Белый олеандр. Killing romance

Реджинальд сидел на сложенном вчетверо пледе, пил кофе и заедал его рогаликом, издалека наблюдая за тем, как его соседи по комнате рьяно изображают акул большого бизнеса, старательно вызывая жалость у всех автомобилистов, проезжавших мимо интерната. Вообще-то изначально идея Эйприла была не так плоха. Расположение интерната способствовало притоку клиентов к автомойке, потому как проблема эта стояла достаточно остро. Все знали, что интернат отделен от внешнего мира достаточно высоким забором. Но далеко не все были осведомлены о том, что ограждение это есть лишь с одной стороны, с другой оно отсутствуют. Лес, кладбище – вот и всё ограждение. Сразу за кладбищем проходила дорога, но от дороги там было одно название. Естественно, после такой дороги машина была ни на что не похожа, и хотелось поскорее её вымыть, чтобы вернуть презентабельный вид. МакАдамс как раз на это ставку и сделал. Нигде поблизости моек не было, то есть, конкуренции, в принципе, не существовало. Эйприл вообще удивительно удачлив оказался в бизнесе. Кто его знает, почему, этому придурку так везло, но... везло. На самом деле. Реджинальд тихо посмеивался, предрекая крах предприятия, спустя три, максимум, четыре дня после начала работы. Его соседи по комнате работали уже неделю, а по вечерам мерзкий МакАдамс подводил итоги и делил заработанные деньги на пятерых. Странно, но даже сжульничать не пытался, большую часть заработков себе не забирал, несмотря на то, что идея принадлежала ему, и можно было вновь начать качать права на тему: «гениальнейший мозг столетия, потому все сливки мне». Окажись Олдред на его месте, наверняка, попытался бы смухлевать. Правда, по большей части, Эйприл за идею себе деньги и забирал. Он редко выходил мыть машины, заявляя, что они – серьезное предприятие. А в каком серьезном предприятии начальство выходит на работу с рядовыми работниками? Нет, он будет думать над организацией работы и о возможном расширении бизнеса. Что под этим расширением подразумевалось, никто пока не догадывался. Но смотрели на МакАдамса с опасением, понимая, что, скорее всего, идея снова окажется безумной. Впрочем, сотрудники импровизированной автомойки, были вполне довольны жизнью и дополнительными заработками, потому готовы были поддержать любое безумство. Эйприл думал... Много. Подозрительно косился в сторону Милтона и Астона, хмыкал многозначительно и снова уходил в свой, так называемый кабинет. Конечно, никакого кабинета у него не было, только одна кровать в общей спальне. Собственно, спальню МакАдамс гордо кабинетом и именовал. На время позабыл о своих юбках и сапогах, начал таскать обычные джинсы, свитер и форменный пиджак. Волосы, правда, оставались прежней длины. Стричься Эйприл не собирался, седую прядь убирать тоже желанием не горел. Сережки и украшения не снимал, ногти не спиливал. В общем, его внешний облик стал нормальным лишь на половину, но от этого легче не стало. Реджинальд хмуро думал о том, что такой готенок его ещё сильнее привлекает. Эйприла не привлекало ничто и никто, кроме денег и огромного белого медведя с черным носом. Этого медведя МакАдамс притащил из города и теперь редко с ним расставался. Об игрушках на кровати Лайонела больше ничего не говорил, зато каждый вечер с любовью во взоре полировал нос медведю и говорил, что поотрывает руки всем, кто прикоснется к его талисману. Олдред вспомнил, как гот любовно прижимал к себе медведя в автобусе и вздохнул. Так и хотелось взять ножницы, да распотрошить игрушку. В качестве мести за то, что ей столько внимания уделяется. Реджинальд пытался держать себя в руках. И отчаянно маялся от безделья. У всех появился смысл жизни, а у него – очередной повод для зависти. В любом случае, настроение было гадким, и Олдред ненавидел весь мир. Мир на его ненависть никакого внимания не обращал, чем ещё сильнее задевал красавчика. Вот