Белый олеандр. Killing romance

– Чарли... Чарли! – заорал кто-то над ухом, и Милтон тут же распахнул глаза, отметив про себя, что, скорее всего, заговорил с ним не МакАдамс. Тот не упустил бы возможности в очередной раз обозвать соседа по комнате мороженым, понимая, что подобное обращение доводит Чарли до бешенства. Ехидная улыбка, прилагавшаяся к обращению, добивала окончательно. Милтон немного не рассчитал, а потом рухнул с кровати и ойкнул, почувствовав боль в локтях. Всё же такие пробуждения он ненавидел. Если к будильнику немного привык, то злобно-приказные окрики всегда вызывали у него подсознательный трепет. Тем более что они стали логическим продолжением сна Чарли, а потому не могли спровоцировать никакой иной реакции, кроме страха и ужаса. Рядом с его кроватью обнаружился Лайонел, по традиции уже наряженный в розовый кардиган, белую футболку и такие же джинсы. Он удивленно моргнул и продолжил таращиться на соседа по комнате. – Что? Что такое? – спросил Милтон, сидя на полу. – Тебе кошмар приснился. Кажется, – ответил Астон, взяв несколько шпилек с сердечками и закалывая пучок на затылке. – Ты так орал, что ночью весь интернат на ноги поставил бы. – И что я орал? – спросил Чарли, поднимаясь с пола и старательно отряхивая одежду. Комнату не убирали уже неделю, особого рвения ни у кого не наблюдалось, а потому по углам мотались клубы пыли. – «Нет, нет». Больше ничего, – ответил Астон, уделяя больше внимания своему отражению в зеркале, нежели соседу. – Ну, хорошо тогда, – вздохнул Милтон, снова присаживаясь на кровать. – Наверное, – равнодушно ответил Лайонел. Принцесса была не только капризной и влюбленной в собственное «я», но и равнодушной к проблемам остальных. Лайонел редко интересовался жизнью других, его не волновало всё, что происходит вокруг. Он жил так, как было удобно ему, а ему было удобно в собственном мирке, отгороженном от остальных. Он был слишком девочкой в плане нарядов и любви к игрушкам, но слишком мальчиком в плане характера. Никто никогда не видел его плачущим или прячущимся за чужое плечо, когда у парня были проблемы. Он был романтиком и хотел красивых ухаживаний, лил на себя духи литрами, но из-за сломанного ногтя истерику не устраивал, да и вообще длиннющие ногти, как у Эйприла, не отращивал. И хотя бы в юбки не лез, что уже радовало. А ещё голос у него был, пожалуй, грубоват для «принцессы». Сейчас. Когда парень только появился в интернате, голос у него ещё был достаточно звонкий, ныне сломался и стал вполне себе мужским, а не визгливым и не особо нежным. Чарли закрыл лицо руками и попытался восстановить дыхание. Сердце колотилось, как сумасшедшее, мысли бегали в разные стороны. Как же давно он не испытывал ничего подобного! А сейчас... Снова это же мерзкое чувство, как будто он маленький мальчик, который не может за себя постоять, а потому приходится терпеть издевательства со стороны самых близких людей. Близких ли? На самом деле, близких? Смешно даже думать об этом. Ему снилась кровь. Много крови. Правда, сначала её не было. Первым кадром реалистичного сна стал, на самом деле, коридор. Большой, темный. Лишь из-под двери родительской спальни виднелась тусклая полоска света, а в воздухе стоял привычный запах. Алкоголь, сигареты, затхлость и, кажется, прокисший суп недельной давности, который никто не удосужился вылить. Милтон прошел на кухню, полез в холодильник, но нашел там только жалкий хвостик колбасы, давным-давно покрывшийся плесенью и ничего, кроме рвотных позывов не вызывающий. Мальчик хлопнул дверцей холодильника и собирался незаметно проскочить в свою комнату, пока его не заметили, и не разразился очередной скандал. Когда-то давно, кажется, ещё в прошлой жизни Милтон любил своих родителей. Но тогда он был маленьким и наивным. И ещё не понимал, что родителям