Белый олеандр. Killing romance

Это было унизительно. Это было до ужаса унизительно. Руки сами собой сжимались в кулаки, а в душе не было никаких чувств, кроме ненависти. Концентрированной такой ненависти, которая не давала спокойно дышать, обволакивала, будто мутной плёнкой со всех сторон. Возможности выплыть на поверхность и глотнуть чистого воздуха не предвиделось. Совсем-совсем. Реджинальду хотелось рвать и метать. Всё потому, что он чувствовал себя обманутым и никому не нужным. Больше всего его бесил не столько сам факт измены, сколько личность изменявших. Один из которых до сих пор числился вроде как собственностью Олдреда, второй старательно изображал из себя безумно влюбленного, а на проверку оказался тем, кто не способен проходить испытания ради любви. Вместо того чтобы добиваться поставленной цели Милтон предпочел взять то, что само приплыло к нему в руки. И кто бы мог подумать, что этим уловом окажется принцесса. Чистая, непорочная и застенчивая. Вроде как... А на самом деле, шлюха прирожденная. Выводы Реджинальд сделал на основании того, что увидел. Увидел немногое, но ему и этого хватило, если честно. За глаза. Наверное, если бы увидел больше, удержать себя в руках не смог бы. Совершенно точно. Его и так до сих пор в бешенство приводило любое воспоминание о том шоу, свидетелем которого он стал на несколько минут, когда остановился у двери и наблюдал за тем, как мистер Невинность в высшей степени засасывает мазохиста и тянет ближе к себе, явно предлагая не партией в картишки перекинуться. А вполне осознанно собирается под ним ноги раздвинуть. И Милтон, кажется, совсем не возражает против такой перспективы, положительно относится к предложению, хотя, как казалось со стороны, тоже избегает подобных отношений и особо инициативу не проявляет. Лайонел... На него вообще зла не хватало. Он столько времени компостировал Реджинальду мозги, постоянно напоминая о своей девственности, столько раз говорил, что пока не хочет ничего такого делать, потому как не считает нужным сразу в койку прыгать, а тут... Тут вдруг неожиданно посчитал. И с кем? С парнем, который красит волосы в розовый цвет. Нет, конечно, Астон любит этот оттенок. Но ведь одновременно с этим он любит и мужчин, а назвать Милтона мужчиной Реджинальд не мог. Как ни старался, у него всё равно ничего не получалось. Сознание отказывалось принимать этот факт, как данность. Быть может, тот факт, что его променяли на кого-то более достойного (что маловероятно, ведь достойным Олдред считал только себя), красавчик смог бы принять, но не такой откровенный развод, когда одна «девка» бросила его ради другой «девки». Пусть и с членом, но всё же девки. С тех пор прошло две недели, но Реджинальд не торопился делать ответный ход. Он наблюдал. Постоянно наблюдал за одноклассниками, но они делали вид, что ничего не произошло. Разговаривали об учебе и повседневных делах, на биологии даже лабораторную работу взялись вдвоем делать, но никаких сентиментальностей не проскальзывало, не было никаких намеков на романтические отношения. Они просто стали друзьями. Лучшими друзьями, но никак не парой. Олдред едва ли в сталкера не превратился, пытаясь добыть доказательства отношений между этими двумя, но ничего у него не получилось, ведь отношений не было. Но и это на пользу репутации Лайонела не пошло, потому что Олдред окончательно записал его в существа легкомысленные, которые слова доброго не стоят. Если бы Астон после того, что произошло, начал настаивать на серьезных отношениях, то более или менее оправдался бы, но поскольку он этого не сделал, от репутации камня на камне не осталось. Впрочем, Лайонел о подобных мыслях своего бывшего даже не догадывался. Да и, услышав, скорее всего, скандал раздувать не стал бы. Снова пожал плечами, сказал своё