и сейчас Реджинальд пил кофе, а думал о чужих деньгах. Есть ли они? И сколько? Финансистом у Эйприла был, что неудивительно, Элвин. Впрочем, финансист тоже мыл машины, а ещё говорил девушкам, сидевшим за рулем, комплименты и раздаривал цветы из сада, расположившегося на территории интерната. В отличие от выпускников прошлого года, Элвин цветы не воровал, а предложил мужчине за них заплатить. Символическую сумму, конечно. Садовник согласился. И теперь не крыл никого матом, а был счастлив и доволен. Девушки, получившие цветы, тоже были довольны. Всё-таки Ричтон виртуозно заговаривал им зубы. Его прошлое ловеласа делало своё дело. Парень умело пудрил мозги гостьям автомойки, они были от него без ума. От Эйприла, впрочем, тоже, несмотря на то, что он образцом мужественности не был. – Скучаешь? – раздался голос за спиной у Реджинальда. Он обернуться не успел, как рядом с ним, с обеих сторон присели Чарли и Луис. Милтон стянул с волос бейсболку и поправил свою розовую прядь, которая и сейчас продолжала его бесить тем, что лезла в рот. Луис свою бейсболку не снял, зато отхватил от рогалика Реджинальда приличный кусок и принялся жевать. Бейсболки были чем-то, вроде отличительного знака. Вообще-то на них была эмблема интерната, но Эйприл не стал заморачиваться и сказал, что автомойка тоже будет носить это название. А раз у нее есть название, то и что-то вроде униформы должно быть. Поскольку униформы не было, парень решил, что его подчиненные будут носить одинаковые бейсболки. Олдред нахмурился и косо посмотрел в сторону Элфорда. – Эй, – позвал недовольным тоном. – Что? – удивился Луис. – Это был мой рогалик. – В большой семье клювом не щелкают. – Но... – Я устал и хочу есть, – просветил одноклассника Элфорд. – А пойти и взять себе никак? – У нас короткий перерыв, – пояснил Чарли. – Перерыв? – Ну, да. Сейчас Лайонел и Элвин делом заняты. Мы отдыхаем. – Можно подумать, работы у вас – завались, – желчно выдал Реджинальд, запихнув в рот остаток рогалика и заливая его кофе. – Достаточно, – пожал плечами Милтон. Над всеми троими повисло гнетущее молчание. Олдред снова подумал о том, что он – идиот, раз отказался от выгодного мероприятия, потом о том, что ни за что не пойдет унижаться перед мерзким готом, а потому дополнительные деньги ему не светят. Это угнетало и заставляло ненавидеть окружающих в разы сильнее. Мысли его соседей в этот момент было несколько иными. Луис думал, прежде всего, о том, что сегодня им особенно везет, и потому выручка будет больше. Разумеется, его это не могло не радовать. В заботах он почти не думал ни о каких отношениях, и потребность в любви отпала сама собой. То есть, она, конечно, осталась, но была не такой острой, как прежде. Луис думал ещё и о том, что следовало раньше найти себе хобби, а не таскаться за Милтоном. Если бы в жизни было увлечение, он всё свободное время этому увлечению и уделял бы. Вот, например, сейчас, он занят работой на импровизированной автомойке, и ему хорошо. И мир во всём мире. У Чарли хобби было. То самое, с применением лезвий. Вот как раз о нем парню и пришлось на время позабыть. Он уже неделю к лезвиям не прикасался. Смотрел на них, да тут же откладывал в сторону. Бинты пришлось снять. Они мешали нормально машины мыть, а деньги... В жизни Чарли они никогда не были лишними. Поступиться принципами ради заветных бумажек он, конечно, не смог бы, а вот от своей вредной привычки на время отказаться получилось. Ведь, на самом деле, его пристрастие и мазохизмом в чистом виде нельзя было назвать. Просто... способ чувствовать себя живым и настоящим. Сейчас он себя таким чувствовал, потому что был кому-то нужен. Пусть даже это было больше деловой заинтересованностью, но Чарли всё равно радовался. Правда, в отличие от Луиса, он никак не мог избавиться от мыслей о любви. Ему хотелось любви. Наплевать, какой она будет. Большой и чистой или маленькой