Белый олеандр. Killing romance

– Если в ближайшем будущем из-под кровати не вылезет ящерица, я буду очень удивлен, – произнес Луис, толкая дверь спальни и заходя внутрь. – Почему она должна оттуда выползти? – поинтересовался Реджинальд. – Потому что мы пылью заросли по уши. Но никто не стремится убирать. – Тебе эта пыль мешает? – Да. – Тогда почему бы тебе не взять швабру и не вымыть полы? – В одиночестве? – Ну, да. – Ещё чего! – фыркнул Элфорд. – Все придерживаются точно такого же мнения, – отозвался Олдред. – Дурацкая идея с разделением комнаты, дурацкие правила, дурацкий Эйприл! – на одном дыхании выпалил Луис. – Какого хрена им с Лайонелом вообще понадобилось делить комнату? – Столкнулись день и ночь, – хмыкнул Реджинальд. – Это неизбежно. – А чего улыбка от уха до уха? – Мне интересно наблюдать за их противостоянием. – И в мечтах рисовать картинки того, что они из-за тебя сцепились, – усмехнулся Элфорд. – Когда обоим на тебя, если честно, наплевать. Олдред сник, и Луис понял, что своим заявлением попал точно в цель, хотя изначально, произнося это, немного сомневался в правильности своих умозаключений. Зря, потому как всё, на самом деле, было очевидно. Реджинальд своим правилам не изменял. Он, по-прежнему, пребывал в уверенности, что к нему поклонники должны по первому требованию в ноги кидаться. И даже предугадывать его желания, то есть появляться рядом ещё до того, как он произнесет желание вслух. Только подумает, а всё уже исполнилось. Правда жизни от придуманного мира кардинально отличалась, потому что здесь никто к нему не бросался, внимание не выпрашивал и вообще особого восторга не выражал. Хотя... Выражали, конечно, но совсем не те, кого хотелось видеть поблизости. Долгое время Лайонел Астон оставался для Реджинальда в неоспоримых фаворитах. Он был хорош по всем параметрам, и, в общем-то, хоть Олдред в этом никому и не признавался, ему было лестно, что «принцесса» с ним особо не манерничал, не пытался сколотить себе цену до небес, а вел себя вполне благосклонно. Реджинальд был уверен в том, что с этим парнем придется мучиться, причем довольно долго, но нет, с ним оказалось достаточно интересно. И, если бы не появился Эйприл, Олдред продолжал бы таскаться с Лайонелом. Да и теперь он иногда жалел о том, что так опрометчиво отказался от «принцессы», потому как Эйприл продолжал настаивать на своей исключительно гетеросексуальной ориентации, которая у него в крови, в мозгах и вообще в каждой клеточке тела. Впрочем, в этом уже и не возникало сомнений, потому как во время поездки в город Реджинальд был свидетелем того, как МакАдамс флиртовал с продавщицей в одном из магазинов. Причем делал это не для галочки, а с истинным удовольствием. Продавщица от Эйприла не шарахалась, к тому же, оделся он ради такого случая вполне прилично, и вместо юбки на нем были джинсы. МакАдамс даже умудрился у девчонки на губах поцелуй запечатлеть и не получить за свою выходку по шее. Позже, правда, выяснилось, что девушка его давняя знакомая, и они почти что брат с сестрой, если, конечно, между родственниками допустимы поцелуи взасос. Эйприл к ней заскакивал просто так, чтобы поболтать, рассказал о переменах в жизни, о переводе в «Олеандр», чем несказанно знакомую удивил. – А что с Мэй? – поинтересовалась девушка. – А Мэй – сучка, – хохотнул Эйприл. – Но? – Но я всё равно её добьюсь. – Как? Вы же теперь в разных интернатах. – Это не проблема. Я её из-под земли достану, – с уверенностью произнес МакАдамс, и почему-то вопросов у Реджинальда в тот момент больше не осталось. Теперь у Олдреда