фирменное «ну, окей», да и забыл обо всём, не придав значения. А поскольку Астон был таким непробиваемым и равнодушным, основная доля ненависти Реджинальда оказалась направлена на Чарли, которого нестерпимо хотелось раздавить и унизить, чтобы знал своё место и впредь не пытался тянуть руки к чужой собственности. Большую часть своего времени Олдред проводил, составляя планы мести. Вариантов было множество, но выбрать какой-то один оказалось проблематично. Все они были достаточно жестокими. Реджинальд подумывал даже о том, что можно столкнуть Милтона с лестницы, когда он будет идти на каблуках, но вскоре от своей идеи благополучно отказался, поняв, что это совсем не то, чего ему хотелось бы. Если сталкивать с лестницы, то в толпе, чтобы можно было свалить на многолюдность, а тогда не будет чувства некоего триумфа, который испытываешь, когда мстишь тет-а-тет. Когда точно знаешь, что твой обидчик поймет, от чьей руки он пострадал. В голове Олдреда планы были удивительно кровожадными, но он ничего выдающегося в этом не видел. Наоборот, считал, что всё вполне закономерно. Его обидели, и он должен отомстить. Не просто должен, а обязан. Прежде всего, самому себе. Потому что в противном случае он не сможет чувствовать себя счастливым. Око за око, кровь за кровь, как говорится. Вот и сейчас Реджинальд, стоя у окна, наблюдал за тем, как двое, сразу после занятий, успев только переодеться в униформу школьниц, выскочили во двор и поспешили на место работы. Олдред проводил обоих ненавидящим взглядом, желая свалиться и пропахать носом асфальт. Лайонел, несмотря на многочисленные тренировки, по-прежнему, ходил на каблуках не очень уверено, потому шанс свалиться у него был достаточно высок. Милтон в свою роль вживался стопроцентно, а потому... Потому Реджинальд даже начал находить его весьма симпатичным. У него всё же была страсть именно к трансвеститам. Стоило только увидеть короткую юбку на парне, как он тут же делал охотничью стойку, а изо рта разве что слюна не капала. Девушки таких эмоций не вызывали. Его доставляло именно то, что под девичьими тряпками скрывается мужское тело. Странное дело, но раньше Реджинальд даже помыслить не мог о том, что Милтон может привлечь его внимание. Теперь прежние мысли казались ему нежизнеспособными от слова «совсем». Как раз потому, что Чарли сумел удивить и теперь выглядел достаточно привлекательно. И наряд, и прическа Олдреду нравились, и он подумал, что довольно опрометчиво было с его стороны раскидываться подобными экземплярами. Впрочем, Реджинальд уже не первый раз ловил себя на мыслях о Милтоне. Их общая направленность, в общем-то, не изменилась. Секс. Только секс. Ничего больше. Но теперь Чарли казался не просто более или менее симпатичной мордашкой, а соблазнительной личностью, которую можно использовать неоднократно, а не один раз. Милтон о направлении мыслей одноклассника не знал и даже не догадывался. Олдред смял в руках упаковку от шоколадки и заразительно засмеялся, привлекая к себе внимание окружающих, посмотревших на него с недоумением. Реджинальд плевать хотел на эти косые взгляды. Забросив в мусорное ведро обертку от шоколадки, он вышел из столовой. Ему нужно было обдумать последние пункты своего плана... За день Чарли ужасно вымотался и чувствовал себя выжатым лимоном. Единственное, чего ему, по-настоящему, хотелось, так это поскорее добраться до своей кровати, скинуть туфли и лечь спать. Желательно, чтобы сон был здоровым и крепким. Милтон, в принципе, на такой и рассчитывал. Потому как в его состоянии ничто больше волновать не могло. И даже болтовня соседей по комнате не способна была отвлечь его от поставленной цели. Он шел по коридору, надеясь поскорее добраться до спальни, и совершенно не ожидал нападения. Как выяснилось зря. Но всё произошло