревья и то гораздо умнее. У парня не было тяги к учёбе. Совершенно не было. Ну, ни на грамм. На литературе и философии он получал высокие баллы исключительно за счёт своего хорошо подвешенного языка. Он мог болтать долго-долго, изредка вклинивая умные мысли, но, по большей части, от души лил в размышления воду, которые принимались учителями за логические выводы, попытки проследить ту или иную цепочку действий, объяснить суть поступков. И Эйприл охотно кивал, начиная городить новую многослойную ерунду, с которой, что удивительно, соглашались. Чем ему так приглянулась химия, до определенного момента оставалось только догадываться. На занятиях по этому предмету МакАдамс чувствовал себя, как рыба в воде, и сразу же стал любимчиком у преподавательницы. К счастью, на занятия предполагалось ходить в форме, потому учителя не видели Эйприла в его естественном виде. То есть, как раз в естественном они и видели. Без подведенных глаз, без намалеванного рта, который, впрочем, и так был огромным, а от помады становился больше. Главное, что парню приходилось одеваться согласно уставу. То есть, никаких юбок и кофточек с вырезами, а строгие брюки, пиджак, галстук и рубашка. Украшения, правда, Эйприл не снимал, перчатки тоже. Возможности избавиться от ногтей не наблюдалось. Пару раз его вызвали к доске, но всё то время, что парень расписывал мелом решение, в кабинете раздавался такой скрип, что учителя приняли стратегическое решение: больше к данному ученику не приматываться. Пусть сидит на месте, смотрит, как решают другие. Его самого вызывать к доске чревато. Удивительное дело, но на нерадивого ученика никто не орал, не смея повышать голос. Преподаватели относились к парню с невиданным пониманием и даже подбадривали его, заставляя всё сильнее сомневаться в том, что он попал сюда просто так, из-за тяги к учебе. Кажется, для этого перевода имелись особые причины. Вот только какие, Эйприл так до сих пор и не понял, хотя с момента его появления на территории интерната прошло уже чуть больше двух недель. Их даже в город успели свозить один раз. Что самое удивительное, Эйприлу тоже выдали стипендию, и не меньше, чем другим, хотя оценки у него были какие-то... прямо скажем, жалкие. Несмотря на то, что Элвин с ним занимался каждый день, успехи у МакАдамса были незначительными, а всё потому, что акцентировать внимание на чём-то одном он не умел, а стремился делать несколько дел одновременно. Сейчас они с Ричтоном снова сидели в библиотеке, и, пока Элвин пытался выполнить задание, Эйприл занимался всем, чем угодно, кроме того, что действительно, необходимо. Он слушал музыку, подпевал тихонько, выстукивал по столешнице ритм карандашом и время от времени запускал руку в рюкзак, лежавший в соседнем кресле. Там находился пакет чипсов, притащенный из города. Эйприл вытаскивал их по одной и пытался незаметно отправить в рот, пока библиотекарша не засекла и не выгнала из зала, сказав, что есть надо в столовой, а не тут. Элвин всё ещё был в школьной форме, Эйприл уже переоделся и снова шокировал общественность своим внешним видом. На губах опять появилась черная помада, на веках тонкая черная линия теней. Рубашка была черная с галстуком и белым воротничком, снова мини-юбка и ботильоны вместо высоченных сапог. Сегодня чулок в культурной программе не наблюдалось, потому было видно, что ноги у МакАдамса гладкие, явно бритые. А, может, кремом-депилятором обработку прошли, мало ли. – Нет, он нормальный вообще? – прошипел Эйприл, в очередной раз ощутив на себе взгляд Реджинальда, прятавшегося (не очень удачно) за книжными стеллажами. – Кто именно? – не отрываясь от своих заданий, спросил Элвин. – Франт и покоритель сердец. – Реджинальд? – Он самый. – А он снова на тебя пялится? – Представь