Белый олеандр. Killing romance

Девственность Лайонела не то, чтобы тяготила, но, однозначно, смущала. Ещё два года назад о ней как-то особенно не задумывался и значения не придавал. Но, чем больше времени проходило, тем сильнее выходила эта проблема на первый план. Не проблема вообще-то, но Лайонел её таковой считал. И оттого отчаянно загонялся, всё время ловя себя на мысли, что надо бы уже набраться храбрости и с невинностью попрощаться. Ведь это не сокровище какое-то, а фактически пятно на его репутации. У большинства первый опыт далеко позади, а он всё ещё никогда и ни с кем... Астон косился в сторону Элфорда и думал о том, когда же тот перейдёт к решительным действиям. И перейдёт ли вообще? Несмотря на то, что они считались парой, особого восторга эти отношения у обоих не вызывали. Точнее, на первых порах Луиса забавлял сам факт, что принцесса вдруг решил предложить ему встречаться, потом и веселье куда-то испарилось. Наверное, виной тому было истинное отношение Астона к ситуации, что так легко прочитывалось на его лице. Не отвращение, но больше настороженность и напряженность. А ещё какая-то тоска в глазах и постоянные взгляды в сторону Милтона, который на них вообще никак не реагировал, заставляя Лайонела впадать в чернейшую депрессию. Луису было интересно размышлять на тему того, как долго принцесса продержится на нейтральной территории? И, когда, наконец, предложит расстаться? Элфорд даже заключал пари на этот счёт с самим собой. Самому себе и проиграл, потому что совершенно не ожидал, что принцесса с упорством осла будет идти напролом и говорить, что эти отношения должны существовать. Обязательно. Стоило только заговорить о Чарли, как Астон тут же психовал и старался поскорее закрыть тему, чем лишь сильнее убеждал Луиса в своих чувствах к псевдомазохисту с частично розовыми волосами. Потому-то сюрпризом для него стал поступок Астона в последний день этого года. Элфорд ожидал чего угодно, но только не просьбы заняться сексом. Собственно, в этот момент они и пытались сделать задумку реальностью, но пока без особого успеха. В первую очередь потому, что им самим было как-то неуютно вместе. Никаких искр не полыхало, страсть разум не затмевала, и особых эмоций никто не проявлял. У Лайонела на лице так вообще едва ли отвращение не прочитывалось. Он лежал на кровати, послушно позволяя проводить манипуляции с телом, но с лица хоть сейчас картину пиши под названием «типичный покер-фейс». Да и вообще парень, по большей части, жмурился, как будто опасался увидеть лицо человека, который сейчас находился над ним, и думал лишь о том, что сейчас будет унижаться. О каком удовольствии речь? Откуда? Лайонел видел только унижение, после которого впору взять маркер и на лбу написать «подстилка». Естественно, его эти размышления угнетали, а потому ни о каком удовольствии, даже его подобии, речь не заходила. Для Лайонела секс в последний день этого года был чем-то вроде повинности, которую нужно нести, чтобы потом вздохнуть спокойно и идти дальше, уже не чувствуя себя таким жалким неудачником, как прежде. Но при таком раскладе он рисковал окончательно утонуть в мрачных мыслях и никогда из них не выплыть. Однако отступать и кричать, что ничего ему не нужно, тоже оказалось довольно стрёмно. Пальцы, колдовавшие над его ремнём, куда-то исчезли, а потом и тяжести чужого тела тоже не стало. Астон некоторое время продолжил лежать с закрытыми глазами, потом позволил себе приоткрыть один. Луис был рядом, но продолжать начатое не собирался. Удивительно, но Лайонелу тут же стало лучше. Нервозность, не отпускавшая на протяжении того получаса, что они целовались и пытались хотя бы немного приблизить момент избавления от