и грязной... Главное, чтобы была, а он сможет разобраться в том, что ему, на самом деле, милее. Только почему-то любовь обходила его стороной. Человек, который нравился ему, совершенно не обращал на него внимания и обращать не собирался, потому как... Потому как ему вообще на всё было наплевать. И сейчас, глядя на это озлобленное лицо, Чарли не придумал ничего лучше, чем тяжело вздохнуть. Любовь – штука странная. Интересная, занятная, приятная, но всё-таки странная. Почему-то не умеет она обходиться без сложностей, всегда нужно вставлять палки в колеса, чтобы наблюдать за тем, как мучаются жертвы, подхватившие этот вирус. Иногда Чарли задумывался, как может выглядеть любовь. И неизменно представлял себе девушку с огненными волосами, обязательно в красном одеянии, восседающую на троне с колодой карт в руках. Причем карты у нее своеобразные. На них нет рисунка до тех пор, пока не вытащишь одну из колоды. Вот, когда они извлекаются на свет, появляется изображение. Потом девушка вытаскивает вторую карту, и... один человек влюбляется в другого, а уж что выйдет из этого чувства, не знает никто. Даже сама красноволосая девушка. В любом случае, ей нравится наблюдать за тем, что происходит. Его карта была вытащена одновременно с картой Реджинальда, и... ничего не вышло. Во всяком случае, Чарли точно знал, что ничего у него не получится. О каких отношениях можно рассуждать, если он даже смелости в себе не находит – признаться в чувствах к первому красавчику их класса? Да и выпуска вообще. В принципе, это утверждение вполне можно было поставить под сомнение. Стандарты красоты разные у всех людей. Кто-то мог сказать, что самый красивый в этом выпуске Лайонел, но у него была какая-то девичья красота. В момент, когда у него были кудряшки, он наводил на мысли о героинях романтических фильмов. Когда прямые, почему-то – на мысли о роковых красотках, идеальных и знающих себе цену. У Лайонела были пухлые губы и очень красивые глаза. Эйприл привлекал, наверняка, таких же фриков, как он сам. А, может, не только таких. Неделя работы показала, что девушки на внешность МакАдамса ведутся. Когда он без макияжа, то вполне неплохо смотрится, хотя, рот, конечно, огромный, да и нос, как ледоруб. Не кривой, но вперед достаточно выдающийся, а ещё с горбинкой. Луис тоже притягивал к себе внимание странных личностей, немного не от мира сего, как и он сам. Элвин дам постарше, да и сверстниц, в принципе, тоже. Чарли прекрасно знал, что на их старосту девушки ведутся только так. Особенно, интеллектуалки, которые ставят превыше всего ум и начитанность, но... одновременно с этим грезят о дерзких мальчиках, которые лишь носят маску ботаников, на деле оказываясь совсем другими. Это только с Клариссой Ричтон вел себя странно, запинаясь и краснея. С другими он был самим собой. Реджинальд... У него была мужская красота. Как раз слащавая, не такая, как у Элвина. Но всё же намного мужественнее, нежели у того же Лайонела. Милтон никогда особого трепета перед подобными типажами не испытывал. Ему как раз больше импонировал типаж того же Луиса или, что немного странно, Лайонела. Однако, Милтона угораздило влюбиться ни в одного из них, а в самовлюбленного Реджинальда, который не мог цены себе сложить и считал, что вообще-то бесценен. Каким Чарли считал себя? Да никаким. Честно. Откровенно. Без преувеличения. Он, на самом деле, считал, что ничего особенного собой не представляет. Наверное, потому-то ему доставляла наслаждение кратковременная боль. Его действия с лезвием было хоть чем-то, что отличало его от окружающих, раз уж внешность подкачала, и ничего особо выдающегося в ней нет. На самом деле, Милтон себя недооценивал. Было у него всё, в том числе и внешняя привлекательность. Просто комплексов, метаний и страхов было больше. Неуверенность в себе напоминала о своём существовании постоянно, вот Чарли и парился. Он много размышлял