себе, да. – Может, тебе стоит надеть брюки? – подсказал Ричтон, усмехнувшись. – Спасибо за прекрасный совет, – ядовито выдал Эйприл. – Сам я до этого никогда бы не додумался. – Нет, ну, на самом деле. Я не упрекаю. Надевай, что хочешь, но... – Но? – поторопил МакАдамс. – Носить юбку в мужском интернате – это как-то..., – Элвин оторвался от исписанных листков, повертел карандаш в пальцах и задумчиво уставился в потолок. – Это как-то странно, не находишь? Здесь все примерно одинакового возраста, а в этом возрасте гормоны – наше всё. – Соглашусь. Но ты же на меня не пялишься. Почему бы и ему не отвернуться? – У нас с ним разные условия. – В чем это? – У нас ориентация разная. Меня мужики не привлекают. – Зато тебя привлекает директриса, – протянул Эйприл немного насмешливо. – Правда, господин староста? Элвин уставился на своего собеседника, едва ли глаза не вытаращив. Ни слова не сказал, но на лице отразилась вся гамма эмоций, начиная от удивления, заканчивая каким-то диким отчаянием. Ричтон попеременно то краснел, то бледнел, а это наводило на определенные подозрения. Кажется, Эйприл не ошибся в своих предположениях, попав прямо в яблочко. Староста проникся к директрисе странными чувствами. То есть, они странными не были. Самые обыкновенные чувства. Восхищение, влюбленность подростковая в зрелую женщину, все дела. Из всех женщин, появлявшихся на территории интерната, Кларисса была самой офигенной, самой красивой. Самой эффектной, если говорить откровенно. Не будь у МакАдамса чувств к подружке по прежнему интернату, он бы тоже, скорее всего, влюбился в Клариссу. Но и сейчас, не будучи влюбленным, он не отрицал, что директриса интерната очень красива, и, будь у него возможность... В общем, да. Он бы не отказался. Наверное, его от собственных мыслей вывернуло бы наизнанку и неоднократно, если бы он знал всю правду. Знал, кем, на самом деле, приходится ему Кларисса. А приходилась она ему родной тётей. Младшая сестра директрисы, Мелани, будучи школьницей, имела глупость связаться с не самой лучшей компанией. Девочка из хорошей семьи сделала ошибку, повелась на крутой имидж и иллюзорную власть своего ухажера, а потом осталась одна, наедине со своим неразделенным чувством. На самом деле, она осталась не одна, а вместе с ребенком, но на первых порах об этом даже не догадывалась. Тест показал две полоски. Мелани накрыло истерикой. Зареванную, со сбитыми костяшками, в окружении битых тарелок и нашла её старшая сестра. Тогда же и узнала о том, что у младшей будет ребенок. После долгих уговоров Мел решилась рожать. Кларисса даже сказала, что сама дитя воспитает, пусть только мелкая, безголовая дурочка родит. И Мелани, действительно, родила, вот только ребенка не оставила, а сразу же после рождения подбросила его в приют, оставив на пороге. Потом пришла домой, собрала вещи и уехала куда-то со своим безголовым любовником. Куда уехала? Кларисса этого до сих пор не знала. Раз в год, на Рождество, она получала от сестры открытку и малюсенькое письмо. Всего пара строк. Обратного адреса на конвертах не было. Та писала о том, что жива, здорова, счастлива замужем. У Мелани был ребенок, девочка. О своём первом ребенке она не вспоминала никогда. Не интересовалась его судьбой. Кларисса Симонс главной целью своей жизни сделала поиск племянника. Шло время, надежда угасала, но Кларисса продолжала искать и... нашла. Когда она увидела Эйприла на пороге своего кабинета, стало немного не по себе. Даже не немного. Сильно не по себе. Цепкий взгляд, вид дешевки. Циник до мозга костей, прожженная дрянь. Неудивительно, что он стал таким, живя в интернате. Если бы Кларисса занималась его воспитанием, наверняка, Эйприл получился бы милым, домашним мальчиком, а не таким, каким вырос сейчас. Одного