настолько стремительно, что он даже заорать не успел, когда его схватили за руку и втащили в подсобку, где обычно хранились ведра, швабры, тряпки и прочий инвентарь, необходимый для поддержания помещения в порядке. В комнате было темно, а потому Милтон внешность своего оппонента разглядеть не мог. Разговаривать с ним тоже никто не торопился, потому и по голосу опознать противника возможности не представилось. Хватка на руке была достаточно сильной, что позволяло предположить: человек, решивший обсудить наболевшее в подсобке, может, не намного, но всё-таки сильнее Милтона. Чарли как раз собирался озвучить свой вопрос, как вдруг его резко оттолкнули куда-то. Милтон, разумеется, подумал, что к стене. Но до стены он не долетел. Не устояв на тонких каблуках, приземлился на пол. Загрохотало опрокинутое ведро, и по полу полилась вода. Скорее всего, грязная. Но, наверняка, утверждать, Чарли не стал бы. Его намного сильнее занимал другой вопрос, а именно – тянущая боль в ноге, появившаяся после полета. Падая, он умудрился подвернуть ногу, и сейчас, когда первый шок прошел, едва не заорал от боли. Оппонент инкогнито решил не хранить, потому что уже в следующий момент свет в подсобке зажегся, и Милтон мог смотреть в перекошенное от злобы лицо красавчика. – Мягкой посадки, Мороженое, – пропел он нежно, подходя ближе. Сложил руки на груди и принялся наблюдать за тем, как поступит в данной ситуации Чарли. Милтон лишь смотрел на него удивленно, пытаясь понять, с какой, собственно, радости его сюда притащили, и чего хотят. Он попытался подняться, но под этим взглядом его как будто парализовало. Вроде и пытался сделать что-то, но действия получались какими-то угловатыми, неуклюжими. Плюс ко всему Чарли попытался опереться на поврежденную ногу и вновь с трудом удержался от крика, потому что её снова прошила острая боль. – Ты? – произнес Милтон удивленно. – Что ты здесь делаешь? – А кого ты ожидал увидеть? – Кого угодно, но не тебя. – Я могу дать подсказку... – Какую подсказку? – удивился Чарли, приподнимаясь на локтях. – Я вообще ничего не понимаю. По какому... – Тихо, – преувеличенно радостно произнес Реджинальд. – И не нужно отнекиваться. Я всё прекрасно понимаю. И ты тоже понимаешь. Давай не будем играть в бедную овечку и злого кровожадного волка. Быть может, ты надеялся, что здесь окажется Астон, потому и не поднял вой в первую же секунду? – А должен был его поднять? И при чём здесь вообще Астон? – Ну, у вас же внезапно любовь друг к другу проснулась. Разве нет? – Реджи, ты свихнулся? – Ненавижу, когда меня водят за нос. – Да кто... – Ненавижу, когда со мной так поступают. – Как? – Как поступили вы. – Ты точно свихнулся. – Ничего подобного. Знаешь, давно за вами наблюдаю, но до сих пор не могу понять, каким образом вы от всех свои отношения скрываете? И почему? Хотя, понятно, почему. Наверное, несмотря на то, что ты вроде как мужчина, – на этих словах Реджинальд не удержался и засмеялся. – Ну, как, мужчина? В твоём представлении, и в представлении нашего милого, нежного Лайонела... Несмотря на ваши коллективные иллюзии, нет в тебе ничего мужественного, и, наверное, страшно было бы признать факт отношений, зная, что они не всех устраивают. – Слушай, тебе, кажется, и самому с собой разговаривать интересно, – усмехнулся Чарли. – Заткнись, – прошипел Реджинальд. – Нет, ну, правда, – продолжал веселиться Милтон. – Ты такую проникновенную речь толкнул, что я даже успел заслушаться, хотя изначально... Реджинальд размахнулся и со всей дури ударил носком ботинка по больной ноге. – Кайф, да? – улыбнулся нежно. – Ты совсем озверел? – Ничего подобного. Просто... Я же был уверен, что ты меня любишь, а тут такой подарок-сюрприз. Неожиданно было наблюдать эту картину. Мужчина такой прямо стал. – Да о чём ты