Белый олеандр. Killing romance

– Миссис Глэдстон! Эйприл, потрясая в воздухе тетрадкой, ворвался в кабинет, который покинул совсем недавно. Глаза у него горели, а на лице без труда прочитывалось негодование. Учительница, только что вернувшая ученикам тетрадки после проверки самостоятельной работы, подняла глаза к потолку, словно без слов пыталась спросить, за что ей такое наказание, в виде взбалмошного ученика. Но потом более или менее смирилась со своей участью, повернулась к МакАдамсу и благожелательно улыбнулась. Эйприл стоял у стола, продолжая трясти раскрытой тетрадкой. Он поджал губы и выглядел дико недовольным. Элвин, собиравшийся покинуть кабинет, замер, поняв, что сейчас спокойствию придет конец. Решимость разнести интернат, камня на камне от него не оставив, без труда прочитывалась на лице новичка, уже довольно неплохо влившегося в коллектив. Разве что с Лайонелом, по-прежнему, общего языка найдено не было. – Что случилось? – спросила женщина, продолжая улыбаться ученику. – Почему? – выпалил он, не поясняя, что именно. Впрочем, она и сама знала, что не устроило нового ученика. Самый низкий балл из всех возможных, поставленный ею за сочинение. Но всё же решила уточнить. – Что именно почему? – За что вы поставили мне эту оценку? – возмущенно выдал Эйприл, опустив тетрадку на стол. – Она должна быть выше, чем тот мизер, который вы мне поставили. – Назови мне хоть одну причину, по которой я должна поднять оценку, и я её подниму, – ответила миссис Глэдстон. – Вы задали нам сочинение на тему «Я хочу»? – Задала. – Вы сказали, что мы в написании его ничем не ограничены, главное – оригинальность? – Сказала. – Я написал. И не в прозе, а в стихах! Да моё сочинение – лучшее из того, что вам в этот раз довелось читать! – на одном дыхании выпалил МакАдамс. – Да оно же потрясающе на музыку ложится! – В том-то и дело, что оно на нее давно легло, – ответила противная «немка». – Если бы ты написал сам, я бы подумала, как тебя оценить. А сейчас, увы, ты получил вполне заслуженную оценку. – А предыдущие заслуги не учитываются? – прищурился Эйприл. – Какие? – Вы говорили, что у меня произношение офигенное. – Я этого не говорила. – Ну, ладно. Что оно у меня одно из лучших… – И как твоё произношение влияет на заваленное сочинение? – А ещё я без ошибок написал. Без ошибок ведь? – Без. – Ну, вот. Это ещё один плюс. – МакАдамс, прекрати торговаться. Ты не на рынке. – Но почему оценка такая низкая?! – Да потому что ты просто переписал чужую песню, а своих мыслей не выразил. – Я полностью поддерживаю этот текст. Мне нечего добавить. – Мне тоже к твоей оценке нечего добавить. – Миссис Глэдстон! – Что, МакАдамс? – Это нечестно. – Нечестно выдавать чужие песни за свои сочинения. – Да я вообще не думал, что вы такое слушаете. – Это ещё почему? – Потому что вы для такой музыки старая, – нисколько не стесняясь, ответил Эйприл. Вообще-то он не собирался так откровенно нарываться на ненависть со стороны учительницы. Мерзкое замечание насчёт возраста само собой сорвалось с языка гота. Изначально он планировал решить всё миром, но... Как всегда, не успел прикусить язык и ляпнул первое, что на ум пришло. А пришло то, что пришло. Элвин, услышав это заявление, вытаращил глаза. МакАдамс же предпочел сделать вид, что ничего выдающегося не произошло. Наоборот добавил во взгляд ещё больше уверенности и наглости, улыбнувшись очаровательно. – Знаешь, что..., – процедила миссис Глэдстон. – Что? – То, что ты здесь находишься на особом положении, не даёт тебе права разговаривать в подобном тоне с человеком намного старше тебя! – отчеканила она строго. – Ну, извините, – хмыкнул Эйприл. – Извинения не принимаются. – И ладно. Как-нибудь проживу. Кстати, а что за особое положение, о котором вы сейчас сказали? Учительница растерялась. Она поступила, в точности, как Эйприл. На эмоциях сказала то, о чем думала. Только, в отличие от ученика, не могла сделать лицо кирпичом хотя бы в силу того, что была не настолько наглой и гораздо чувствительнее МакАдамса, способного с каменным лицом говорить человеку неприятные вещи. Разумеется, растерянность миссис Глэдстон не осталась незамеченной. Её увидел не только Эйприл, но