появилось новое желание. Узнать, как же выглядит таинственная Мэй Сандерс, сумевшая приковать к своей персоне внимание Эйприла. Один раз Реджинальд даже попытался завести разговор с МакАдамсом на тему того, какой должна быть самая красивая девушка на свете. Эйприл посмотрел на собеседника с недоумением и спросил, нафига, собственно, жевать кактус и спрашивать о том, что неинтересно и даже противно. Реджинальд любил парней. Пусть женоподобных, пусть в юбках, но всё-таки парней, и Эйприл сомневался, что собеседнику, действительно, интересно узнать о том, как и чем могут привлечь девушки. Разговор снова не удался. С Эйприлом вообще трудно было найти общий язык. И это бесило несказанно. МакАдамс рвал шаблон, придуманный Реджинальдом. – Ну, может, и так, – согласился Олдред, посмотрев на собеседника с крайним неудовольствием. Признавать чужую правоту оказалось довольно сложно. – Да не может, а так и есть, – продолжал бить по больному Луис. – Что сделать, чтобы ты заткнулся? – Правда глаза колет? – Слушай, Элфорд, тебе что извращенное удовольствие подобные разговоры доставляют? – Почему извращенное? Обыкновенное удовольствие. – Не понимаю... – Чего именно? – Какой в этом кайф? – Чужие обломы – это всегда весело. Поэтому ролики, где человек на банановой кожуре поскользнулся и упал, набирают на Ютьюбе сотни тысяч просмотров. Ты, конечно, на кожуре не поскользнулся, но со своей любвеобильностью обломался. Бросил одного, второй продинамил тебя. Получился круговорот несправедливости в природе. Ты ведь изначально рассчитывал на другой результат. – И с чего это ты суешь нос в чужую личную жизнь? – А что такого? – Что, Милтон продолжает динамить тебя? – Мы с ним вроде и не встречались. – Почему? – Не хочу. – Или он не хочет? – У нас это взаимно. – Тебе тоже новенький понравился? – Нет. Только его описание. Внешний вид оттолкнул. – Да ладно? Он же офигенный. – Он на акулу похож. – А сам ты, типа красавец? – А мы сейчас не меня обсуждаем. – Ну, признайся. Милтон получил отставку после появления МакАдамса? – Нет. – Не верю. – Да иди ты. – Ранимая натура, – закатил глаза Реджинальд. – Тебя тоже не оценили, ты решил встать в позу и сказать: «не очень-то и хотелось». – Мне, действительно, не очень-то и хотелось. – Ага, верю. – Да иди ты. – Вы повторяетесь, милорд. – Убирать в комнате кто будет?! – вернулся к изначальной проблеме Луис. Реджинальд тут же потерял весь азарт, проснувшийся совсем недавно, и принялся с преувеличенным интересом разглядывать пространство вокруг себя. Как будто искал, чем можно себя занять, сказав, что дело не терпит отлагательств. А вот уборка вполне может подождать. – Кому грязь мешает, тот пусть и убирает, – ответил, поняв, что занятость изобразить не получится. – Она всем мешает. – Мне – нет. – А вроде такой эстет... – Меня интересует лишь человеческая красота. Всё остальное – мимо кассы. Луис собирался в очередной раз возмутиться, но тут открылась дверь, и на пороге появился Эйприл. Он снова был в своих джинсах, вполне себе нормальных, черной футболке без рисунка и зеленой толстовке с оранжевой окантовкой. МакАдамс прижимал ладонь к носу, а сквозь пальцы сочилась кровь. Обычная бледность сейчас стала ещё заметнее, чем прежде, и кожа казалась едва ли не алебастровой. Эйприл прошел в комнату и рухнул на кровать Элвина, не доходя до своей. Он безразлично пялился в потолок и думал о том, что, скорее всего, изгадил постельное бельё соседу. Потому придется стирать. А как ему стирать, если у него голова кругом пошла? Спорщики, заметив его, замолчали. Несколько секунд