не нужен. Они его сделали по глупости. По глупости же родили. Когда Чарли исполнилось восемь лет, у него родилась сестра, но она долго не протянула. Захлебнулась в ванне, а, может, что более вероятно, и была родителями утоплена. Если бы они могли, они бы, наверное, и старшего утопили, да только сейчас этот трюк невозможно было незаметно провернуть. Он не был наивным существом, тянущим ручки к родителям и улыбавшимся им беззубым ротиком. Он был нахлебником и источником вечного раздражения, на котором срывали свою злость. Мать часто говорила, что терпеть его не может, отец говорил и того меньше, но зато кулаки в ход пускал часто и весьма активно. В школе Милтона остерегались, смотрели на него свысока, как на дохлую крысу, старались обходить стороной и лишний раз не заговаривать. Беспросветная жизнь была у него дома, в школе он тоже не находил понимания и утешения. Иногда Чарли даже задумывался о самоубийстве. Всегда сам себя и останавливал, говоря, что обязательно добьется в дальнейшем успеха. Стопроцентно. Однако всё чаще ловил себя на мысли, что душа его давно умерла. Боль, которая ощущалась в момент, когда лезвие проходило по коже, заявляла об обратном. Ещё жив, оказывается. Интернат был для Милтона едва ли не сказкой. Есть дети, которые, попав в интернат, плачут. Они хотят жить в семьях, они мечтают о родителях. Чарли Милтон знал, что иногда лучше быть в этом мире одному, чем с такими родителями. Друзей у него, конечно, и здесь не было, зато появились приятели. А ещё еда три раза в день, а не, когда придётся, одежда и нормальные условия для учебы. Милтон был достаточно умным парнем, и учёба ему нравилась. Просто раньше условий не было для того, чтобы постигать азы наук. Да и то, он старался более-менее высокую планку держать. В интернате началась новая жизнь. В интернате было хорошо. Единственное, что портило общее впечатление, это сны о прошлой жизни. Настолько реалистичные, что хотелось орать во весь голос. Больше всего напрягал запах крови. Его собственной крови. А в ушах звучали упреки постоянные. «Дрянь, куда ты деньги дел?! Только и может, что из родительского кармана таскать. Нет бы, самому в дом что приносить». И вспоминался собственный взгляд загнанного зверька, когда боишься посмотреть на человека, стоящего рядом, потому что любое действие может привести к самым разнообразным результатам. Естественно, не радужным. Попробуй улыбнуться – получишь затрещину. Попробуй объяснить, что деньги были на еду потрачены, снова начнутся крики на тему бесполезного дармоеда, сидящего на шее родителей, а потом – снова темнота, боль и беспамятство, потому что у родителя только один метод воспитаний. Его слёзы отца ещё быстрее из себя выведут, чем оправдания и попытки пролепетать что-то в ответ. В общем, все попытки наладить диалог с родителями неизменно заканчивались провалом. Вот и сейчас, спустя десять лет, Чарли в своих снах продолжал разговаривать во снах с отцом. Как разговаривать... Оправдываться перед ним за всё, а в ответ снова получать оплеухи, крики, мат и равнодушие матери, которая придерживается мнения, что мужчина в доме – это самое главное. Без него никак. Хотя, лучше бы без такого мужчины, чем с подобным. Впрочем, оба родителя друг друга стоили. У них был общий интерес, общая страсть. Алкогольный дурман, который на время забирал их из реальности и делал счастливыми. И в этом мире дети были лишними. О былой жизни своей Милтон вспоминать не хотел, но прошлое само его настигало и напоминало о себе. Чарли мотнул головой, отбрасывая от лица розовую челку, и посмотрел на соседнюю кровать. Лайонел уже окончательно закончил копаться со своим внешним видом и принялся за учёбу. Тетрадки и ручки у парня тоже были весьма специфические. Тетради с теми же розовыми сердечками на обложках, ручки с