и Элвин. И, хотя не был особо любопытным человеком, да и сплетником тоже не был, но всё равно заинтересовался. МакАдамс, почувствовав слабину своей собеседницы, освоился окончательно и теперь не сводил с неё заинтересованного взгляда. Как будто гипнотизировал и пытался понять, когда же гнетущее молчание в кабинете сменится откровенным признанием. А тайна, которая на протяжении нескольких недель не даёт ему покоя, перестанет быть таковой. С момента появления Эйприла в интернате прошел целый месяц, а разгадка тайны так и не приблизилась. МакАдамс до сих пор гадал, по какой причине его сюда перевели и почему не отправили обратно, поняв, что случай безнадежный. – Положение новичка, – нашлась она, наконец. Прозвучало достаточно уверенно, но Эйприл всё равно заподозрил фальшь. – Правда? – спросил, прищурившись. – Да. – И почему я вам не верю? – Я не обязана оправдываться перед тобой МакАдамс. – Ну, в общем, да. Я никакого отношения к вашему начальству ведь не имею, – хмыкнул Эйприл, взяв со стола свою тетрадку и закидывая её в рюкзак. И, поскольку был занят своими личными вещами, не заметил тень какого-то странного отчаяния, проскользнувшую по лицу учительницы. Уж она-то точно знала, что новичок имеет к начальству самое прямое отношение, и, если бы не это родство... На самом деле, не будь у Эйприла родственных связей с Клариссой, он никогда и не попал бы в этот интернат, продолжая жить в своем захолустном заведении, о котором никто знать не знает. А Кларисса пыталась таким вот способом сделать из племянника человека. Конечно, методы воспитания у нее были своеобразные, но миссис Глэдстон начальницу не осуждала. Она несколько раз пыталась задуматься о том, как повела бы себя на месте Клариссы Симонс. Смогла бы открыть правду племяннику? Смогла бы сказать ему о родстве и попытаться воспитать его в условиях домашнего тепла, уюта и любви? Скорее всего, не смогла бы и сделала, как Кларисса. Наблюдала со стороны, выделяла деньги из собственного кармана на нужды племянника, выдавая их за стипендию учащегося, закрывала глаза на дикие наряды и макияж, втайне надеясь, что однажды подростковая дурь из этой головы выветрится. Однажды, проходя по коридору интерната, учительница немецкого столкнулась с Эйприлом. Шоку её не было предела. Да, она и в учебное время успела заметить ужасные ногти, которыми МакАдамс стучал по парте, когда ему становилось скучно, но тогда она думала, что ногти – это единственное завихрение нового воспитанника. Оказывается, сильно ошибалась. Потому-то, увидев Эйприла, нёсшегося по коридору на каблуках, на время потеряла дар речи. Да и не только каблуки её тогда напрягли. Внешний вид, в общем. МакАдамс направился к двери, но на пороге обернулся и вновь попытался одарить учительницу лучезарной улыбкой. – Хоть вы мои извинения не принимаете, я рискну попросить у вас прощения. Простите, был неправ. Вы вполне можете слушать и данные творения. Мало ли... Солист ведь не намного вас старше. Может, из солидарности и слушаете. Поддерживаете своё поколение. Эйприл мерзко захихикал и выскочил из кабинета. Учительница тяжело вздохнула и опустилась обратно на сидение. – Простите его, – тут же подал голос Элвин. – Он не со зла. Просто у него ветер в голове. Миссис Глэдстон посмотрела на Ричтона и произнесла: – Всё нормально, Элвин. Это не самое страшное, что бывало в моей учительской практике. Ричтон вышел из кабинета и направился в сторону лестниц. Эйприл как раз стоял там, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Вид у него был недовольный, как, впрочем, и всегда, когда список оценок пополнялся очередным низким баллом. Староста никак не мог понять, что мешает Эйприлу взять себя в руки и начать учиться. Ведь, на самом деле, у гота были задатки, он легко постигал науки. Вся проблема заключалась лишь в отсутствии желания учиться, как таковом. А ещё Элвин не понимал, почему МакАдамс расстраивается из-за плохих оценок, если ему, реально, на всё наплевать? Эйприл расстраивался вовсе не из-за плохих оценок, а из-за того, что никак не мог разгадать секрет своего нахождения на территории интерната, потому временами думал, что над ним просто издеваются. Перевели сюда только