смотрели на соседа, а потом, не сговариваясь, поднялись со своих мест и подошли поближе, чтобы рассмотреть Эйприла лучше. – Что с тобой? – осторожно поинтересовался Элфорд. МакАдамс приоткрыл один глаз, посмотрел на наблюдателей и убрал, наконец, ладонь от лица. – Мне так хреново, – произнес убитым тоном. – Это просто блядство какое-то. Блядский пиздец. Такое чувство, что я сейчас сдохну. – Ты, наконец, довыкаблучивался, и тебе врезали за твой острый язык? – почти радостно спросил Реджинальд, всё ещё вспоминавший свой полет к стеллажам, с некой долей злости. Это было достаточно унизительно для него. Он мог подумать, что так способен поступить кто угодно, но только не Эйприл. В Эйприле ему мерещились иные качества. И среди этих качеств дерзости и умения применять физическую силу никак не просматривалось. – Если бы мне врезали, я бы врезал в обратную, – прошипел МакАдамс, присаживаясь на кровати. – Ну, какого хера вы стоите, как истуканы? Дайте мне платок, бинт, вату... Да что-нибудь дайте уже! А то я от запаха своей крови блевану. – Только этого нам для полного счастья и не хватало. Мало нам пыли и грязи, надо ещё и блевануть посреди комнаты, – проворчал Элфорд. – Для полноты картины. – Для умирающего ты слишком активно используешь мат. Те, кто собирается отойти в мир иной, обычно ведут себя скромнее и сдержаннее, вспоминая все свои земные грехи, – заметил Олдред. – Когда, действительно, соберусь на тот свет, я вспомню твой совет, Реджи. – И всё же, кому помешал твой милый носик? – Милый? – сдавленно хихикнул Луис. – Милый? Носик? – Носик? – прищурился Эйприл. – Ну, охренеть вообще. Так меня никто не оскорблял. – Я, действительно, считаю его милым, – улыбнулся Олдред. – Держи, – Луис кинул Эйприлу упаковку бинтов. – Спасибо, – проявил вежливость МакАдамс, отрывая кусок и стирая с ладони и с лица кровавые потёки. Посмотрел на Реджинальда и произнес: – А я вот считаю тебя дебилом. Красавчик это заявление проигнорировал. Решил сделать вид, что оскорбления не заметил и вообще любое слово из уст Эйприла для него, как комплимент. Даже, если это слово насквозь пропитано ядом. И, если бы слова можно было преобразовывать в предметы, Эйприл давно обстрелял бы собеседника отравленными стрелами. – Носик, – в очередной раз фыркнул Элфорд. – Да у него такой нос, что им можно тоннели в горах выбивать. – И, по-моему, это совсем неплохо, – усмехнулся Эйприл. – Да? – Да. – А почему? – Потому что у девчонок есть какая-то дурацкая примета относительно соотношения размеров носа и члена, – пояснил МакАдамс. – Хотя, у них на этот счёт, множество тупых примет, не имеющих ничего общего с реальной действительностью. – Ты проверял? – тут же включился в разговор Реджинальд. – Нет. – Неужели не заинтересовался? – Слушай, какая тебе разница? – Мне интересно. – Вот уж кого мои размеры точно не должны волновать, так это тебя, – заметил Эйприл. – Тебя они вот вообще никаким боком не касаются. – Комплексы? Эйприл вскинул бровь, но ничего не ответил. Комплексов насчет размеров у него не были. Были иные, имеющие, тем не менее, самое прямое отношение и к вопросу размеров. МакАдамс был девственником. Совсем-совсем девственником, даже ни разу не пробовавшим заниматься сексом. Потому, когда разговор заходил о сексе, то он слегка тушевался, хотя старался смятения своего не показывать. Радовало лишь то, что, нервничая, он не краснел и не бледнел, как Элвин, а потому мог и дальше, сколько угодно трепаться на тему того, как его любили, обожали девушки и какой он вообще крутой. На самом деле, все его истории были плодом