на тему того, как можно эти сомнения побороть, но никакие умные мысли его голову не посещали. Каждый раз, начиная копаться в себе, он находил всё больше негативных сторон, замыкался в себе, бесился. И, чаще всего волна его гнева была направлена... Удивительное дело, но именно на себя он этот гнев и направлял. Не на родителей, которые испортили ему жизнь и фактически уничтожили детство, отобрав последнее у своего ребенка. У Милтона не было воздушных шариков, сладкой ваты, мороженого и игрушек по выходным дням. У него были только тумаки, затрещины, и крики бесконечные на тему лишнего рта. В режиме нон-стоп. Двадцать четыре на семь. Стиль жизни, а не кратковременный период. Чарли вообще ничего о себе не знал, убегая от себя настоящего к себе вымышленному. Этот вымышленный Чарли обожал боль, был дерзким и наглым. Этот Чарли ненавидел слюни-сопли-сентиментальности. Этот Чарли никогда никому в жизни не признался бы в своих слабостях, самой главной из которых было то, что его любовь к боли и отношениям без романтики – придуманы и нежизнеспособны. Настоящий Чарльз Милтон боли боялся и каждый раз, занося лезвие над рукой, невольно жмурился, чтобы не заплакать, а потом кусал губы, чтобы не заорать. Настоящий Чарльз Милтон был бы счастлив, если бы нашелся в мире человек, способный пробудить в нем то немногое настоящее, что ещё осталось и, возможно, помочь ему стать самим собой. Став самим собой, Чарли не стал бы надевать юбку и говорить, что он – принцесса, которую нужно оберегать, не стал бы требовать к себе повышенного внимания и надувать губы, когда ему что-то не нравится. Настоящий Чарли был романтиком. Немного, но романтиком. Он хотел любить. Он хотел дарить кому-то свою любовь, получая в ответ хотя бы минимальный отклик. Его любовь была бы настоящей, а не такой... гротескной. Она была бы... аристократичной, скорее всего. Немного сдержанной, но настоящей. Искренней. Но не было рядом того человека, который заставил бы Чарли пробудить его натуру. А стать самим собой без взаимности Чарли не мог. Ему хотелось взаимной любви, была лишь односторонняя. Он любил, его не любили. И когда-то уже сделали выбор не в его пользу. То есть, Реджинальд даже не говорил никогда, что у них что-то может сложиться. Он просто сказал как-то, что долго думал, за кем начать ухлестывать: за Лайонелом или за Чарли. Выбрал первого. Просто потому что. Выбрал и выбрал. Значит, кандидатура была достойнее. Разумеется, услышать подобное признание из уст Олдреда было неприятно. Если бы эти слова произнес кто-то другой, Чарли не стал бы переживать, но Реджинальд... У него особое положение было. Почти что вип-персона. Вот и сейчас Милтон, сидя рядом с Олдредом, чувствовал себя неуютно, как будто не на плед сел, а на ежа. Однажды Чарли даже решился на разговор с Лайонелом. Хотелось узнать, какой, на самом деле, Реджинальд. И стоит ли рисковать, пытаясь признаться ему в своих чувствах? Астон задумался, а потом бросил равнодушно: – Неразборчивый. Естественно, ничего другого он в тот момент и не мог сказать, а Чарли, если честно, ничего другого и не ждал. Лайонел делал вид, что расставание его совершенно не задело, но, на деле, всё обстояло иначе. Астону было неприятно думать, что его так запросто бросили, причем даже не посчитали нужным поставить в известность, что бросают. Об этом он сам должен был догадаться. Ему не нужно было разыгранное драматическое представление, не нужно было скандалов и криков о сломанной жизни. Это выглядело бы, по меньшей мере, глупо. Ему нужен был лишь откровенный разговор, а, может, достаточно было бы и одной фразы о том, что Реджинальду другой человек понравился, но не такая показная бравада. Хотя... Признаться откровенно, Лайонел давно подозревал, что Реджинальд – дешевка, которая пытается возвыситься над толпой и бесится, когда у него не получается претворить задуманные планы в жизнь. А после