для того, чтобы он на фоне одаренных подростков чувствовал себя ничтожеством, которое вообще ничего не знает. Раньше он был окружен людьми, подобными ему. У них особых успехов в учебе не было, соревноваться ни с кем не приходилось, а потому все чувствовали себя нормальным классом. Здесь Эйприл часто ловил себя на мысли, что учителя, глядя на него, думают только об одном. «Ну и дебила на нас повесили». – И что она сказала? – спросил Эйприл, увидев напарника. – Ты не самое страшное, что бывало в её практике. – Это радует, – хмыкнул МакАдамс, отлепившись от стены и собираясь сбежать вниз по лестнице. – Слушай, а что ты ей написал в сочинении? – заинтересовался Элвин, который во время общения одноклассника с миссис Глэдстон вообще ничего не понял. – Написал о том, чего я хочу, – усмехнулся гот, съезжая вниз по перилам и спрыгивая на пол. – Мне казалось, что получилось забавно. – Вы говорили о песне... – Ну, да. Песня. «Ich will» называется. Неужели никогда не слышал? – Может, слышал, но особого значения не придал. – Поверь, песня классная. Правда, старая. Ей лет... Короче, много лет. Но мне нравится. – Послушай, но... – Да, я знаю, что сделал глупость, – перебил Эйприл. – Но я хотел быть оригинальным, а не писать о том, что я хочу стать доктором, который изобретет лекарство от всех болезней, или автором, написавшим бестселлер, права на экранизацию которого у меня будут выпрашивать все маститые режиссеры. И о том, что хочу в семью, я тоже не писал, чтобы не выбивать слезу и не пробуждать к себе жалость. – А ты хочешь в семью? – спросил Элвин. – Нет. Мне и тут хорошо. Когда-то, давно, лет в пять хотел, а потом привык к интернатам. Мне, если честно, наплевать, где воспитываться. Главное – будущее, а не этот переходный этап. Вот так. – Понятно, – кивнул Ричтон, хотя не очень понимал МакАдамса. Уж он-то, всегда в семью хотел. Что раньше, что сейчас. Но теперь понимал, что это безнадежно. Он выпускник этого года, почти самостоятельный человек. В семью ему уже не попасть. – И вообще, почему я должен мыслить шаблонно? – усмехнулся Эйприл, окончательно замяв тему с воспитанием в семье. – Пусть радуется, что я написал ей строки песни, а не какой-нибудь упоротый рассказ о том, что хочу быть психом, бегающим голышом по улицам и переворачивающим мусорные баки. – Какие-то странные мысли. – Это не мои, – отмахнулся МакАдамс. – А чьи? – Одного придурка из моего бывшего интерната. – Забавный у тебя был интернат, – протянул Ричтон. – Весьма, – согласился Эйприл. – А ещё там очень любили воровать. Все, кому не лень. Всё, что плохо лежит. Я в своё время так лишился пяти тетрадок и двух линеек. Так и не знаю, кто им ноги приделал. Украденные безделушки даже не считал, потому что их было море. Кстати, одну линейку я потом нашел, да. Выхватил у одноклассника из рук. Он доказывал, что это его, даже заклеил пластырем мою подпись, которая была на линейке... В общем, я эту линейку о его голову и разбил. Не слишком хороший поступок, но терпеть не могу таких крыс. Он мог бы просто попросить. – Но ты мог не подарить. – Он мог купить себе такую же. Согласись? – Соглашаюсь, – кивнул Элвин. – Ну вот. Вообще интернат прошлый был не так плох. Единственная проблема – воровство, а, в остальном, всё хорошо, насколько хорошо вообще может быть в интернатах, – заметил Эйприл. – В любом случае, это лучше, чем постоянное скитание по улицам и попытки убежать от полиции, если чем-то им не приглянулся. – И с этим тоже сложно не согласиться. Они прошли по коридору, и Ричтон уже протянул руку в дверной ручке, как вдруг в начале коридора появилась Кларисса. Судя по всему, направлялась она как раз в эту комнату. Эйприл с грустью подумал о том, что, пока они шли к спальне, миссис Глэдстон успела нажаловаться на него, и теперь вместо заслуженного отдыха после занятий его ждет долгое, нудное объяснение с директрисой. Элвин, как всегда в присутствии объекта своего поклонения и восхищения отчаянно занервничал. Ему казалось, что он не смог оправдать надежд директрисы, и это знание повергало его в уныние. Она доверила ему Эйприла, просила подтянуть его по всем предметам, а он, Элвин, с поставленной задачей не справился. Его это