воображения, а в реальности была только недостижимая Мэй Сандерс, которой он никогда себя и не предлагал. Она его ненавидела. Он делал вид, что отвечает взаимностью. Какой секс может быть у врагов? Правильно, никакого. – Не комплексы. – А что тогда? – Ничего. Не считаю нужным – обсуждать подобные вещи с недоразвитыми одноклеточными. – Да почему? – В тебе комплексы взращивать не хочу, – огрызнулся Эйприл и снова откинулся на подушки, натягивая кепку прямо на лоб, чтобы никто не пялился ему в лицо. Впрочем, Олдреда это равнодушие и уход от темы не остановили. Наоборот раззадорили. Нет, он смирился, конечно, с тем, что готенок от женщин кайфует и на фотки обнаженных баб задрачивает, но не мог отказать себе в удовольствии поотираться рядом, прикоснуться невзначай, а потом сделать вид, что просто мимо проходил и вообще не при делах. Вероятность того, что рано или поздно МакАдамс поменяет свои взгляды, была ничтожно мала, точнее, её совсем не было, но Реджинальду всё равно нравилось смотреть на то, как гот бесится. Это было... забавно. Он вообще считал, что человек неотрывно может смотреть на три вещи: огонь, воду и бешенство другого хомо сапиенса. Чистые эмоции. Чистое бешенство. Чистый экстаз. Реджинальд присел на край кровати. МакАдамс, почувствовав, как постель под чужим весом прогибается, напрягся, но вида не подал. У него сейчас не то состояние было, чтобы резкие движения совершать. Он решил, что будет лежать до последнего, если уж кто-то (впрочем, и так понятно, кто) начнет распускать руки и снова петь о том, как им будет хорошо вместе, Эйприл со своего импровизированного одра поднимется. Тогда Олдред получит свою заслуженную порцию затрещин и пожалеет о том, что его интеллект не распространяется на понимание отказов. Реджинальд как раз этим заниматься и собирался. Распусканием рук. Лишь пару минут он сидел спокойно, а потом протянул руку и прикоснулся к ноге Эйприла. Тот отреагировал: замер, напрягся. А в следующую минуту извернулся и со всей дури врезал носком своего кеда по спине любвеобильного красавчика. Тот, явно настроенный на романтичный лад и, наверное, успевший навоображать, как МакАдамс из злобной фурии в послушную кошечку превратился, такого не ожидал, потому свалился на пол, приложившись ещё и коленями. – Не трогай меня, огрызок, – прошипел Эйприл. – Ты совсем рехнулся?! – возмутился Олдред. Луис многозначительно хмыкнул. Когда-то, ещё в самом начале, как только МакАдамс появился на территории интерната, он пытался сделать нечто подобное, и тоже получил от Эйприла по первое число. Больше не рисковал, потому как здоровье было дороже сомнительной перспективы отношений. Да и нужны ли ему такие отношения, какие могут быть с этой сумасшедшей «бабой в черном»? Хотя, сейчас Эйприл меньше всего на бабу походил. Даже кольца и волосы длиннющие на мысль о слабом поле не наталкивали. – Мудло. – Дебил. – Одноклеточное! – Пидовка! – Педик, – хмыкнул Эйприл. – Дальше-то что? – Какого хрена ты из себя девку корчишь? – взвился Реджинальд. – Не хочешь, чтобы на тебя внимание обращали, не таскай юбки, рожу не крась и побрякушки свои тупые сними. – А ещё побрейся налысо, спили под корень ногти, стань обычным, ничем не примечательным одноклеточным? И это ради того, чтобы твою голову странные фантазии не посещали? Да не пошел бы ты лесом? К тому же, сейчас я в джинсах. В нормальных джинсах. И мне хреново! Можно оставить в покое человека, которому хреново?! Эйприл вскочил на ноги, явно приготовившись к драке, но носом снова пошла кровь, перед глазами потемнело, а мир сузился до