невинности, наконец, ушла. Астон смог вздохнуть спокойно. И даже перспектива – продолжать плестись в арьергарде, уже не смущала и не казалась такой уж страшной. – Как ощущения, дорогой? – ехидно поинтересовался Луис. – Вся жизнь перед глазами пронеслась. – Это стоит расценивать, как комплимент? – Скорее всего. – Спасибо, что Чарльзом не назвал, – прокомментировал ситуацию Элфорд, бросив мимолетный взгляд в сторону одноклассника. Лайонелу казалось, что ещё немного, и его щеки, несомненно, сравнятся по цвету со свёклой. На худой конец с огнетушителем. Но свой природный цвет на время точно потеряют, потому что смущение волной накатило на него. Тем не менее, откровенничать он не собирался, потому посмотрел на Луиса и спросил вполне искренним тоном: – А почему я должен был назвать тебя этим именем? – Ой, прекрати, – отмахнулся Элфорд. Он поднялся с места, пересел на пустующую уже долгое время кровать. Лег и закинул руки за голову, гипнотизируя потолок. – Что именно прекратить? – Иметь мне мозг. И себе заодно. – Но... – Вот именно, что «но». – Ты меня не хочешь? – Глупая мысль. – То есть хочешь? – Принцесса? – Что? – Хватит ломать комедию. Пойди к Милтону и скажи, что ты его любишь. Не знаю, как он отреагирует на данное заявление, но тебе точно будет легче жить. – С чего ты взял? – удивился Лайонел, присаживаясь на кровати и начиная застегивать пуговицы на рубашке. – Тайн не останется. Сможешь по ночам спать спокойно. – То есть, ты уверен, что я влюблен в Милтона? – В этом, по-моему, все уверены. – И он? – Нет. Он у нас теперь выше любви. Ему это чувство нафиг не сдалось. Потому он не допускает мыслей не только о своей любви к кому-то, но и о чужой к нему, – просветил Лайонела Луис. – И какой тогда резон признаваться? – кисло спросил Астон. – Самому легче будет. – Да. Когда он меня пошлет, я почувствую невероятное облегчение, – усмехнулся принцесса, окончательно справившись с пуговицами. – Он не пошлёт. – Почему? – Милтон не из тех, кто на признание ответит грубостью. Он более или менее пощадит чувства влюбленного. – С чего ты взял? – Мне так кажется. – А, только домыслы... – Всё равно. Что тебе стоит признаться? Голова отвалится, если скажешь? – Нет. Я просто не могу. Сейчас не подходящее время. – У вас оно никогда подходящим не будет, – фыркнул Луис. Главное правило шоу гласит: для того, чтобы привлекать зрителя, необходимо какое-то разнообразие. Всё время на одних и тех же фишках выезжать невозможно. В отношениях этих двоих ничего не менялось, они продолжали повторять заученные партии, забывая об импровизации. Милтон все сильнее уходил в себя, стараясь ни с кем особо не откровенничать, Лайонел пытался разыграть великую любовь к человеку, который волновал его едва ли сильнее, чем уровень осадков на Мадагаскаре. Будь Луис влюблен в принцессу без памяти, подобное поведение, наверняка, заставило бы его страдать. Счастье, что влюбленности, как таковой, не было. Только легкая симпатия. Признаться, Луис уже давно для себя решил, что с принцессой им не по пути. Элфорд знал, по ком сохнет Астон, знал, что симпатия эта вполне может оказаться взаимной. Ведь когда-то Чарли уже влюблялся в Лайонела. Может и сейчас влюбиться, если уже этого не сделал. Просто по своей любимой, тупой-претупой привычке отнекивается и заявляет, что в его сердце нет места для романтики. Он врал. Не только посторонним, но и самому себе. В первую очередь, себе. Ведь окружающие уже давно поняли, что категоричные заявления Милтона с реальностью имеют очень мало общего, если вообще имеют. Немногие видели и знали настоящего Чарли. Пожалуй, только он сам и Лайонел, перед которым приоткрыли завесу тайны и позволили заглянуть в душу. Если бы не вмешательство