огорчало нереально. А уж сегодняшняя ситуация с учительницей немецкого языка, кажется, окончательно добила доверие со стороны Клариссы. Эйприл совсем не переживал, разве что разозлился на учительницу, которая сразу же пошла начальству жаловаться на нерадивого воспитанника. На самом деле, Клариссе никто не жаловался. Да и смысл жаловаться, если весь персонал прекрасно осведомлен о родственных связях нового воспитанника и директрисы? Все и так прекрасно понимают, чью сторону женщина примет в споре. Племянника, а не постороннего человека. Какой бы справедливой Кларисса не была, ей не чуждо и такое разделение, как «свои» и «чужие». Когда в споре оба чужие, она будет судить справедливо. В противном случае... В общем, все и так понимали, кого поддержит мисс Симонс. МакАдамс, до сих пор ни слова об этом родстве не слышавший, продолжал отрабатывать свои версии произошедшего. Но долго на них не задержался. Мысли парня приняли иное направление, и он принялся рассматривать фигуру Клариссы, думая о том, что выглядит она просто потрясно. Не директриса, а супермодель, по какой-то ошибке попавшая в это заведение. – Красотка, правда? – шепнул Эйприл на ухо Ричтону, а тот снова мгновенно отреагировал на это заявление. В кои-то веки он не начал менять цвет, как хамелеон, но вот кончики ушей покраснели. Удивительное дело, но именно разговоры о Клариссе вгоняли его в краску. Разговоры о каких-то абстрактных девушках с ним можно было вести беспроблемно. – Да, – шепотом же отозвался он. – Жаль, что старовата, – вздохнул МакАдамс, глядя на свои недавно прошедшие коррекцию ногти. – Старовата? – глупо переспросил Ричтон. – Ну, да, – равнодушно бросил Эйприл. – Сколько ей? К сороковнику приближается. То есть, около двадцати лет нас с ней точно разделяет. Не хочу разбивать твою мечту, но подумай вот о чем... Она тебе в матери годится, а ты на её формы слюни пускаешь. Сейчас, может, эта разница тебя не особо волнует. А лет через десять? – МакАдамс... – Что? – Ты мерзкий мудак. – Это почему? – Потому что разбиваешь мои мечты. – Я просто реалист, – пожал плечами тот. Замолчал и тут же выдал потрясающую улыбку в тридцать два белоснежных, поняв, что Кларисса подошла к ним совсем близко. С момента пребывания племянника в интернате прошел уже целый месяц, а они так ни разу по душам и не поговорили. Кларисса каждый день обещала себе, что наберется решимости и заговорит с Эйприлом, но проходил один день, наступал другой, а всё так и оставалось на своих местах. Они не разговаривали, не обсуждали какие-то проблемы, вообще ничего вместе не делали. Эйприл так даже и не догадывался, что рассуждает сейчас не о посторонней женщине, а о своей тёте. Наверное, если бы знал, отчаянно, до хрипоты доказывал бы всем, кому потребуется, что тридцать восемь лет – это расцвет молодости женщины, и Кларисса вообще красавица, каких поискать. Понятие двойных стандартов было актуально и здесь. – Добрый день, – произнесла она. – Здравствуйте, – отозвался Эйприл. – Добрый день, мисс Симонс, – почтительно ответил Элвин, вызвав у МакАдамса ещё одну улыбку. Всё-таки голос у парня дрожал, когда он разговаривал с Клариссой. Сам Ричтон этого не замечал, а вот другие, да и сама Кларисса (в первую очередь она) это давно заметили. Но мисс Симонс относилась к влюбленности воспитанника интерната, как к временному помутнению рассудка. В конце концов, в кого ему ещё влюбляться, если ориентация самая что ни на есть гетеросексуальная? В её практике подобное случалось не впервые, потому Кларисса особо не переживала, смотрела на происходящее снисходительно и старалась романов на работе не заводить, понимая, что будущего у подобных отношений нет. Она была здравомыслящей женщиной, а потому смотрела на мир реально, понимая, что допустимо, а что – табу, которое лучше не нарушать. Она позволила себе оступиться лишь однажды... И не сказать, что была рада этому. В тот момент решение казалось самым правильным, сейчас после некоторой переоценки ценностей, директриса приходила к выводу, что могла бы прожить и без этого. Но не жалела ни о чем. Кларисса вообще не имела дурной привычки думать над тем, что прошло. Какой смысл об этом думать, если оно уже