размера звездочек, которые сейчас мелькали перед глазами. МакАдамс, снова зажал нос ладонью и рухнул обратно на кровать. В тот же самый момент дверь в комнату распахнулась, и появилось ещё трое обитателей комнаты. Элвин, заметив гота, лежавшего на кровати пластом, сначала хотел возмутиться, но потом заметил кровь, и все вопросы сами собой отпали. Ничего не нужно было уточнять, ничего не нужно было спрашивать. Чарли такое явление, как умирающий лебедь в лице Эйприла, решил проигнорировать, а вот Лайонел замер на месте, как раз там, где проходила граница двух «королевств». Удивленно посмотрел сначала на гота, потом на Реджинальда. И пришел к выводу, что эти двое снова сцепились. Олдред не выдержал и въебал со всей дури наглому новичку. Оттого-то Эйприл сейчас и истекал кровью. – Знаешь, глядя на тебя, всегда мечтал это сказать, – ехидно улыбнулся Лайонел. – К кому ты обращаешься? – прохрипел Эйприл, вновь потянувшись к бинту и пытаясь оторвать от него кусок. – К тебе. – И что же ты хотел донести до моего сведения? Астон улыбнулся ещё более омерзительно, чем раньше. Подошел к своей тумбочке, взял упаковку ватных дисков и, остановившись у границы разделения комнаты, бросил их Эйприлу. Тот посмотрел на это подношение, как на дохлого таракана, плавающего кверху брюхом в тарелке с супом. Тараканы сами по себе были мерзкими, а дохлые почему-то казались в два раза отвратительнее. Почему так, МакАдамс не знал. Просто подсознательно пришел к подобному выводу. – Какая пламенная речь, – заметил он по-прежнему, хриплым голосом. Лайонел ухмыльнулся так, что, казалось, ещё немного, и рот его разорвется, настолько ненатуральной была улыбка. Оскал, если говорить откровенно. Их взгляды встретились, и Астон, наконец, произнес то, что так и рвалось с языка: – Сука, заткни течь. Эйприлу сначала показалось, что он ослышался, но гнетущая тишина, воцарившаяся в комнате, без слов говорила, что всё-таки, это было произнесено вслух. – Наверное, будь мне немного лучше, я бы ответил: «Сука, копай себе могилу», – улыбнулся МакАдамс. – Но сейчас мне очень-очень... Ну, просто безумно плохо, потому я ограничусь заявлением о том, что у тебя, ублюдка, отменный литературный вкус. Жаль, что я не Кэрри, и не могу обрушить тебе на голову внушительный кусок потолка. – Ты тоже читаешь Кинга? – неожиданно вежливо спросил Лайонел. – Тоже? – хмыкнул Эйприл. – А что я не так спросил? – Просто твой внешний вид наталкивает на мысли о том, что твой верный спутник – журнал «Барби-принцесса», но никак не качественные триллеры. На крайняк, «Космополитен». Или что там бабы читают? – Понятия не имею, – пожал плечами Лайонел, потеряв интерес к готу. – Кто тебя так приложил? – тем временем, подключился к разговору Чарли. Эйприл скрипнул зубами. – Реджинальд, наверное, – хмыкнул Астон, берясь за расческу и пытаясь привести в порядок свои кудряшки. – Если бы это сделал Реджинальд, вы бы сейчас все поголовно, даже ты, принцесса, облачились в черное. И пошли провожать товарища в последний путь, – выдохнул МакАдамс, доставая из упаковки несколько ватных дисков. – Тогда кто? – прищурился Милтон. – Кто ещё кого приложил, – не упустил возможности снова вывести одноклассника из состояния равновесия Луис. Реджинальд посмотрел на него ненавидящим взглядом. Но ничего говорить не стал, чтобы своё шаткое положение не усугубить. Над ним и так ржали, как кони, все, кому не лень, когда он выбирался из-под книжных завалов в библиотеке, а если новость о том, что Эйприл его и сейчас приложил, по интернату разлетится, то от репутации крутого