Реджинальда, эти двое, скорее всего, уже давно сошлись и были вместе. Но Олдред решил внести свои коррективы в чужую жизнь. Задетое самолюбие не смогло промолчать. Чарли опять искал спасение в одиночестве и боли. На его руках снова появились порезы и, как следствие, бинты. Правда, в душевую Милтон ради таких экстремальных развлечений наведывался гораздо реже, чем прежде, тем не менее, всё равно начал возвращаться из жизни реальной в придуманную, где боль приносила наслаждение и помогала избавиться от мрачных мыслей. Луиса это бесило сильнее, чем самого Милтона. Наверное, потому, что Элфорд, не переживавший никаких трагедий, видел истину, а Чарли гнался за миражами. Хотел казаться другим, не таким, какой есть, на самом деле. – Почему? – удивился Лайонел. – Потому что идиоты, – припечатал Элфорд, поднимаясь с кровати. – И не смотри так, словно желаешь мне превратиться в горстку пепла. Правда редко кому-то по вкусу приходится. Тем не менее, она имеет право на существование. Астон хотел поспорить, но потом понял, что ничего доказать не сможет и обреченно махнул рукой. Луис хмыкнул многозначительно и вышел из комнаты, оставив своего несостоявшегося любовника в одиночестве. Астон снова откинулся на подушки, прикрыл глаза, рисуя в воображении достаточно откровенную картинку, непосредственными участниками которой, что неудивительно, были он и Чарли. Повесил на себя ярлык «извращенец» и тяжело вздохнул. Элфорд, выйдя из комнаты, не придумал ничего лучше, чем отправиться на чердак. Лайонел там больше не зависал по той просто причине, что теперь там отирался Милтон. Пересекаться им было противопоказано, потому что каждая встреча неизменно выливалась в какое-то невразумительное блеяние с долгими извинениями на пустом месте. Они не очень-то понимали, за что друг перед другом извиняются, но, казалось, что им стыдно за один только факт своего существования в пределах одного интерната. Лайонел подумывал о том, что перевод в «Олеандр» стал для него чем-то плохим. Если бы его здесь не было, ситуация сложилась бы иначе... Чарли всю вину за происходящее брал на себя. За этим следовал ещё один акт самобичевания. В общем, эти двое, действительно, были идиотами. Влюбленными идиотами, которые факт любви не замечали, а вот ненависть где-то умудрились углядеть. В своих предположениях Луис не ошибся. Чарли, действительно, обнаружился на чердаке. Он сидел на пледе, сосредоточенно разматывал бинты и разглядывал руки. На одной руке порезы уже практически зажили, на другой все ещё оставались свежими. Погруженный в свои мысли, Милтон не сразу заметил, что его одиночество нарушено, и в помещении есть ещё кто-то, кроме него. – Ты снова зарубки делаешь? – хмыкнул Луис, смахивая платком пыль с какого-то старого чемодана и садясь на него. Чарли вздрогнул от неожиданности и обернулся. – Привет, – помахал ему рукой Элфорд. – Привет, – отозвался Милтон. – Так что с зарубками? – А что с ними? – Снова делаешь? – Нет. Смотрю, что получилось. – И что? – Да ничего особенного. Кровь уже высохла. Я вчера тупо изгадил ею тетрадку, и пришлось вырывать лист. Даже не знаю, что меня заставило полезть к учебной литературе во время каникул. – Какие у тебя странные размышления, – произнес Элфорд задумчиво. – В чём их странность? – нахмурился Чарли. – У самого руки покоцанные, а ты о тетрадках думаешь. – Какие у меня руки, касается только меня одного, – вздохнул Милтон, поправив рукава своего свитера. Руки оказались закрытыми, и Луис вздохнул с облегчением. Всё-таки не мог он спокойно на порезы смотреть. Они его нервировали. Отвращения не вызывали, конечно, но пробуждали желание надавать однокласснику по голове, чтобы больше дурные мысли голову не