этого расставания лишь утвердился в своих подозрениях. Он не держал зла, старательно улыбался, разговаривая с бывшим ухажером, но, на самом деле, с трудом сдерживался, чтобы не опустить на голову «милого» друга горшок с кактусами. Или в столовой не вывернуть ему на брюки какой-нибудь суп. Отвратный, двуличный, мерзкий. Ну, ещё красивый. Вот в этих словах, пожалуй, вся характеристика Реджинальда и заключалась. Наверное, самое последнее могло служить объяснением для первых трёх пунктов. Ведь красивые мужчины всегда немного стервы. Именно стервы. Потому как знают цену своей красоте и умело этими знаниями пользуются. – Совсем начальство вас затерроризировало, – с притворной жалостью в голосе произнес Реджинальд. – Вон, какие стали бледные. Как смерть. – Разве? – удивился Чарли. – По-моему, наоборот, – хмыкнул Луис. – Вон Милтон наоборот раньше, как привидение выглядел, а сейчас просто загляденье. – Я? – глупо переспросил Чарли. – Ну, здесь только один Милтон, – заметил Элфорд. – Да? – презрительно хмыкнул Олдред. – Я не заметил перемен. – Да ты на него и не смотрел никогда, потому сравнить не можешь. – Ну, конечно. – Конечно. – Не очень-то и хотелось. – Почему? – осторожно спросил Чарли. Реджинальд покосился в его сторону. На лице без труда прочитывалась удивительная смесь из презрения, отвращения и скептицизма. В общем, всё, как всегда. Помимо разделения на взаимную и безответную любовь, есть ещё одна категория деления. Любовь, которая льстит. И любовь, которая раздражает. Вот примерно такая вещь и приключилась с Олдредом. В него синхронно влюбились два блондина. Внимание одного польстило. Ещё бы! Принцесса. Недотрога. Капризное существо, которое нужно добиваться, а потому награда будет слаще самого вкусного десерта. И Чарли, который... Который был совершенно обычным, если не считать бонусом его игры с лезвиями. Но кому на это интересно смотреть? Реджинальд себя считал эстетом, хотя, это заявление как раз легко ставилось под сомнение, достаточно было посмотреть на объект его неземной любви. Эстетику в МакАдамсе смогли бы найти далеко не все. И то... С микроскопом. А Олдред как-то находил. Но той же самой эстетики не видел в Чарли. Милтон его раздражал, его вечные бинты и покоцанные руки вызывали отвращение и едва ли не тошноту. Чарли его совершенно точно отталкивал. Быть может, именно потому, что, в принципе, был обычным. Ни закидонов, ни капризов, ни выразительной внешности. Только тихие странности, которые Реджинальд никак не мог понять. Мысли о том, чтобы поухаживать за ним Олдред допускал когда-то раньше. Сейчас пришел к выводу, что в тот момент был не в себе, и в мозгах явно что-то закоротило, раз он готов был польститься на такое ничтожество. Всё-таки, в какой-то степени, Реджинальд был снобом. Всех, кто ему не нравился, он приравнивал к ничтожествам, которые не стоят даже обломка ногтя на мизинце. Милтон дураком не был, потому прекрасно понимал, какое мнение о нем составил Реджинальд и думал о том, что... вполне такого отношения заслуживает. Ему не привыкать к пренебрежению и ненависти. Народная мудрость гласит, что все проблемы взрослых людей родом из детства. Чарли не мог сказать, насколько закономерно это высказывание для других, но для него оно было целиком и полностью оправдано. Его с раннего детства приучали к мысли, что он никому не нужен и любви недостоин, а, значит, сейчас всё правильно. Всё нормально. Всё так, как и должно быть. – Потому что, – отозвался Реджинальд и снова отвернулся, сделав вид, что вообще не заинтересован в общении. Да, в принципе, не делал он вид. Он, на самом деле, не был заинтересован. Просто хотелось, в очередной раз самоутвердиться и показать, какой он крутой и как много значит в этой жизни. Любому другому Чарли, наверное, смог бы нахамить, а вот перед Олдредом пасовал почему-то. – И всё-таки? – Ну, просто ты мне не интересен, – высказался