взгляда было достаточно, чтобы окончательно убедиться в том, что перед ней стоит племянник, а не чужой человек. И не потому, что сердце как будто замерло и сделало кульбит в груди, а потому, что Эйприл был до одури похож на своего отца. Лицо его без косметики было один в один. Захочешь усомниться, да ничего не получится. Признаться в наличии родственных связей оказалось сложно. Клариссе с самого первого дня хотелось сказать парню о том, что она – его тётя. Но прошло уже больше двух недель, а Кларисса так и не решилась это сделать. Да и не знала, решится ли сделать это до выпуска. Вполне возможно, будет откладывать до последнего... Эйприл помахал рукой перед лицом застывшего Элвина. – Эй, Ричтон. Земля вызывает. Не тормози. – Что? Что такое? – выпалил Элвин. – Я спрашиваю, директриса тебе нравится? – Ну... Ричтон умудрился побледнеть и покраснеть одновременно. Лицо у него напоминало полотно, а вот на шее расцветали неровные, красные пятна. Эйприл даже поразился такой реакции на свой, в общем-то, невинный вопрос. Он же не о сексе говорил, а о симпатиях. Это почти то же самое, что спросить, какой сок предпочитает сосед: ананасовый или апельсиновый. Только немного в ином направлении. Кто нравится больше. Блондинки? Брюнетки? Рыжие? С большой грудью или плоские, как доски? Высокого роста или пониже? – Да ладно, не красней. Это и так все знают. – Все? – убито переспросил Ричтон. – Ага, – беззаботно отозвался МакАдамс. – Поголовно. Ты просто в её присутствии так умилительно краснеешь и с трудом сдерживаешь дрожь в голосе. «Да, мисс Симонс». «Конечно, мисс Симонс». «Будет исполнено, мисс Симонс». Вроде ничего необычного, но видно, что ты к ней неровно дышишь. И каждый раз, когда к ней обращаешься, пребываешь в состоянии неописуемого восторга. Элвин прикусил кончик карандаша, стараясь не думать о том, что его симпатия, на самом деле, так очевидна. Если это заметили окружающие, то и директриса, наверняка, поняла, что воспитанник неровно к ней дышит. Только её это совсем не волновало. А, может, она просто не хотела ставить Элвина в неловкое положение, потому и не заговаривала о его чувствах, не пыталась сказать, что это неправильно и глупо – влюбиться в человека, с которым разделяет пропасть. – Не парься. Она классная, – усмехнулся Эйприл и тут же посерьёзнел, снова посмотрев в сторону Реджинальда, который продолжал сверлить одноклассников взглядом. – Нет, ну это реально задалбывает. Конспиратор хренов. Думает, что, если он стоит за стеллажами, то его никто не видит. – Олдред продолжает смотреть на тебя? – Да. – Он что, по пятам за тобой ходит? – Наверное, – хмыкнул МакАдамс. – Я не знаю. У меня нет паранойи, и я не оборачиваюсь на каждый шорох. Может, следит, да просто я внимания не обращаю. – Совсем головой повернулся, – вздохнул Элвин. – А чем его принцесска не устроила? – Понятия не имею. И даже не интересуюсь. – В принципе, солидарен, – заметил Эйприл, выставив руку ладонью кверху. Ричтон, не задумываясь, хлопнул по ней, выражая согласие. Реджинальд решил, наконец, покинуть свой наблюдательный пост, выбрался из-за стеллажа и принялся ходить вдоль него, разглядывая книги, которые его в данный момент совершенно не интересовали. Впрочем, с тех пор, как в интернате появился новый ученик, Олдреда вообще мало что волновало. Эйприл инициативу не поддержал, предложение дружбы отверг, предпочтя обществу первого красавчика, первого зануду. На самом деле, Элвин занудой не был. Его таковым считали лишь из-за должности старосты и особого рвения к учёбе, которую тот проявлял неизменно. У него были причины с головой зарываться в учебу. Так можно было позабыть о временном отсутствии личной жизни, целиком и полностью сосредоточившись на получении знаний. Эйприл, конечно, заметил, что