посещали, и он не издевался над собой. Ведь все уже давно знают, что он не испытывает удовольствия от боли. И только он упрямо продолжает настаивать на этой точке зрения. – Опять сидишь в одиночестве. – А в тебе пробудился воспитательский талант? – Почему? – Сначала тебе руки мои не нравятся, потом тот факт, что я сижу здесь в одиночестве, а не с веселой компанией. – Меня и раньше твоя любовь к лезвиям в ступор вводила. Тем более что это никакая не любовь. Ты боишься боли, она тебе неприятна. Чарли тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на Луиса. – Слушай, Элфорд, что тебе от меня нужно? – Просто поговорить захотелось, – пожал плечами Луис, отбросив назад темную челку. Он попытался сесть удобнее, принять какую-то красивую позу, дабы продемонстрировать, насколько он доволен жизнью и счастлив. Немного откинулся назад, опираясь ладонями на что-то пыльное и, в общем-то, произошло то, чего Элфорд совсем не ожидал. Он вместе с нагромождением чемоданов рухнул на пол. Милтон некоторое время смотрел на это с вытаращенными глазами, а потом засмеялся. Быть может, впервые со времени своего возвращения из больницы. Элфорду так смешно не было, но, услышав смех Чарли, он невольно улыбнулся, поняв, что Мороженое не окончательно замкнулся в себе и ещё помнит, что можно не только грустить, но и веселиться. Пусть даже смех вызвало чужое падение. В конце концов, никто в этом падении не виноват. Не надо было играть здесь в героя-любовника, который в любой ситуации обязан выглядеть ослепительно, тогда ничего подобного не случилось бы. Чарли поднялся с места, подошел к завалившимся чемоданам и протянул руку однокласснику. Луис ухватился за чужую ладонь и благодарно улыбнулся. Пыли на чердаке оказалось предостаточно, потому отряхивался Элфорд достаточно долго, прежде чем решил, что уже достаточно себя в порядок привел. Милтон стоял у стены, сложив руки за спиной, и наблюдал за действиями одноклассника. Нет-нет, да и вырывался у него тихий смешок. – Садись лучше на плед, – посоветовал Чарли. – Так будет безопаснее. – А ты? – Я тоже сяду. Почему нет? – И, правда, почему? – задумчиво произнес Луис. – Что? – Нет-нет, ничего, – помахал руками Элфорд. – Всё нормально. – Ударился? – Немного, но не смертельно. – Вот. Поговорка правдива. – Которая? О том, что зараза к заразе не липнет? – Нет, – покачал головой Милтон. – О том, что благими намерениями дорога в ад вымощена. Хотел мне помочь, сам получил. – Да, ладно. Пара мелких синяков будет, – махнул рукой Луис. – В общем-то, я к тебе пришёл не для того, чтобы о здоровье потрепаться. – Плохая тема? – Хорошая. Для людей пенсионного возраста. – Ну, оно в любом возрасте важно. – А актуальнее для них. Я хотел поговорить с тобой о царственной особе. – О ком? – нахмурился Чарли. – Вот только не делай вид, что не понял! – О принцессе? – ухмыльнулся Милтон. – Да. – И что ты мне скажешь нового, что я ещё не слышал? – Почему ты его избегаешь? – Я не избегаю. – Но и былой теплоты в ваших отношениях нет. – Одного не могу понять, – протянул Чарли. – Чего именно? – решил уточнить Элфорд. – Почему теплоты нет в наших с ним отношениях, а беспокоит это тебя? Это ставит меня в тупик. Я привык к иной реакции. Будь у него в руках ручка или карандаш, Милтон, наверняка, сломал бы эту вещицу. Нужно было чем-то занять руки, чем-то замаскировать нервозность, и он принялся теребить краешек бинта, торчавший из-под края рукава. Говорить об отношениях ему было сложно. Говорить об отношениях с принцессой сложнее вдвойне. Чарли не понимал, отчего все вокруг прониклись идеей свести их вместе и теперь постоянно заводят разговор о том, как он должен поступить в той или иной ситуации. Можно подумать, они