перышками, розовыми или фиолетовыми. Астон решил с головой погрузиться в изучение немецкого языка и подготовиться к завтрашнему сочинению. Хотя бы прикинуть, что именно можно написать. Им дали несколько тем для подготовки, сказав, что одна из них обязательно будет выбрана для самостоятельной работы. Какую точно назовут, не знал никто, приходилось делать наброски всех возможных рассказов. В учебе Лайонел был отвратительно дотошным и, скорее, зубрил, чем, действительно понимал материал, который им давали учителя. Впрочем, жаловаться было не на что. Зубрежка приносила свои результаты. Парень стабильно держался в числе лучших учеников, не сдавая позиций. И, наверное, долго хандрил бы, окажись кто-то, способный обойти его в учёбе. Сразу же после Лайонела шел Элвин. Его учителя любили хотя бы за должность старосты и умение решать все конфликты миром. Ричтон учился хорошо, даже очень хорошо, но он, что удивительно, не заискивал перед учителями, не просил у них дополнительные задания, не вызывался помочь. А Лайонел был не только зубрилой, но и подлизой, способной на всё ради самых высоких оценок и стипендии. Её-то Астон больше всего боялся потерять. Его больше всех новый ученик и заинтересовал, но интерес этот был не сексуальный, а больше именно сопернический. Лайонел почему-то был уверен, что к ним перевели едва ли не гения, но стоило пару раз послушать ответы Эйприла на занятиях, как челюсть парня не медленно, а весьма резво поздоровалась с полом. Новичок был тупым до ужаса. То есть, не тупым, конечно, но и до гения ему было чрезвычайно далеко. Возможно, у него имелись задатки, но не было желания хоть как-то их развивать. Намного больше ему нравилось день-деньской валять дурака, да время от времени пытаться что-то в комнате изменить. В том числе и антураж. Именно на этой почве Лайонел с Эйприлом сцепились и едва не подрались. Астон неоднократно заявлял, что его место неприкосновенно. И, если кто-то тронет его игрушки, сердечки и прочую слащавую мишуру, будет долго собирать себя по кусочкам. Не факт, что вообще соберет в дальнейшем. Эйприл придерживался точно такого же мнения, только относительно своего мрачного антуража. Они не понравились друг другу с первого взгляда. С первого слова они друг друга вообще возненавидели, и, как только МакАдамс попытался установить в комнате свои правила, разразился скандал. В результате чего был проведен раздел комнаты. Эйприл притащил откуда-то мел и, ползая по полу с линеечкой в руках, разделил проход между кроватями пополам, заявив, что он сам не станет заходить на территорию, где обитают принцесски, мороженое и приторные красавчики. Но и они не имеют права ступать на территорию мрачного королевства. Лайонел фыркнул, но условия договора принял. Они даже пожали друг другу руки, сжимая ладони так долго, словно собирались оторвать их противнику. Вместо голых стен на стороне, где находилась кровать Эйприла, на самом деле, появились многочисленные плакаты. В основном, обещанная Мортиция Адамс и Мэрлин Мэнсон, но встречались и другие исполнители, о которых Лайонел, конечно, слышал, но с творчеством близко не знакомился, потому что его не волновали такие вот группы. Странное дело, но он совсем не любил рок. Попсу тоже на дух не переносил, зато забил себе плеер классической музыкой. И вообще, по сути, личностью был образованной с высокими целями. Глядя на его спальное место, окружающие, конечно, иные выводы делали. Образ складывался сам собой. Ванилька ванилькой, не хватает только зеркалки в руках и трусов с надписью «я люблю Нью-Йорк». Да ещё косметические средства, тот же лак для волос и розовая эмаль для ногтей доводили окружающих до белого каления, но Лайонела это не волновало. Он от мнения окружающих не зависел, и, если ему что-то не нравилось, он до последнего свою