вообще? – О невинности, – усмехнулся Олдред. – Знаешь, как долго меня Лайонел динамил? Знаешь, как противно узнать, что он решил переспать с тобой, не ломаясь и не говоря, что не может вот так запросто. Всё он может, как выяснилось. – Ты точно больной. – Любишь изнасилования? – спросил Реджинальд преувеличенно нежно, с удивлением наблюдая, как меняется лицо Милтона, и от его былого спокойствия с показным весельем ничего не остаётся. – А почему бы тебе их не любить? Ты же у нас мазохист, не так ли? Боль, унижение, подчинение... Разве тебе не это нужно? И откуда о чем-то подобном знать Лайонелу? Он принцесса. Нежная, томная, уступчивая. Он не может причинить боль, потому и секс с ним не может быть ярким. Правда? Или опять скажешь, что я псих? Даже, если это так, то мы с тобой оба психи. Один любит боль, другой насилие. Посмотрим, что из этого выйдет? – А ты любишь насилие? – вопросом на вопрос ответил Чарли. – Обожаю, – хмыкнул Реджинальд, вытаскивая ремень из своих брюк и бросаясь на поверженного врага. Он двигался не мягко и плавно, а как-то стремительно, не оставляя никаких путей к отступлению и зарубив на корню все попытки сопротивления. Правда, Милтон сопротивлялся, но лишь до тех пор, пока его руки не оказались связаны тем самым ремнем. Реджинальд действовал молниеносно. Подсечка, удар, и вот уже запястья сведены вместе, а любая попытка их расцепить провоцирует только смех со стороны Реджинальда, потому что ничего, совершенно ничего не получается. Олдред некоторое время наблюдал за творением рук своих, с каким-то извращенным удовольствием, упиваясь чужой беспомощностью. Наслаждаясь буквально, и это наслаждение без труда прочитывалось в его глазах. Вообще-то, Лайонел не ошибся. Олдреда, действительно, заводила борьба, причем не только за саму цель, но с этой самой целью. В нём довольно ярко проявлялось садисткое начало, правда, об этом никто не знал и даже не догадывался. Сложно было предположить, какие темные стороны есть у этого человека. Никто бы и не поверил в его садистские наклонности, не получив каких-то доказательств. Реджинальд умел пускать пыль в глаза. В повседневной жизни, перед теми же воспитателями он был галантным молодым человеком и обходительным кавалером. О том, какой он в реальности, знал только сам Олдред. Теперь возможность узнать Реджинальда поближе появилась и у Милтона. Намного ближе. Наверное, будь он, на самом деле, мазохистом, он бы полностью от этого протащился, но в данный момент у Чарли было только одно желание: проблеваться. С чувством и от души. Можно даже неоднократно. Впрочем, он и так понимал, что спазм ещё неоднократно скрутит его желудок, и, в конце концов, его даже стошнит. Реджинальд оперся ладонями на пол, по обе стороны от головы Милтона и принялся его разглядывать, внимательно так, словно прикидывал про себя, что можно сделать. На самом деле, он никаких планов в голове не держал, просто рассматривал под ярким электрическим светом лицо своего противника, пытаясь понять, что в Чарли есть такого, чего не хватало ему. И, если честно, ответа на этот вопрос так и не нашел, потому что лицо было обычным, ничего особенно выдающегося, ничего интересного. Глаза, как глаза, нос, как нос. Губы, как губы. Ни капли очарования, всё такое... средненькое. Во всяком случае, сравнивая с собой, Олдред присуждал победу в противостоянии себе, только себе. Безоговорочно. Себя Реджинальд обожал, Чарли ненавидел. Раньше ненавидел за то, что тот ходил со своей влюбленностью, но ничего не делал и, кажется, делать не собирался. Сейчас ненавидел за то, что примитив увел у него Лайонела. Объективно оценивать ситуацию у него не получалось. Ведь, если разобраться, то никто Астона не уводил и уводить не собирался. Реджинальд сам его бросил, как только появился Эйприл. А