разбираются в его жизни лучше, чем он, а потому он обязан прислушиваться к чужим советам. Никому он ничего не обязан. Никому ничего не должен. Каждый подобный разговор как будто подчеркивал его ущербность и казался насмешкой. Как будто никто не понимал, что он – до произошедшего в кладовке и после – это два разных человека. Тот прежний Чарли исчез с лица земли и больше не появится никогда. А принцесса, если и умудрился по глупости влюбиться, то любовь его направлена на прежнего Милтона, а не на того, который бродит по территории интерната сейчас. И вообще, скорее всего, это даже не любовь, а жалость. Чарли не хотел, чтобы его жалели. В данной ситуации она казалась ему достаточно унизительной. Да и не только в данной. В любой. – К какой? – спросил Луис. И только потом понял, что брякнул. Чарли усмехнулся и сильнее дернул бинт на запястье. – Насилие, обвинения, вопли, что я покушаюсь на чужое. Что-то подобное. Я уверен, что так отреагировал бы не только Реджинальд. Так отреагировали бы все, без исключения, ревнивые собственники. – Но я не собственник. И я не ревную. – Почему? Разве тебе Лайонел не нравится? – Нравится... – Тогда почему? – Но только, как человек. – Сексуального желания совсем нет? – Ну, как сказать... – Говори, как есть. У нас же здесь вечер откровенных разговоров. – Есть и желание, да. Но я не могу прикасаться к человеку, который на каждое моё действие реагирует одинаково... Одинаково отвратно. Чарли посмотрел на одноклассника с удивлением. Тот, не зная, чем скрыть свою нервозность, тоже пытался найти отвлеченное занятие. Нашел. Начал чертить пальцем рисунок на одеяле. Точнее, повторять контуры клеточек, отпечатанных на пледе. – Это как? Визжит и стонет, как в дешёвом порно? – Нет, – усмехнулся Луис. – Тогда не знаю. Мои варианты закончились. – Жмурится и едва ли не плачет. – Быть может, просто смущение? Я сомневаюсь, что твой первый раз, да ещё и в нижней позиции, вызвал бы у тебя иные эмоции. – Как знать, – Элфорд пожал плечами. – Об этом не задумывался. Однако всё равно придерживаюсь мнения, что дело здесь вовсе не в первом разе, а во мне. То есть в том, что я не некий индивид с розовыми волосами. – Причём тут я? – снова решил поиграть в бесчувственное бревно Милтон. – Я вообще никакого отношения к вашей паре не имею и... – И я знаю, что вы с принцессой целовались. – Это было давно, – Чарли провел рукой по волосам, приглаживая их. – И не потому, что нам этого хотелось, а потому, что Эйприлу неожиданно понадобился секс в наших глазах. То есть, по работе, а не от полноты чувств. – Тем не менее... Тебе же понравилось? – Ну... – Что ну? – Я люблю целоваться, – признался Милтон. – Не нужно сейчас путать тёплое с мягким и говорить, что я ищу повод от Лайонела отделаться. Ничего подобного. Нас связывала работа. Пока мы были напарниками, было и общение. Он просто залип на прошлом и не может от него отказаться. Никакой любви там нет, а насчёт невинности его загоны... Это вообще глупость какая-то. У него будет ещё море возможностей потерять её где-то за пределами интерната, с тем человеком, который ему реально понравится. Понравится во всех отношениях, а не будет объектом жалости и одновременно братской любви. Он слишком много сказок прочитал в детстве, раз, столкнувшись с реальностью, продолжает верить в прекрасных принцев, когда вокруг одни козлы. – И ты тоже? – И я тоже. – Ты несправедлив к себе, Мороженое. – Я говорю, как вижу, а вижу я себя козлом, – произнес Чарли, обнимая свои колени. – Не спрашивай, на основании чего я сделал такие выводы. Просто сделал, а в причинах даже не пытался копаться. Мне всё равно... – Ты умеешь причинять боль? – Что? – удивился Милтон. – Умеешь причинять боль? – повторил