точку зрения отстаивал. Появлению симпатии с его стороны к Эйприлу не способствовало и то, что Реджинальд, только увидев готенка, тут же начал проявлять к тому повышенное внимание, а Астона отправил в отставку. Лайонел некоторое время ждал объяснений, но так их и не дождался. Олдред оказался из категории тех людей, которые своих косяков не замечают, потому как они всегда правы. В этом мнении Реджинальд и Лайонел были солидарны. Реджи считал правым себя, Лайонел – себя, потому-то не собирался унижаться и падать в ноги хрен пойми кому, возомнившему, что, если природа наградила его симпатичной мордашкой, то можно воротить, что в голову взбредёт. Лайонел в один из вечеров подкараулил Реджинальда в душевой и без всяких предисловий спросил: – Ты меня бросаешь? – Да, – с вызовом ответил Олдред, явно рассчитывавший на истерику в исполнении одноклассника. Ну, или хотя бы на пару просьб не уходить и попробовать начать всё сначала. Астон молчал, переваривая сказанную информацию, потом согласно кивнул, выдал многозначительно: – Ну, окей. Потом развернулся и ушел, ничего не сказав. Красавчик чувствовал себя извалянным в грязи, но гордость не позволила догнать брошенку (да и брошенку ли при таком раскладе?) и спросить, что всё это значит. А значило только то, что Лайонел смирился с тем, что случилось, не превращая события личной жизни в трагедию мирового масштаба. Да, Реджинальд ему, конечно, нравился, но... Нравиться может ещё множество людей. Выть в подушку из-за того, что какой-то недоумок отвернулся и начал в сторону другого человека призывные взгляды бросать – глупо. Эйприл, судя по всему, в восторге от внимания Реджинальда не пребывал. Да и вообще не уставал повторять, что он натуральнее некуда. Странно, но Лайонел в это поверил, как, впрочем, и все остальные, кроме Реджинальда. Тот считал, что рано или поздно успеха добьется, и даже происшествие в библиотеке не поставило ему мозги на место. Астон заметил, что за ним наблюдают, но вида не подал. Он привык к тому, что на него смотрят, причем смотрят вечно с таким вот выражением лица... Ну, весьма своеобразным. Когда сложно понять: то ли человек симпатизирует, то ли, наоборот, терпеть не может. Всерьёз Лайонела из-за его легкомысленного имиджа почти никто не воспринимал. И за его перепалкой с Эйприлом наблюдали с открытыми ртами. Наверное, думали, что он побежит к Реджинальду, искать поддержку и защиту, а он отбивался от наглого гота самостоятельно, причем активно так отбивался. Язык у него был острый, как бритва, и, при необходимости, с него тоже начинал капать яд. В общем, даже непонятно становилось: то ли в парне, на самом деле, две разных личности скрыто, то ли он просто притворяется неженкой, а на деле, скала. В любом случае, свою часть комнаты Астон отстоял. Не было над его кроватью мерзких рож, размалеванных по самое не могу. Не было вампиров вымышленных. Не было самодельных плакатов, расписанных красками из баллончиков и прочей ерунды, которой гот захламил комнату. Ну, может, не комнату, но свою тумбочку точно захламил, набросав на нее груду металлолома, который ежедневно таскал на своем теле. Сережки у него были, правда, только две, неизменные. А вот кольца и цепочки менялись постоянно. Раньше ученики даже гадали, какую именно хренотень наденет на себя Эйприл в этот день. Потом выяснили, что он меняет их по дням недели. Привычка такая. Странная. Но Эйприл и сам по себе был странным. Конечно, свою сторону комнаты Лайонел отстоял нетронутой, и это было, разумеется, плюсом. Но, в то же время появились и неприятные моменты. После разделения комнаты никак не получалось определиться, кто убирать будет. Раньше они убирали по неделям, по очереди и менялись. Один человек убирает в комнате в этот раз, на следующей неделе – другой. И так постоянно. Теперь