потом увидел поцелуй, но дофантазировал столько всего, что Чарли, да и самому Лайонелу, даже не снилось. – Радуйся, мечта сбылась, – усмехнулся Реджинальд, накрывая чужой рот своими губами. Милтон замер и сглотнул. Но совсем не потому, что ему, на самом деле, было здорово, и мечта стала реальностью, а потому, что ему было противно и хотелось поскорее избавиться от тяжести тела, нависавшего над ним, от рук, старательно разделывавшихся с его рубашкой. Юбку с него никто снимать не собирался. Реджинальду как раз эта юбка больше всего покоя и не давала, будоража воображение. Хотелось задрать её, попутно поставив на бедрах как можно больше синяков, чтобы было понятно, кто здесь хозяин, кто настоящий мужик, а не нечто тупое, вообразившее себя представителем мужского пола. Глядя на Милтона, он ничего мужского не видел. В Чарли Реджинальд ясно видел только подстилку, которую можно использовать и в хвост, и в гриву. Поцелуй Милтону не нравился, потому он отчаянно крутил головой, стараясь избавиться от ощущения влажных губ на своих губах. И с тоской подумал о том, что совсем не таким представлял себе свой первый раз. Он его, в принципе, никак не представлял, но никогда не думал, что первый секс случится на грязном, мокром полу подсобки. Он окончательно понял, что все мечты, которые у него до этого были, сегодня будут разбиты, а слово «любовь» попадёт в разряд слов, которые произносить категорически запрещено, потому что они ничего, кроме нервного тика и дикой истерики у него вызовут. Потому что не о Лайонеле он всегда мечтал, а именно о Реджинальде. Но Реджинальд из грёз значительно отличался от Реджинальда из реальности. Он не удержался и цапнул Олдреда за губу, почувствовав на языке привкус крови, за что тут же отхватил оглушительную пощечину. Собирался всё-таки заорать, но рот ему зажали рукой. Милтон умудрился и руку своему насильнику прокусить, отчего тот разозлился ещё сильнее и снова одарил строптивую жертву пощечиной, рванул на нем кофточку так, что все пуговицы в стороны посыпались. Хмыкнул, увидев на Чарли тот предмет гардероба, которого, в принципе, тоже не должно было быть, но его этот маскарад совершенно не оттолкнул. Оторвав от кофточки кусок, Реджинальд недолго думая, засунул этот кусок тряпки жертве в рот, на время прекратил активные действия, осматривая творение рук своих со стороны и наслаждаясь беспомощностью Чарли. С поцелуями пришлось закончить раньше задуманного, но Олдреда такое положение вещей совершенно не расстраивало. Он не особо любил нежности. Ему по горло хватило того, что было с Лайонелом, а с Астоном они лизались только так. Вот только дальше облизываний так и не смогли зайти. Что ж, теперь у него другая цель, на которой можно оторваться, не думая, ни о чём. «Интересно, а этот снизу когда-нибудь был?», – пронеслась в голове мысль, но Реджинальд долго на ней останавливаться не стал, посчитав нежизнеспособной. В его представлении Милтон снизу был и неоднократно, потому ничего страшного с ним не произойдет. Наверняка, ещё и покайфует. Только делает вид, что весь из себя недоступный и застенчивый. Сам же говорил, что ему нужно грубое обращение с собой. Говорил же? Говорил. И неоднократно. Так пусть и получает. Вообще-то заявления Милтона и представления Олдреда друг от друга значительно отличались. Чарли говорил лишь о том, что ему не нужно много нежностей, но и насилие ему не было нужно. Он впадал в ступор, в нем сразу же просыпались детские страхи, а перед глазами снова мелькал образ взбешенного отца и не менее рассерженной матери, которые только и знали, что учить его кулаками. Больше всего на свете ему сейчас хотелось заорать, но даже этого он сделать не мог, потому как рот был заткнут. А потому эмоции не находили выхода. Разве что в глазах концентрация страха