свой вопрос Луис. – По моим рукам не заметно? – Не себе, а другим. – Не знаю, не пробовал. – Надеюсь, ты понял, что я говорю о душевной боли? – Нет, не понял. Теперь ты всё разложил по полочкам. – И? – Душевную боль... Тоже не знаю. – И какой ты после этого козел? – А их задача заключена в причинении боли окружающим? – Чаще тем, кто ими дорожит. Вообще-то ты причиняешь, но не потому, что, действительно, этого хочешь. На самом деле, ты пытаешься принцессу от всякой гадости оградить, но не замечаешь его истинных чувств. Ему твоё равнодушие никакой радости не приносит. О том, что он не хочет быть со мной, я понял давно. Ещё в тот самый момент, когда он предложил мне встречаться. Когда рассказывал о тебе. Печалился о том, что твоя влюбленность в него уже прошла... – Подожди, – протянул Милтон. – Что такое? – удивился Элфорд. Чарли смотрел на него огромными глазами. Казалось, что его только что сильно напугали или просто ошарашили каким-то сообщением, после которого неизвестно, что делать и куда бежать. На самом деле, так всё и было. Для Милтона последнее заявление прозвучало, как гром среди ясного неба. Астон знает о его прошлой влюблённости? Знает? Наверное, потому и расспрашивал у входа в библиотеку, по какой причине они не общались раньше. Хотел получить подтверждение? Зря надеялся, потому что даже под пыткой и угрозой смертной казни он, Чарли, теперь никому никогда не расскажет о своих чувствах. Что о прошлых, что о настоящих. В любви его отличительной чертой было – стремление избегать объект своей привязанности. Проводить, как можно меньше времени рядом, а лучше вообще не общаться. Раньше Чарли был уверен, что на него никто не посмотрит, потому что он не особо привлекателен внешне, теперь размышлял о том, что не очень-то ему нужна взаимность. Лайонел и Реджинальд – это, конечно, небо и земля. Сравнивать их бессмысленно. То, что мог сделать один, никогда не сделает другой. Милтон это понимал, но всё равно остерегался. И приходил к выводу, что в ближайшее время вряд ли что-то изменится. Он не хочет строить с кем-то отношения, потому что в отношениях нужно второй половине доверять, а доверия у него нет ни к кому. Только к себе. – Ты рассказал ему о моей прежней влюбленности? – Случайно получилось, – вздохнул Луис. – Извини. – Ладно, забей, – махнул рукой Чарли. – Пусть знает. Тем более, это правда. Он мне когда-то нравился. Те времена в прошлом, не стоит сейчас на них заморачиваться. – А сейчас он тебе совсем не нравится? – Нет. – Врёшь же, Мороженое. – И не собирался этого делать! – возмутился Чарли. – Можно подумать. – Не люблю я Астона. Я ведь говорил уже, что мы с ним сошлись только на почве партнерства. Когда Эйприл поставил нас работать в паре, мы не стали отказываться. Работать вместе, ни о чем не разговаривая, вряд ли получится, потому началось некоторое сближение. А теперь, когда работа осталась лишь в воспоминаниях, мне не о чем с Лайонелом говорить. Мы раньше ещё о Реджинальде разговаривали, но сейчас я эту тему поднимать не хочу. Выходит, что ничего общего у меня с принцессой не осталось. – Но он как-то умудрился тебя полюбить. – Ты уверен? – Да. – А, по-моему, это просто его очередной завих вроде вопроса с лишением невинности или же любви к розовым вещам. Как выяснилось, он может одеваться нормально, а не как клубничный пломбир. Использовать нормальную туалетную воду, а не дихлофос какой-то, а ещё нормально укладывать волосы, а не играть в пуделя. – Зачем ты это говоришь? – Затем, что это правда. – Почему-то раньше ты находил это милым. – Я был наивнее и глупее. Знаешь, с новым имиджем ему будет гораздо легче найти себе трахаля. Гламурных дурочек любят лишь единицы, а такие, как он