Реджинальд. Голос его звучал скучающе. Как будто он не по чувствам другого человека проезжается, а говорит о погоде. Разговор основательно утомил, и он не знает, как его поскорее закончить. Но, поскольку хоть какими-то манерами обладает, то будет изображать заинтересованность и время от времени бросать ничего не значащие фразы. – В принципе, или, как парень? – В принципе. – Понятно, – равнодушно выдал Милтон. И тоже предпочел замолчать. Некоторое время они посидели в тишине. Чарли не выдержал первым. Пробормотал что-то о том, что его перерыв закончился и отправился обратно, на работу. Луис и Реджинальд остались наедине. Элфорд на своего соседа смотрел с осуждением, не понимая, почему тот так ополчился на местного мазохиста. Вроде бы ничего плохого окружающим Чарли не делал, по большей части, находился в собственных мыслях, интриги не плел, козни не строил. Учился хорошо, но в Олеандре над этим никто не потешался, втайне мечтая оказаться на его месте. Тут все, кроме Эйприла, блистали знаниями, потому можно было такой пункт, как зависть, вычеркивать сразу же и без сомнений. Но, если зависть отпадала, то вновь на повестке дня возникал вопрос: почему Реджинальд откровенно ненавидит Милтона? О том, что Чарли испытывает достаточно теплые чувства к Олдреду, разумеется, знали все. Но... В этом-то Луис как раз не видел повода для ненависти. Конечно, этот мир повернут на красоте и как бы жестоко это не звучало, влюбляются чаще всего в лица, в тела... В физическую привлекательность, а не в душу. И тем, кто считает себя, вполне заслуженно, красивым, не очень приятно узнать о влюбленности в них людей, красотой не блистающих. Будь этот человек хоть трижды прекрасен душой, на него не обратят внимание. Но это в совсем уж запущенных ситуациях. А Чарли-то запущенной ситуацией не был. У него было никаких особо выдающихся черт во внешности, тем не менее, он был достаточно миловидным. Не красавец, но и не урод, далеко не урод. – Тебе не кажется, что ты довольно груб с ним? – спросил Луис, глядя Милтону вослед. – Нет, – отделался лаконичным ответом Олдред. – Но всё-таки, это было грубо. – Мне наплевать. – Почему? – Я не обязан быть милым с человеком, который мне неприятен. – А он тебе неприятен? – хмыкнул Элфорд, вспоминая недавний эпизод из жизни. – Наверное, именно поэтому ты его в коридоре обнимал. – Он просто навернулся со стола. Я мог бы допустить его падение, но я не настолько дерьмовый человек. Хотя, может, и нужно было... – Прекрати. Сам говорил, что метался между ним и Лайонелом. – Понимаешь, у меня хромая логика. – Я заметил. – Мне нужно одновременно и подчинение, и некая доля ненависти. Он умеет только любить, не умеет смешивать. А выпить много сахарного сиропа – это идиотизм. Коктейли тем и хороши, что они многослойные, у них состав сложный. Там сахар, там кислинка. А симпатия Чарли – это чистый сахарный сироп. Того, кого любит, превозносит. Только превозносит. У него не получается и превозносить, и в грязь лицом ткнуть. Это пресные отношения, это пресный человек. Скука смертная. – А ты – весь из себя подарок-сюрприз. – Слушай, мы не меня обсуждаем! – рявкнул Реджинальд. – Но это напрямую связано с тобой. – Чего же ты, такой прекрасный рыцарь не возьмешь деточку под своё крылышко и не пожалеешь? По голове не погладишь? Или тоже не хочется уровень сахара в крови поднимать? – Просто мне с ним не по пути. – Это почему же? – Не потому, что мои чувства схожи с твоими. У меня к Милтону ненависти нет. Он хороший человек, пусть иногда и острый на язык, да и вообще, как заноза в одном месте. Тем не менее, он хороший. Просто ему же не я нравлюсь, так какой смысл к нему цепляться? – Ну, а он мне не нравится. Ничего не могу с этим поделать. – Да понимаю я. И не пытаюсь тебя уговаривать полюбить его... – Я и не стал бы к твоим советам прислушиваться. – Просто ты мог бы не хамить ему. – Я не хамил, – заметил