мальчика-красавчика вообще ничего не останется. Реджинальд к этому образу очень долго шел, практически жизнь на него положил, пережив брекеты в раннем возрасте, чтобы улыбка обворожительной была, а не отталкивающим частоколом, пережив комплексы на тему неудачного цвета волос и не самого прекрасного на свете телосложения, которое им тщательно корректировалось. Из-за того, что он вообще интернатский, а потому одежда у него чистенькая, миленькая, но такая же в точности, как у всех. После перехода в «Олеандр» Олдред начал уделять своей внешности в два раза больше внимания, преобразился и стал практически картинкой. Самовлюбленной, глянцевой картинкой с раздутым самомнением и почти полным отсутствием мозга. Позабыв о том, что мужчинам как раз мозг необходим. Внешность не так уж и важна, влюбиться можно в кого угодно, но только не в идиота, с гордым видом толкающим тупые речи, лишенные даже капли здравого смысла. Нет, совсем тупым парень, конечно, не был, иначе бы долго в стенах данного интерната не продержался, но, тем не менее, в жизни ориентировался достаточно плохо, совершая больше ошибок, чем верных шагов на пути к успеху. Виной тому была излишняя зацикленность на себе, любимом. И полное отсутствие такого понятия, как бережное отношение к тем, что рядом. Реджинальд мог быть романтиком, мог говорить сладкие, соблазнительные речи, от которых уши в трубочку сворачиваются у тех, кто не влюблен. Он мог признаваться в любви, он мог ухаживать, говорить пошлые комплименты... Да что угодно мог делать, чтобы завоевать расположение объекта своей страсти. И в какой-то мере, на самом деле, был моральным мазохистом, что в экстаз приходит от одной только мысли, что об него будут вытирать ноги и унижать. Но... наедине, а не при всех. Эйприл же его, не переставая, унижал на людях, причем делал это осознанно. Понимая, что это для Олдреда самое мерзкое, что может случиться. Он слишком дорожил своей репутацией сладкого красавчика, фактически трясся над нею. Он хотел быть востребованным и желанным, а не посмешищем. Рядом с Лайонелом у него это отлично получалось. Рядом с Эйприлом всё летело в пропасть. В общем, парень в очередной раз пожалел о том, что польстился на яркую (хотя, скорее, мрачную) упаковку, не узнав предварительно, что внутри. Как будто пришел в ресторан, где вечная темнота, а приносят еду на свой вкус, и посетитель понятия не имеет о том, что ему предложили поесть в этот раз. Вроде бы и привлекательно, но настораживает. Тем более, игра не стоила свеч. МакАдамс продолжал бравировать тем, что девушки – его всё. Точнее, он не бравировал вовсе, но Олдред всё равно бесился. Внешний вид Эйприла вызывал у него взрыв мозга, острый приступ спермотоксикоза и вообще всего, что можно вызвать. Мерзкая улыбка, которая могла означать только, что сейчас гот скажет гадость (и, чем шире была улыбка, тем больше гадостей изо рта вылетало), убивала на корню все желания. Даже жить. Особенно – жить на одной территории с этим отвратным субъектом. МакАдамс вообще не загонялся и делал то, что хотел. Хотел он собственной выгоды, а выгода заключалась в спокойствии. В любом случае, ничего Реджинальду не светило. И его это бесило. А ещё бесил Лайонел, который не стал врачевать не разбитое, но треснувшее сердце и вообще сделал вид, что никогда Олдреда не знал и впредь знакомство сводить не собирается. Если бы он плакал и пытался продемонстрировать обиду, если бы он наоборот задирал нос и говорил, что этого человека знать не знает, Реджинальд чувствовал бы себя победителем. От того, что смог так сильно Лайонела зацепить