комната была разделена на две части, и получалось, что очередь будет наступать через две недели, а не через четыре, как было раньше, и даже пять, как должно было быть сразу после появления Эйприла. Слой пыли рос, участники спора продолжали препираться. Темная сторона не желала уступать светлой. Светлая тоже на компромиссы не шла. Переубеждать двух упертых баранов никто не брался, потому как понимали, в итоге достанется миротворцу, а конфликт лишь усилится. На самом деле, это было лишь предлогом для того, чтобы ничего не делать. Порядок уборки по неделям всех давно достал, но об этом упорно умалчивали. Теперь появился повод свалить всё на враждующие лагеря и совсем позабыть о санитарно-эпидемиологических нормах. Элвин и Эйприл большую часть своего времени тратили на занятия, в попытке хоть немного подтянуть МакАдамса по некоторым предметам. Лайонел всегда был своими успехами обеспокоен, а сейчас вдвойне принялся за учебу. Понимал, что Эйприл туповат, но не упускал из вида теорию вероятностей. А вдруг тот станет необыкновенно умным и сместит его, Астона, с места первого умника? Луис, в принципе, не горел желанием убирать, потому как лень родилась раньше него. Реджинальд считал уборку занятием ниже своего достоинства. Оставался лишь Чарли. Но и он в одиночестве постоянно убирать не собирался. А по всему выходило, что так всё и будет. Когда они зарастут грязью по уши, должность уборщицы ляжет на его плечи. И не потому, что кто-то заставит, а потому, что сам первый в этой грязи не выдержит. – Милтон, – осторожно позвал Лайонел, положив ладонь на тетрадь и начиная обводить свои пальцы ручкой. Не оставляя контур чернильный, а просто так, чтобы создать иллюзию занятости даже во время разговора. – Да? – отозвался Чарли, думая, что могло понадобиться соседу по комнате. – У тебя вид озадаченный. Как будто ты что-то хочешь спросить, – произнес Астон. – Но почему-то не можешь решиться на этот вопрос. – Я, правда, спросить хочу. – О Реджинальде? – Почему о нем? – удивился Милтон. – Мне казалось, он тебе нравится, – пожал плечами Лайонел. – Я мог ошибаться, конечно. Но почему-то думал, что не ошибаюсь. Извини, вдруг обидел. Он окончательно понял, что сейчас позаниматься не получится, потому захлопнул тетрадь и отложил её вместе с ручками в сторону. – Не обидел. Всё нормально. На самом деле, нравится. Но дело вовсе не в Реджинальде, я о другом хотел поговорить. – О чём же тогда? – О моём сне. – А что с твоим сном? – Я точно ничего, кроме «нет» не кричал? Астон немного нахмурился и почесал кончик носа, некоторое время оставляя вопрос без ответа. В какой-то момент Чарли даже подумал о том, что не будет ответной реплики, но продолжал наблюдать за Лайонелом. Тот, кажется, уже окончательно занялся своими делами. Стянул с себя кардиган, бросил его на спинку кровати, и лег, закинув руки за голову. Смотрел в потолок, а потом всё же, выдал: – Точно. Чарли окончательно растерялся. – А почему ты так долго обдумывал ответ? – Просто неожиданно заинтересовался, – произнес Лайонел, посмотрев на собеседника. – Но, кажется, это тайна, которую ты никому не откроешь, потому и спрашивать не стану. – Ну, в общем, да, – согласно кивнул Милтон. Прядь, заправленная за ухо, снова выбилась и полезла ему в рот. Она уже откровенно бесила парня, но он не мог позволить себе стрижку. Возможно, кто-то с короткими волосами выглядит мужественнее, но только не Чарли. Однажды он имел глупость сделать классическую стрижку и понял, что выглядит просто ужасно. Он природы он был достаточно высоким. До лошадей, вроде Эйприла, конечно, не дотягивал, но и коротышкой, однозначно, не был. Однако телосложение слегка, а, может, не слегка, подкачало. Милтон был худым, и шея у него была тонкая, а ещё ключицы торчали. Пока парень носил каре, она была удачно