Реджинальд. – Даже не пытался этого делать пока. Но он меня достал. – Чем? – Своим молчаливым обожанием. – А должен зажать тебя в углу и изнасиловать? – Да хотя бы так! – Тогда у тебя появится реальная причина его ненавидеть, – хмыкнул Луис. – Ну, и это тоже, – согласился Олдред. – Просто видеть не могу такую слащавость. Он же нормальный с другими. Сам орет на каждом углу, что романтика – зло, и её нужно убивать, однако, ничего у него не получается. Когда он влюбляется, он становится похожим на многомиллионную армию влюбленных зомби, которые хотят сладких-сладких отношений, без каких-либо вкусовых добавок. Это однообразно и это отталкивает. Понимаешь, я хочу завоевывать, а не хватать то, что само готово упасть в руки. – И в прямом, и в переносном смысле, – усмехнулся Элфорд. – Типа того, – засмеялся Реджинальд, вспомнив падение Чарли во время полива. Всё произошло так быстро, что Олдред несказанно удивился тому, как сумел вовремя подхватить соседа по комнате. Тот забрался на стол и начал миллиметровыми шажками продвигаться от одного края стола к другому. Стол подозрительно заскрипел. Чарли сделал ещё один шаг, раздался громкий треск, и Милтон нелепо взмахнул руками... В той ситуации, на самом деле, было две стороны. С одной стороны Реджинальд со злорадством подумал о том, что Милтон всё-таки ходящее несчастье, а потому достоин презрения вдвойне. С другой, поймал себя на мысли, что даже такие неудачники, как Чарли, способны пробуждать в нем определенные желания, иначе говоря, в какой-то момент он даже засмотрелся на лицо человека, стоявшего напротив. Была даже идиотская мысль поцеловать Милтона. Останавливало лишь то, что он мог подумать о серьёзности намерений Реджинальда. А Олдреду конкретно от него нужен был только секс. Для расслабления, а не потому, что реально Милтон главный секс-фетиш, вовсе нет. – Но он не изнасилует, – произнес Реджинальд, спустя некоторое время. – Кто? – удивился Луис, уже умудрившийся потерять нить разговора. – Чарли. – Кого? – Меня, – раздраженно выдал Олдред. – У него на это просто духа не хватит. – Ещё скажи, что не стал бы сопротивляться, зажми он тебя в темной комнате. Реджинальд хмыкнул, что можно было расценить по-разному совершенно. – Может, и не стал бы... Только ему не говори. – Да и не собирался, – тут же отреагировал Луис. Ему, на самом деле, было наплевать на то, что соседи никак не могут разобраться между собой. – Я просто подумал, что вы с ним друзья, и потому... – Знаешь, чисто по-дружески, не хотел бы я для Милтона такую пару, как ты. – Да, конечно, – фыркнул Реджинальд. – Тебе же лучше знать, что ему нужно. Ты молодец. Чужую судьбу решать легко. – Ну, окей. – Что окей? – растерялся красавчик. – Я скажу ему, что ты хочешь быть изнасилованным. Сегодня же и скажу. – Эй, – Олдред тут же замахал руками. – Как так? Ты же обещал, что ничего не скажешь! Луис посмотрел на него, как на больного. Снисходительно так, как смотрят доктора на психов. – У тебя точно перекореженная логика. Ты сам совсем недавно возмущался на тему моего молчания. Теперь вот возмущаешь тем, что я собрался обо всём Милтону рассказать. – Это я просто предположил, – пояснил Реджинальд. – В перспективе. – Просто боишься отвечать за слова. – Не боюсь. – Ага. Верю. – Луис! – Что? – Не лезь в эту ситуацию. – И в мыслях не было. Реджинальд подозрительно покосился в сторону Элфорда. Издевается тот над ним, что ли? Луис не издевался. – Тебе не кажется, что мы пошли по второму кругу? – Нет, – отрицательно покачал головой Элфорд. – Мне не кажется. Мы реально пошли по второму кругу. Это факт. Так, ладно, я, пожалуй, засиделся тут с тобой. Хватит отлынивать, тоже работать пойду. Он поднялся на ноги и, больше ничего не говоря, тоже направился в сторону кладбища. Олдред проводил Луиса растерянным взглядом, а после тяжело вздохнул, приходя к неутешительному выводу: «Вокруг одни дебилы».