и вывести на эмоции. Но нет же... Астон был равнодушен, отстранен, по большей части. Не только с Олдредом. Он, в принципе, со всеми так разговаривал, немного снисходительно. И улыбался всем одинаково, приторно слащаво, как будто он – Рапунцель, сидящая в своей башне много-много лет и, наконец, встретившая принца, который её спасет. Боится, что принц сбежит, вот и растягивает пасть так, что, кажется, туда яблоко целиком запихнуть можно. Это было какое-то, на редкость, удивительное чувство. Лайонел ему нравился раньше. Продолжал нравиться сейчас. Но бесил, дрянь такая, нереально. Именно своей королевской непоколебимостью. У Астона не было королевской крови, но были замашки привилегированной особы. Реджинальд злился. Правда, не знал, на кого больше. То ли на саму добродетель – Лайонела, с его всепрощением и равнодушием, а главное – неумением затаить обиду, то ли на отвратного МакАдамса, который вспышки гнева только так провоцировал и бесил настолько, насколько вообще возможно бесить. – И кто кого? – полюбопытствовал Милтон, покосившись в сторону Эйприла и Реджинальда, скрипевшего зубами. Элвин присел на кровать рядом с Эйприлом, свернувшим ватные диски в трубочку и засунувшим их в нос. С тоской посмотрел на перепачканное кровью одеяло, но тут же заткнул внутренний голос, оравший о том, покрывало придется стирать. Самому. Эйприл, конечно, торжественно пообещает, что устроит стирку, но, на самом деле, дальше обещания не пойдёт. – Пойдёшь в душ, узнаешь, – ответил умирающий. Поскольку в носу у него была вата, голос прозвучал немного иначе, чем прежде. Достаточно комично, гундосо. Как будто у Эйприла гайморит. – Это как? – У кого на спине синяк увидишь, того и приложили. – Зато тебе нос разбили, – радостно заявил Чарли. – Мороженое, ты дебил, – преувеличенно весело заметил МакАдамс. – Может, тебе к медсестре сходить? – заботливо спросил Элвин. – Не надо. Всё нормально, – отозвался Эйприл. – Извини, что испачкал кровать. И вообще, как-то мне сегодня хреново. Может, к вечеру станет легче, и тогда я перемещусь на своё место. А пока – извини. Займу твоё. Ты можешь обосноваться на моей кровати. – Хорошо, – кивнул Ричтон, поднимаясь со своего места и направляясь к постели, которую обычно занимал МакАдамс. – Но вещи мои не трогать! – напомнил готенок, ради такого случая даже на локтях приподнявшийся. – Да не трону я. Зачем мне? – усмехнулся староста. – Я на всякий случай напоминаю, – отозвался Эйприл и тут же недовольно посмотрел на Чарльза. – Что? – спросил грубовато, но, всё ещё продолжая гнусавить. – Что именно, что? – растерялся тот. – Что надо от меня? – Ничего. – Ну, вот и славно. – И всё-таки, кто тебя так? – Да не разбивали мне нос! – Что тогда? – Давление просто, – прошипел МакАдамс. – Просто давление, ничего больше. И хватит уже радоваться тому, что кто-то прилепил мне по физиономии. Да, принцесса, не надо так радостно хихикать в своем королевстве дохнущего гламура. Никто меня не бил, увы и ах. Мне просто садануло в голову. Но ничего, уже завтра я буду весел, бодр, здоров и... – И? – поторопил его Луис. – И организую генеральную уборку. – Уборку? – в разнобой спросили все. – Именно, – отозвался Эйприл. – Мне надоело жить в этом свинарнике. Мы долго и упорно разводили срач, пора с ним покончить... – Но..., – робко начал Реджинальд, собиравшийся напомнить о разделении комнаты. – Все организационные вопросы решим завтра, – свернул разговор гот. – Всё завтра. А сейчас отвалите от меня все. Он засунул голову под подушку, давая понять, что сегодня от него никто ничего не добьётся.