наблюдатель сдвинулся с места, но продолжал сидеть на месте, думая, до чего дойдет в своём стремлении «познакомиться поближе» местный мистер Смазливая мордочка. Пересмотрев трек-лист, парень выбрал себе очередную песню и снова потянулся к рюкзаку за чипсами. Реджинальд замер у стеллажей. С этого места разглядывать новичка оказалось легко и просто. Прекрасно был виден его профиль. Нижняя губа чуть более пухлая, нежели верхняя, длинные волосы, острый нос. Взгляд Олдреда скользнул ниже, переместившись с верхней части туловища на нижнюю, и теперь Реджинальд пялился откровенно на бедро, лишь немного прикрытое темной джинсой, а ещё на каблук, который... Фантазия парня разыгралась не на шутку. Он мысленно выбросил из той ситуации, которую наблюдал, ботаничного Элвина, нарисовал себя, сидящим напротив эпатажного гота. И вспомнил кадры из эротических фильмов, когда за столом сидят двое. И в какой-то момент девушка (в данном случае, не девушка, а Эйприл) проводит каблуком своей туфельки по ширинке своего спутника. Картинка получилась волнующая, и Олдред едва не застонал на всю библиотеку. Благо, вовремя взял себя в руки. Хотя, признаться откровенно, в какой-то момент возникло подозрение, что всё-таки стон с губ сорвался. Реджинальд осмотрелся по сторонам, но никто в его сторону голову не повернул. Звук отодвигаемого кресла, заставил парня вновь посмотреть в сторону столов. Своё место покидал Эйприл. Подхватив рюкзак и повесив его на сгиб локтя, парень поднялся из-за стола и, сказав что-то Ричтону, направился к выходу. Реджинальд собирался уже броситься к МакАдамсу, но тот остановился у стеллажей и тоже принялся искать книгу. Достал из своего рюкзака чипсину и весьма эротично положил её в рот. Наверное, именно этот жест разбил в пух и прах остатки сомнений, потому что Олдред всё же решился подойти к Эйприлу. Правда, не быстро и решительно, а едва ли не на цыпочках подобрался, стараясь не привлекать к себе внимание. МакАдамс эти перемещения прекрасно заметил, но не стал никак комментировать, потому как изначально был нацелен на выявление противостоящего лагеря. Поднимаясь из-за стола, так Элвину и сказал, что собирается выманить лисицу из норы. Ричтон пожелал ему удачи, но не упустил возможности напомнить, что они пришли сюда заниматься. И потому Эйприл обязан вернуться на место. Как только Элвин закончит со своим заданием, начнется пытка под названием «вбей в голову Эйприлу МакАдамсу зачатки знаний». Гот послушно закивал и всё-таки отправился ловить Реджинальда «на живца». Эйприл как раз остановил свой выбор на книге, когда прохладная ладонь коснулась его пальцев. Наблюдатель всё-таки решился подойти к нему и проявить инициативу. МакАдамс тут же отдернул свою руку, позволив Олдреду вытащить выбранный том на свет. – Что читаешь? – попытался завести светскую беседу шатен. – Мастер-класс, как избавиться от тупого идиота, который не понимает, что я люблю девочек. – А, если серьёзно? – Я серьёзен, как никогда, – ответил гот. – Не веришь? Название книги хотя бы прочитай. Реджинальд усмехнулся и всё же посмотрел на обложку книги, которую вытащил со стеллажа. На коричневой обложке золотистыми буквами было написано: «Ядовитые растения». Олдреда передернуло. Улыбка на лице Эйприла добивала веру в человечество окончательно. – Значит, девочек любишь, да? – Да. – Знаешь, мы так в этом похожи, – решил не обращать внимания на мерзкую улыбку Олдред. – Мне тоже очень нравятся девочки. – Те, что с членом? – Именно. – Ну, так я же не такой, – МакАдамс продолжал жевать чипсы, и им уделял гораздо больше внимания, чем собеседнику. – Разве? Олдред решил немного понаглеть и прикоснуться к мечте. Провел ладонью по волосам собеседника, ухватил одну прядь и принялся