сейчас, многим по вкусу приходятся. Лайонел, стоявший под дверью, жадно ловил каждое слово Милтона. И каждое слово казалось пулей, выпущенной Чарли в него. Он медленно сполз по стене, обхватил себя за плечи и мысленно приказал: «Не вздумай разреветься. Ни в коем случае, не вздумай разреветься». На самом деле, ему безумно хотелось это сделать. Лайонел Астон давно позабыл, каково это – плакать. Слёзы катились по его щекам лишь в далеком детстве. Сейчас уже стыдно было слёзы лить из-за какого-либо происшествия, а потому он держался. Вместе с желанием разреветься было ещё и желание ворваться на чердак и отхлестать Милтона по щекам. За то, что когда-то лживо поддерживал его, говорил что-то о красоте, о том, что Лайонел в любом обличии смотрится замечательно и даже розовые футболки его не портят. А теперь выясняется, что Милтона это всё бесило и раздражало. Он лишь играл роль добренького мальчика. Чарли Лайонела заметил достаточно давно, потому и перешел с нейтрального тона на оскорбления. Ему хотелось оттолкнуть от себя Астона навсегда, чтобы тот не питал надежд, не надеялся ни на что. И сейчас ясно осознал, что он придумал эту сказку под названием «любовь». Её никогда не было. Она не существует. Однажды он сам поймёт это и скажет Чарли спасибо за то, что не стал приближать к себе, не стал ломать жизни. Ведь Лайонел, сам того не понимая, ставит на себе крест. Одно дело – быть рядом с любимым человеком, другое – с тем, кого жалко. Сам Милтон второй вариант для себя даже не рассматривал и не хотел становиться обузой для принцессы. Астон сейчас сидел под дверью и думал о том, какой же он всё-таки придурок. Послушал совет Элфорда, собрался, наконец, с духом и планировал признаться в своих чувствах. Пришёл сюда и услышал истинное мнение Чарли о себе. В этом мнении не было ничего даже отдаленного похожего на симпатию. Только явное отторжение и некая доля снисхождения к глупенькому мальчику, который трясется над своей невинностью, какие-то идеалы в воображении рисует и одевается несуразно. Слушая эту гневную отповедь, Лайонел понимал, что сегодня совершил ещё одну большую ошибку. Не нужно было лежать бревном и без слов, одним только видом не говорить, а кричать, насколько ему противно прикосновение другого человека. Нужно было изобразить экстаз, да избавиться уже от этой дурацкой невинности, чтобы никто ею больше не попрекал и не смеялся, как Милтон. Недаром говорят, что близкие люди знают, куда можно ударить больнее и беззастенчиво пользуются своими знаниями. – Милтон..., – растерянно выдал Элфорд. – Что? – равнодушно бросил Чарли. – Зачем ты так говоришь? Ты же, на самом деле, так не думаешь. – Откуда тебе знать, о чем я думаю? – Ты никогда не был таким жестоким. – Я не жестокий. Я говорю очевидные факты. – Тем не менее, я всё равно тебе не верю. Слишком резко поменялась интонация... – Да замолчи ты, – прошипел Чарли. А, чтобы его просьбу выполнили, наверняка, подался вперёд и Элфорда поцеловал, понимая, что Лайонел это, скорее всего, увидит. Астон, разумеется, увидел. Он только-только собирался уйти, но что-то заставило его притормозить. Лайонел заглянул в приоткрытую дверь и заметил, как Милтон самозабвенно сосётся с Луисом. А тот даже не сопротивляется. Говоря откровенно, в первый момент Элфорд растерялся, потому и не оттолкнул от себя Чарли. Во второй... Во второй до него дошло, что Милтон, как и принцесса недавно, первый проявляет инициативу, а это неожиданно и очень приятно. Тем более что Милтон Луису давно нравился. Не любовь до гроба, конечно, но достаточно сильная симпатия. И по этой причине назвать поцелуй противным никак не получалось. Элфорд был не настолько благороден, чтобы отталкивать от себя