осталось во вчерашнем дне? Лучше не совершать ошибок впредь, научившись на собственном опыте. – Эйприл, можно тебя на минутку? – спросила директриса, изрядно удивив обоих воспитанников. Элвин привык к другому обращению с воспитанниками. Кларисса ни у кого не спрашивала разрешения. Если ей нужно было поговорить с кем-то, она приказывала, чтобы к ней пришли. И по голосу становилось понятно, что возражения не принимаются. Сейчас голос звучал необыкновенно мягко и даже как-то нежно. Элвин прищурил глаза и подозрительно покосился в сторону Эйприла. На секунду в голове промелькнула мысль, что МакАдамс директрисе особенно приглянулся, и его она выделяет из общей массы. Но Кларисса смотрела на Эйприла тем взглядом, каким смотрит мать на ребенка, а не женщина на мужчину. Без вожделения, но зато с мягкостью и лаской. Чем Ричтон сам себя и успокоил. – Конечно, мисс Симонс, – растерянно ответил МакАдамс, удивленный подобным обращением не меньше Элвина. – До пятницы я совершенно свободен. – Думаю, так долго твоё внимание я не буду занимать, – улыбнулась женщина. – Идём? – Да, мисс Симонс, – кивнул Эйприл. На некоторое время их с Элвином взгляды пересеклись. Ричтон выглядел хмурым и задумчивым. Словно без слов спрашивал, что же такое случилось, что с Эйприлом так мило разговаривают. Вроде бы должны отчитать за грубость в отношении учительницы, а ничего подобного нет. Обоим на ум снова пришли слова об особом положении. Эйприл не придумал ничего лучше, чем идея о том, что он – внебрачный сын какого-нибудь мафиози, но потом ему самому стало смешно об этом думать, и он даже усмехнулся. Вопросов становилось всё больше, ответов не находилось. А поскольку никто МакАдамсу душу не открывал, он пребывал в полнейшем неведении. И его это не столько печалило, сколько бесило. Он привык разговаривать с теми, кто доносил всё открытым текстом, а не иносказаниями. В общем, ситуация его несколько напрягала. В кабинете Кларисса уже по традиции махнула в сторону кресла, позволив Эйприлу сесть. Устроилась в кресле напротив и посмотрела на воспитанника внимательно, словно ждала, что он первый начнет разговор. Ей же останется только слушать. Но он молчал. Поняв, что Эйприл первым с ней заговаривать не собирается, директриса тяжело вздохнула, сцепила руки в замок, оперлась локтями на стол и спросила миролюбивым тоном: – Эйприл, ты ведь уже целый месяц в интернате? – Да, – осторожно ответил он, не понимая, чего от него хотят. – Не хочешь подвести первые итоги? – Чего именно? – Своего пребывания здесь. – А нужно? – Мне бы хотелось услышать твоё мнение о «Белом олеандре», – кивнула мисс Симонс. – На самом деле, интересно, что ты о нем думаешь. Эйприл, ожидавший чего угодно, но только не такого благосклонного обращения с собой, растерялся окончательно. Он был готов к скандалу, к швырянию предметами (как часто делала директриса прошлого интерната), к оскорблениям и нудным нотациям о том, что старших нужно уважать, но никак не вопросов о его отношении к интернату. А Кларисса тем временем окончательно добила его вполне нормальным при любых других обстоятельствах вопросом, но совершенно удивительным для Эйприла. – Прости, я сразу не догадалась. Быть может, ты хочешь чая? Или кофе? – Ммм, – неопределенно выдал Эйприл. – Давайте кофе, если не жалко. – Нет, не жалко, – ответила директриса. Вновь извинилась перед ним за то, что ей придётся отлучиться на время, и ушла дать распоряжение относительно кофе. На некоторое время МакАдамс остался в кабинете в гордом одиночестве. Его это не расстроило, а даже обрадовало. Появилась возможность подумать о том, что с ним сегодня произошло, и по какой причине здесь все такие добрые, понимающие и толерантные. В прошлом интернате его только за оскорбление могли бы одарить подзатыльником или сразу к директору на экзекуцию потащить, а здесь улыбались, редко повышали голос и вообще были просто милашками, каких поискать. То ли лицемерили по-черному, то ли, на самом деле, любили чужих детей. Когда директриса вернулась, Эйприл перебрал уже сотни вариантов, но ни один из них верным не посчитал, потому вообще от этих размышлений отмахнулся. Перед ним поставили чашку с кофе, и МакАдамс с