замаскирована волосами. Внешний вид получался презентабельный. Когда подстригся, стал похож на воробья, который только что в луже искупался, и теперь перья во все стороны торчат. Это было мучительно немного – смотреть на себя в зеркало и думать, что сам себя изуродовал, думая, что станет выглядеть мужественнее. Ему повезло хотя бы в том, что лицо ему досталось мужественное, никак с девушкой не перепутать. В Астоне что-то женственное было. Немного, но всё-таки имелось. Его, впрочем, тоже с девушкой проблемно было спутать, у него и фигура была мужская, без изгибов особых и округлостей, не было идиотской манеры вести разговор, растягивая слова, чтобы получилось манерно. Не соблазнительно, а именно манерно. И, тем не менее, в Лайонеле имелось что-то отталкивающее. Наверное, всё та же любовь к цвету розовому, духам сладким и многочисленным украшениям. Астон, как и МакАдамс, был неравнодушен к металлолому. Но, если Эйприл носил готическую атрибутику: кресты, розы с черепами, лезвия, пауков, то Лайонел выбирал себе совершенно иные украшения. Сердечки, бантики, капельки, перышки, звездочки, которые были как раз больше девичьими, нежели украшениями для парня. Но Астона это не смущало. В конце концов, он носит то, что ему нравится. И кто запретит? Он ведь не завивает ресницы, не мажет губы помадой и не рисует стрелки. Он просто носит то, что ему нравится. Кто виноват в том, что ему нравятся именно такие украшения? В этом никто не был виноват. Это просто дело вкуса. – Понятно, – пробормотал Лайонел. На самом деле, ничего ему понятно не было. Он озадачился поведением своего соседа. Нет, раньше тот тоже во сне кричал, было дело. Но кричал обычно по ночам, и никто на эти крики внимания не обращал. А сейчас Милтон уснул днём и был уверен, что его снами все окружающие заинтересуются, чтобы в дальнейшем провокационные вопросы задавать. Никто ему подобных вопросов задавать не собирался, потому как сами прекрасно понимали, что, если человек во сне орет дурниной, то ему, однозначно, не цветы и единороги радужные привиделись. Расспросами доставать не будут ещё и по той причине, что у самих в шкафу предостаточно скелетов, а практиковать систему откровенность за откровенность никто здесь не собирался. У многих было темное прошлое, после которого интернат казался едва ли не спасением. Это был новый мир, где всегда были условия для проживания нормального. Никаких переживаний на тему, где переночевать, чтобы не нарваться лишний раз на неприятности. Лайонел помнил время, когда ему пришлось бродяжничать, обворовывая людей, чтобы хоть как-то прожить. Приходилось убегать, чтобы не получить по шее от тех, кто не настроен на мирное существование или мучительно выискивать ночлег, чтобы не промокнуть под дождём и не подхватить пневмонию. Когда его отправили в интернат, он почувствовал себя так, словно его назвали принцем эльфов. Казалось нереальным, что совсем немного, и у него будет дом. Пусть не собственный, а поделенный с другими воспитанниками, но всё-таки дом. После постоянных скитаний ему так хотелось быть красивым и опрятным, что он даже перестарался. Отсюда и взялись картинные кудри и постоянное облако сладкого запаха, в котором Лайонел чувствовал себя, как рыба в воде. Без этого Астона не покидало ощущение дискомфорта, и мерещился запах помойки. Он помнил, с каким восторгом тогда стоял под душем, смывая грязь с волос, которые из светлых превратились в коричневатые от грязи, слиплись и походили на паклю. Помнил, как с наслаждением надел чистую, опрятную одежду, пахнущую в кои-то веки кондиционером для белья, а не ароматами всё той же помойки. Это было настоящее счастье. А там уже, после переселения в человеческие условия проявилась и тяга к учебе. Последовали тестовые отборы, «Олеандр», высокая стипендия, от которой часть