человека, который, целуясь с ним, получает удовольствие. Даже, если, этот человек нравится кому-то другому. В конце концов, он советовал принцессе пойти к Милтону, но тот решил играть роль недотроги, сидящей в башне, и никуда не пошёл. Приди он сюда первым, возможно, сейчас именно его Милтон и целовал бы, но что потеряно, не воротишь. Усилием воли Лайонел всё-таки подавил в себе желание разрыдаться, но вместо того, чтобы бесшумно уйти, распахнул дверь настежь и обнаружил своё присутствие. Он выглядел сосредоточенным и очень серьёзным. Впрочем, уже в следующий момент принцесса радушно улыбнулся и произнес почти искренне: – И зачем нужен был этот спектакль? Вы могли бы честно сказать, что мешаю, я вряд ли стал бы бороться за отношения, которые мне не нужны. Точно не стал бы бороться, отошел в сторону без проблем. Но нет, нужно было наговорить обо мне гадостей, поржать над моими привычками и полить меня грязью. Странно... Даже Реджинальд так не сделал, а человек, которого я считал другом, не счел это чем-то ужасным. – Если тебе неприятно было слушать правду, ты мог её не слушать, – отчеканил Милтон равнодушно. – Никто не намазывал твои ботинки суперклеем, возможности ходить не лишал. Захотелось послушать? Послушал. Какие ко мне претензии? Я просто выразил своё мнение. – Значит, ты меня всё-таки ненавидишь? – спросил Лайонел, глядя на Чарли в упор, не отводя взгляда. – Да, – прошипел тот. – Ненавижу. Знать не хочу. Меня бесит твоя жалость, направленная на меня. Бесит, что ты из себя мать Терезу корчишь. Сколько помню, тебе всегда наплевать было на то, что в жизни других происходит. Так вернись уже к своим принципам и не лезь туда, куда не просят. – Ненавижу, – прошипел Лайонел. – О, так у нас с тобой взаимность, лапочка? – улыбнулся Чарли. – Как мило. А теперь, когда ты высказал свои претензии, вали. Элфорд, ничего подобного не ожидавший, от удивления открыл рот и никак не мог прийти в себя. Кто угодно мог так обращаться с Лайонелом. Даже он мог бы... Но Чарли? Он же сам себе не верит, когда говорит, что ненавидит. Видно, что он врёт, причем его искусство лжи далеко от идеала. Астон, который сейчас трезво мыслить не в состоянии, этим словам верил. – Приятного вечера, – улыбнулся Лайонел. – И ещё, напоследок... Он решительно преодолел расстояние от двери и до того места, где сидел Милтон. Некоторое время смотрел на Чарли, пребывавшего в уверенности, что ему сейчас влепят оглушительную пощечину, и, в принципе, будут правы. Лайонел наклонился к нему, провел ладонью по щеке, прихватил розовые пряди, усмехнувшись чему-то своему. Не тратя время на ненужные объяснения, прижался к чужим губам в поцелуе, лёгком и почти невинном и замер так на время. Чарли сглотнул. Глаза он не закрыл, потому сейчас свободно пялился на Астона, а тот не думал отстраняться. Он просто целовал его и размышлял о том, какой он всё-таки придурок. Нужно было развернуться и уйти ещё давным-давно, а не изображать здесь жертвенность и всепрощение, раздражая Милтона ещё сильнее, чем прежде. – Ненавижу, всегда ненавидел, – выдохнул Чарли, почувствовав, что поцелуй закончился. – Хорошо, – улыбнулся Лайонел. – Это тоже было не от большой любви. Просто хотелось ещё раз попробовать, как это – целовать тебя. – И как? – Приторно, что даже блевать тянет, – ответил Астон. – Такая сладкая мерзость. Но ты не думай, что я обиделся. Вовсе нет. Я пришёл только затем, чтобы поддержку свою выразить. Ты... Будь счастлив, Мороженое. – Лицемерная сучка, – прошипел ему вслед Милтон. Лайонел не удержался и показал однокласснику средний палец. После чего ушёл, оставив Чарли в компании Луиса и невеселых мыслей. – Идиот, – покачал головой Элфорд. – Какой ты идиот, Милтон.