усилилась, поднявшись до максимальной отметки. Ему хотелось расплакаться, но слёзы были далеко не тем, что требовалось в данной ситуации. Это слишком просто и ожидаемо. Плакать было унизительно, плакать, глядя в глаза своему мучителю, унизительно вдвойне. О нежности Реджинальд не думал. У него капитально крышу сносило от того, что он сейчас делал, от власти над чужим телом, от того, что это тело настолько покорное. Милтон не сопротивлялся совершенно. Хотя и советам не следовал. Где-то он слышал идиотскую шутку о том, что, когда тебя насилуют, нужно попытаться расслабиться и получить удовольствие. Кажется, совет этот был придуман совершеннейшим имбецилом, который слабо себе представляет, что такое изнасилование. Изнасилование – это боль, унижение и ненависть к самому себе. Это грязь, в которой тебя пачкают помимо твоей воли. И какое при таком раскладе может быть удовольствие? Пожалуй, лишь самое извращенное, мазохистское. Будь Чарли настоящим мазохистом, он бы словил от этого кайф, но он был всего лишь показушником с лезвием в руках. Он мог полосовать себе руки, он мог делать вид, что ему нравится, на самом деле, каждый раз он чувствовал себя опустошенным и растоптанным. Боль возвращала его к жизни. Боль напоминала ему о родителях. Боль его уничтожала. Олдред стянул с себя футболку и принялся за застежку брюк. Чарли под ним ещё активнее заерзал, вновь попытался освободить руки, но ничего не вышло. Он лишь сильнее стёр запястья, по которым заструилась теплая кровь. Реджинальд оперся коленями по обе стороны от его бедер, ладони запустил под юбку. Как же давно он не прикасался к чужому телу! Вот так, зная, что обязательно продолжит начатое, а не остановится на середине дороги после пары скромных поцелуйчиков, которые его совершенно не греют. Как же его, на самом деле, бесила нежность и все загоны на тему невинности, с которой так отчаянно носился Лайонел! Словно не понимал, что невинность его – совсем не повод для гордости, а нечто вроде отличительного знака, кричащего всем и каждому, что он никому не нужный неудачник, на которого никто не позарился в прошлом интернате. Теперь, правда, невинности больше не было, и Астон мог собой гордиться. Подумав об этом, Олдред едва не захохотал. Да уж, отличился Лайонел. Выбирал, выбирал и довыбирался. Потерял свою тупую девственность с тем, кто сам ничего не умеет. И сейчас, лежа на полу в подсобке, дрожит, как осиновый лист на ветру. Реджинальду отчаянно хотелось Милтона унизить, раздавить, не оставив от его чувства собственного достоинства камня на камне. Потому он снова размахнулся и отвесил случайному любовничку пощечину. Чарли зажмурился, вновь дернул руками, чувствуя, как очередная теплая дорожка крови побежала по стертым запястьям, пачкая рукава. Впрочем, рукава его сейчас вообще не волновали. Намного сильнее смущали рука, шарившая у него под юбкой. И чувство омерзения, накрывавшее с головой. Реджинальд юбку задрал почти до пояса, достал из кармана джинсов презерватив, разорвал упаковку и снова усмехнулся. Ему сегодня вообще отчаянно хотелось смеяться. Постоянно, без остановки, потому что у него получился потрясающий день. И месть отличная получается, и секс будет, причем такой, где не придется держать себя на поводке, скрывая тёмные стороны своей натуры. Он будет делать то, что ему нравится, он окончательно добьёт всё светлое, что ещё оставалось в этом человеке. Пусть чувствует себя грязным, пусть чувствует себя униженным. Пусть поймёт, как это бывает вообще. – Радуйся, детка. Твой час настал, – усмехнулся Олдред, подхватывая ноги Милтона под коленями, и резко дернув парня к себе. Если бы Реджинальд предварительно не заткнул ему рот тряпкой, Чарли заорал бы так, что сотрясся весь интернат. Это было не просто больно, а ужасающе больно. Невыносимо