даже получалось откладывать. На всякий случай, на дальнейшее будущее... О прошлом Лайонел предпочитал не распространяться. Потому в этом вопросе прекрасно понимал Милтона, не торопившегося делиться историей своей жизни. Неизвестно, как другие, но эти двое попали в интернат не сразу, у них был ещё промежуточный этап. Семья, так называемая. Практически идентичные ситуации. Только, в отличие от Чарли, Лайонел не терпел побои и не собирался терпеть. Он предпочел сбежать из дома. И первое время даже упивался свободой, понимая, что для него она намного лучше, чем обитание в дешевой, съемной квартире, захламленной разнообразным мусором. И гораздо лучше, чем отмороженный отец со своими друзьями. Лайонел никогда особой мужественностью не отличался. Волосы уже тогда отращивал. И, скорее всего, производил впечатление человека, не способного постоять за себя. Когда цепкие руки ухватили его поперек талии, мальчик замер. Когда принялись стягивать весьма грубо его пуловер, напрягся. Когда схватили за волосы и попытались запрокинуть голову, схватил со стола нож и всадил его в ногу противнику. А пока один из отцовских собутыльников не оправился от шока, рванул к выходу из квартиры, зная, что больше туда никогда не вернется. Лучше он сдохнет на улице, чем будет смотреть на этих моральных уродов, прожигающих свою жизнь. Терять ему, по сути, было нечего. После жизни в такой семье, как у него, интернат был самым чудесным местом на земле. – Правда, не будешь допрашивать? – Правда, – улыбнулся Астон. – Расслабься, Милтон. Мы тут все дети улицы. Даже, если бы ты сболтнул во сне что-то лишнее, никто не стал бы тебя презирать и ненавидеть, потому как наши истории не лучше. А даже, если на первоначальном этапе были лучше... Сейчас этого ведь нет. Как бы наша судьба не началась, мы все оказались в интернате. Он потянулся к своей тумбочке, достал оттуда коробку конфет. Чарли, посмотрев на нее, не удержался и улыбнулся. Коробка оказалось розового цвета. Впрочем, обертка конфет радовала тем же самым оттенком. Бледно-розовая фольга с белыми вкраплениями. Лайонел развернул конфету и собирался отправить её в рот, но тут понял, что будет со стороны выглядеть достаточно невежливо, если он не предложит угощение своему соседу. – Хочешь конфету? – спросил, обратившись к Чарли. Тот думал не о конфетах, а о том, что после тяжелого сновидения, как никогда, сильно желание пойти и пару раз проехаться лезвием по тонкой коже, чтобы щемящее чувство в груди отпустило. Чтобы больше не маячило перед глазами отвратительное лицо с налитыми кровью глазами и не казалось, что с минуты на минуту тяжелая рука отвесит ему такую затрещину, что перед глазами звёздочки начнут летать. Несмотря на то, что исходные ситуации у парней были идентичными, Лайонел научился бороться с призраками своего прошлого и сейчас жил с верой в лучшее. Милтон продолжал культивировать в себе комплекс ничтожества, отец не отпустил его окончательно. Он постоянно находился рядом, он унижал его раз за разом, постоянно обвинял в том, что «эта дрянь прожирает деньги, а пользы не приносит», и только боль могла отрезвить парня. Только боль. Чистая. Практически исцеляющая его душу. Казалось, что лишь кровь смывает с него грязь прошлой жизни и убирает психологический гнёт. Потому-то так нелепо и в то же время смешно для Милтона прозвучало предложение соседа по комнате, предложившего вместо боли сладкое лакомство. – Конфету? – удивленно переспросил он. – Да. – А что за конфета? Астон посмотрел на крышку коробки. – Кажется, трюфели. Чарли вспомнил, что уже много-много лет не ел конфет, только бы не пробудить в памяти мысли о родителях, которые изредка бросали ему конфетки, если были в хорошем расположении духа. Он некоторое время думал, а потом неожиданно для самого себя произнес: – Давай.