накручивать её на палец. – А ты тупой или притворяешься? – Тупой. А, может, притворяюсь. – Запущенный случай. Сказано тебе, дебилу, я люблю девушек. И на тебя вряд ли когда позарюсь. Может, если только ты сделаешь операцию по перемене пола, – хмыкнул Эйприл и постучал длиннющим ногтем по подбородку. – Да найди мне такую девушку, которая с фриком, подобным тебе, встречаться захочет? – Я уже говорил, в моим интернате была одна такая... – Она с поехавшей крышей? – Слегка. Вообще безбашенная детка была. Но меня от нее тащило. Она меня нормального замечать не хотела. Её фетиш – сладкие мальчики. Она их в себя влюбляла, а потом бросала. Знаешь, я бы всё отдал за то, чтобы ей понравиться, но, увы, не понравился. Ей нравились сучьи блонды с томными взглядами, махавшие ресничками. Такие приторные-приторные, что просто жуть. Так вот, ей блонды такие нравились, а я был всего лишь среднестатистическим воспитанником. Чтобы ей понравиться, я сломал себя и стал таким, какой я сейчас. Несмотря на то, что нас раскидали по разным интернатам, я надеюсь, что однажды встречусь с ней вновь. И обязательно влюблю её в себя. И только её поцелую. И только с этой стервой займусь сексом. Все остальные пусть стройными рядами идут... Ну, кому куда ближе. А ко мне свои ручонки грязные не тянут. – То есть, твою любовь не оценили? – То есть, я сейчас хреново объяснил? – МакАдамс, почему ты такой грубый? – А почему я должен миндальничать с мужиком? – Может, потому что ты мне нравишься? Гот вскинул бровь. – И? – С тобой вежливо разговаривают, а ты огрызаешься... – Это вежливо с моей стороны. Будешь дальше меня доставать, услышишь куда более грубые, но доходчивые слова. – А, знаешь, я мог бы предложить тебе одно лекарство. – Психотропное? – фыркнул Эйприл. – Нет. – Какое тогда? – От несчастливой любви. – Да? И что же это за лекарство? – Новая любовь, – выдохнули на ухо МакАдамсу. После нежно положили ладонь на талию, прижавшись грудью к его спине. Эйприл ухмыльнулся и произнёс елейным тоном: – Реджи, а, Реджи? – Да? – отозвался тот, стараясь копировать интонацию МакАдамса. – Хочешь, предложу тебе занятную игру? – Какую? – Сейчас ты убираешь руку, и я даю тебя шанс уйти. То есть, бью с предупреждением. Вариант второй и мною более любимый. Ты продолжаешь играть здесь в любовь-цветочки-милости, а я бью тебя с разворота и без предупреждения. Сыграем? – Эйприл, – протянул тот, не убирая рук. – Окей, – хмыкнул МакАдамс. – Значит, вариант второй. Реджинальд не успел сориентироваться, как крашеная дрянь размахнулась, и со всей дури опустила каблук на носок его туфли. Потом запрокинула руку, умудрившись заехать рюкзаком обидчику по голове, ухватила за волосы, не упустив возможности дернуть, как можно больнее. И отшвырнула Реджинальда от себя, как глупого мелкого котенка, а не брутального парня, по которому долгое время сходил с ума Лайонел. Принцесса, конечно, капризничал и делал вид, что ему наплевать на личность Олдреда, но, на самом деле, Реджинальд ему безумно нравился. И капризы его были больше показными, чем настоящими. Олдред отлетел к стеллажу и больно ударился спиной. Верхний ряд книг покачнулся... Сначала выпала одна книга, за ней все остальные. Эйприл мерзко захихикал, подошел ближе, наклонился к однокласснику, которого так удачно для него, и неудачно для самого Реджинальда засыпало источником знаний и мерзко улыбнулся. – Лечись-ка ты сам, дорогой одноклассник, – прошипел МакАдамс. – От озабоченности. В следующий раз не только о стеллаж приложу, но и нос сломаю. Чтобы меньше стереотипов в башке жило. Будет меньше красоты, самовлюбленности тоже убавится. Он одарил своего поклонника ещё одной мерзкой улыбкой и, перешагнув через его ноги, пошел обратно к столу, где дожидался господин староста.