больно. На глазах всё же выступили слёзы, ресницы намокли и слиплись, а Милтон не придумал ничего лучше, чем закрыть глаза и... помечтать о мгновенной смерти. Никакой подготовки, никакой нежности. Сразу резко и до конца... В отличие от Милтона, который едва сознание не потерял от боли, Реджинальд чувствовал себя просто прекрасно и улыбнулся чему-то своему, увидев кровь, стекающую по бедрам. Олдреда чужие ощущения абсолютно не волновали, он думал, прежде всего, о себе, а ему было потрясающе. Чарли для него был не более чем куклой, для удовлетворения похоти. От него, по сути, ничего не требовалось, кроме как лежать тихо и не рыпаться. Он уже и не рыпался, покорно принимая подобное положение дел. Его мутило от запаха собственной крови, его выносило из реальности от боли, ему ничего не хотелось. Казалось, что каждый вздох причиняет боль, как будто по легким проводят острым лезвием. Не облегчение, а дополнительная мука. Ещё Чарли думал о том, что лучше бы он в процессе отрубился и сейчас был бездыханным телом, которое ничего не почувствует. Или о том, что хорошо бы иметь помутнение рассудка, потому как тогда он не будет понимать, что происходит, не будет слышать эти жуткие, пошлые, хлюпающие звуки. Не будет ощущать эти мерзкие прикосновения, тоже, по большей части, не ласкающие, а причиняющие боль. И эти отвратительное движение внутри его тела. Какое в таком положении может быть удовольствие? Какое ещё наслаждение? Слёзы уже без остановки бежали по побледневшему лицу, снова вспоминался дом. Тогда он тоже лежал на полу в луже собственной крови и сейчас история, кажется, повторялась. Только теперь всё было ещё унизительнее. Не отдельная квартира, куда никто посторонний не заглянет, а подсобка интерната. Грязный пол, грязная вода на полу, кровь, разодранные шмотки и сбившиеся искусственные волосы, сейчас больше походившие на шар перекати-поля, нежели на роскошную шевелюру. Милтон как будто со стороны за собой наблюдал и видел... Видел он дешевую шлюху, которую даже до кровати довести не соизволили, а зажали в первом попавшемся укромном уголке, и теперь имеют во всех позах, как им вздумается. Внешний вид такому восприятию действительности только способствовал. И разодранная в клочья кофта, и задранная юбка и эти жуткие гольфы, туфли, которые только усиливают эффект. Для полного сходства не хватает лишь кроваво-красных губ. Хотя, кажется, на них ещё есть кровь из прокушенной губы Реджинальда. Так что всё в норме, все требования учтены и выполнены. Дешевая шлюха, которой воспользовались, но которой даже денег за секс не дадут. Реджинальд кончил и улыбнулся победно. У Чарли за всё время, что они вроде как трахались, даже намека на возбуждение не возникло. Да и откуда бы ему взяться, тому возбуждению? Ведь предварительных ласк, кроме отвратного поцелуя не было. А всё, что последовало за поцелуем, было ещё хуже. Всё время, проведенное под Реджинальдом, казалось кошмаром, который никогда не закончится. Боль, боль, боль, ничего, кроме боли. Чарли только о ней и мог думать. А сейчас, когда всё закончилось, к боли ещё и чувство жгучего стыда добавилось. Засосы на бледной коже, царапины, синяки, проступающие на шее. Во время оргазма Олдред Милтона немного придушил. Ему, во всяком случае, казалось, что немного. На самом деле, он сдавил достаточно сильно, и в себя пришел только в тот момент, когда у подопытного кролика губы начали синеть, а глаза закатываться. Чарли их всё время дико таращил, а сейчас так вообще на пределе. Реджинальд посмотрел на дело рук своих, но ничего страшного в этом не увидел. Никаких угрызений совести, никакого раскаяния не наблюдалось. Он одевался с какой-то отстраненностью, даже отчужденностью, словно старался ещё сильнее показать своё презрение к человеку, лежавшему на полу. Апогеем