удивлением понял, что это самый настоящий эспрессо, а не растворимая бурда, которую обычно пили воспитанники. Да и не удивительно... Не может же директриса пить «три в одном», с суррогатными сливками и весьма сомнительным песком, который вроде как кофе. – Спасибо, – пробормотал парень, поднося чашку ко рту. – Не за что, – отозвалась Кларисса, гипнотизируя свой напиток и практически не глядя на племянника. Все же ей было неловко рядом с ним, потому женщина старалась смотреть в глаза обретенному родственнику как можно реже. – Скажите, мисс Симонс... – Да? – А вы со всеми воспитанниками такая добрая? – поинтересовался Эйприл, делая первый глоток обжигающего кофе. – Или у меня в этом интернате, на самом деле, есть какие-то привилегии? – Со всеми, – приукрасила действительность директриса. – А что? – Просто удивительно, – отозвался гот. – Вы хотите знать моё мнение об интернате, приносите мне офигенный кофе, преподаватели мне улыбаются, а не грозятся сломать о мою тупую голову указку. Меня все подбадривают постоянно, как будто я здесь вип-персона, а не среднестатистический воспитанник. В моём прошлом интернате такого не было. Там лишали ужина за провинность, учителя не стеснялись в выражениях, директриса пила чай-кофе в одиночестве, не предлагая напитки своим посетителям, если, конечно, это были не спонсоры. Перед спонсорами-то она стелилась только так. Здесь удивительный интернат, который кажется мне временами даже нереальным. Ах да, мне платят стипендию. Я удивлен. Ведь успехи у меня... В общем, нет у меня успехов. – В тебе видят потенциал, – вставила реплику Кларисса. – И это тоже удивительно. Обычно во мне видели идиота, – хмыкнул МакАдамс. – «Белый олеандр» трудно назвать обычным интернатом... – Я это уже понял. – Тебе здесь нравится? – Да. Но я всё равно удивлен, что попал сюда. – Думаю, однажды ты поймешь, почему всё-таки оказался здесь. – Я не отказался бы услышать это прямо сейчас. – Я уже говорила тебе... – Ну, да, – кивнул Эйприл. – Положительная динамика, тяга к знаниям. И вообще я просто гений, но об этом ещё не догадываюсь. – Не передергивай, пожалуйста, – попросила Кларисса, впервые посмотрев пристально на племянника. Он перехватил этот взгляд, поставил чашку на стол. Тоже оперся локтями на стол и произнес: – Мисс Симонс, а вы знаете, что вы сегодня особенно красивы? Вы вообще-то всегда отпадно выглядите, но сегодня просто блеск. – Это попытка флирта? – Не-а. Банальная любезность, – усмехнулся МакАдамс. – Не знаю, как выглядела моя мать, и, если честно, знать, не хочу. Но в этот момент могу вам честно сказать, что был бы счастлив, если бы у меня была такая мама, как вы. Ну, или, на крайний случай, тётка. Всё же мы с вами внешне не очень похожи, и на роль моей тёти вы подходите больше. Это было бы круто, наверное. Если бы Кларисса вовремя не поставила чашку на стол, сейчас посуда, всенепременно, выскользнула бы у неё из рук и разбилась, а кофе разлился, оставив некрасивые разводы на ковре и осколки на столе. Эйприл, сам того не подозревая, ударил точно в цель, и это было... странно. Клариссе показалось, что она даже дыхание затаила, когда услышала от воспитанника слово «тётя». Ей отчаянно хотелось признаться, но, в то же время она понимала, что реальность от грёз может сильно отличаться. Сейчас Эйприл говорит, что хотел бы видеть её своей тётей, но, не факт, что слова останутся в силе после того, как он узнает об истинном положении вещей. – Без косметики тебе лучше, – мисс Симонс решила перевести разговор в другое русло, чтобы не выдать себя ненароком. – Я знаю, – отозвался МакАдамс. – Тогда зачем красишься? – Привычка. От нее трудно избавиться. – Странная какая-то привычка. – Странная, – согласился воспитанник. – Но это – часть меня. Впрочем, что-то мы съехали с основной темы нашего разговора и начали обсуждать посторонние аспекты жизни. Давайте снова разговаривать об интернате. Что ещё вас интересует? Хотите обсудить мою успеваемость? Отношения с учителями? Быть может, трудности, которые возникают с адаптацией? В принципе, можем, обсудить всё вышеперечисленное. С чего начнем? – С успеваемости. – Это печальная история. – Ничего, я переживу. – Окей. Тогда слушайте.