его издевательств стал следующий шаг, когда он, вытащив, наконец, тряпку из чужого рта, наклонился и нежно, заботливо прикоснулся губами к уголку губ Милтона. Это было отвратительно. И, пожалуй, Чарли совсем не удивился бы, прикажи ему Олдред покончить жизнь самоубийством и бросив рядом с истерзанным телом нож. – Спасибо, крошка, – произнес Реджинальд насмешливо. – Ты просто чудо. Чарли посмотрел на него глазами, полными тоски и прошептал одними губами: – Сдохни, тварь. – Как-нибудь в другой раз. – Надеюсь, ты упадешь с лестницы и свернешь себе шею. – Надейся, – хмыкнул Олдред, освобождая чужие запястья. Он посмотрел на ремень и поморщился, как будто в лужу блевотины наступил. На ремне была чужая кровь. И смотреть на нее оказалось достаточно противно. Проводя параллель между отношениями маньяка и жертвы и своими отношениями с Реджинальдом, Милтон пришел к выводу, что у них всё ещё печальнее. Маньяк свою жертву хотя бы немного, но любит. Во всяком случае, ему кажется, что любит, а здесь ни о какой любви не шло речи. Только отвращение, только ненависть, только стремление сломать. И, надо сказать, Реджинальд подошел к заветной черте довольно близко. Если бы не детство, не привычная боль, Чарли, наверное, сразу же, без промедления сошел бы с ума. Но ничего такого не произошло. Разве что пустота в душе была, а перед глазами бегущей строкой мелькали два предложения: «Конец любви. Конец всех надежд». Милтон в своих предположениях оказался на сто процентов прав. Его мечты о любви только что бесславно сдохли, потому что человек, которого он, казалось, любил, только что его уничтожил. Надругавшись не только над телом, но над душой, что намного страшнее. Чарли Милтону не нужны были дешевые спецэффекты, вроде шелковых простыней, усыпанных лепестками роз и шампанского, распитого перед «ночью любви». Ему не нужны были пылкие признания и восторги его внешностью. Ему нужно было всего-навсего человеческое отношение, а не такое вот потребительское, когда его будто куклу бесчувственную натянули, а потом, удовлетворив свои потребности, выбросили, не удосужившись поинтересоваться, как она себя чувствует. Хотя, к чему слова? Если результат и так прекрасно виден. Реджинальд присел на корточки рядом с Милтоном, окончательно стянул с Чарли парик и заботливо потрепал по волосам, чем едва не спровоцировал у парня истерику. В этом жесте не было настоящей заботы, здесь снова проглядывало сплошное самолюбование. «Вот, какой я прекрасный. Даже соизволил каплю внимания швали уделить. Она, конечно, этого не заслуживает, но это же я... Я способен на широкие жесты». – Извиняться не буду, – произнес он. – В задницу себе свои извинения засунь, – прошептал Милтон, ещё не до конца восстановивший дыхание после сеанса удушения. – Ой, как грубо. – Что тебе ещё нужно? Минет? Давай, снимай штаны. Мне уже нечего терять... – А было? – А ты не понял? – Неужели девственник? – пропел Реджинальд. – Учитывая то, что у меня под задницей лужа кровищи, уже вряд ли, – ответил Чарли, устало прикрывая глаза. – Так что? Кошмары кончились или ждать продолжения? – Какая милая самоирония. – Ненавижу, – выдохнул Чарли. – Я от тебя тоже в экстазе не бьюсь. – Так убирайся отсюда. – Какая дерзкая сука... Чарли ничего не ответил. Он продолжал лежать с закрытыми глазами и думать о том, насколько ему хочется сдохнуть. Прямо здесь и сейчас, без промедлений. Реджинальд ещё некоторое время наблюдал за ним, потом махнул рукой и удалился, хлопнув дверью. О том, сможет ли Милтон самостоятельно подняться, он даже как-то не задумывался. Чарли некоторое время лежал в абсолютной тишине, закусывая губы, чтобы не завыть от отчаяния, а потом не удержался. Подтянул колени к груди, свернувшись калачиком, и всё же заплакал. Не в голос, а тихо и как-то обреченно.