Белый олеандр. Killing romance

Мэй Сандерс чувствовала себя примой театра абсурда, потому как в последнее время события, происходящие вокруг, были донельзя странными. Сначала её поставили перед фактом, что она обязана изучить учебную программу до конца в сжатые сроки и сдать экзамены раньше остальных. Не по собственному желанию, а потому, что так захотелось руководству интерната. Мэй долго допытывалась, зачем им понадобилось избавляться от воспитанницы, на что получила ответ: «Это эксперимент, и ты стала одной из его участниц». Не то, чтобы Сандерс расстроилась, но и не обрадовалась. Она к учёбе не особо тяготела. Училась неплохо, но и не могла причислить себя к эшелону самых умных. Особенно выбивали из колеи химия и литература, с коими Мэй была в напряженных отношениях. Раньше, пока на территории интерната обитал МакАдамс, Мэй виртуозно у него списывала и была счастлива. Когда главный умелец лить воду и проводить химические реакции из интерната уехал, Сандерс пришлось несладко. Но она долго не горевала, найдя новую жертву, что делилась с ней готовыми решениями, при этом была намного адекватнее чокнутого гота. После того, как с экзаменами было покончено, Мэй снова вызвали в кабинет директора и поставили перед фактом, что она меняет место жительства. Её переводят в «Белый олеандр». Сандерс изумленно моргала, но ничего не говорила. Она прекрасно знала, что это интернат для мальчиков. Почему её переводят туда, оставалось загадкой, и никакие проблески разума не способствовали срыванию покровов. Что в начале разговора, что в конце, она так и не смогла понять, зачем девушку посылать в мужской интернат. Однако спорить не стала и отправилась собирать вещи. В конце концов, любопытство её отличительной чертой никогда не было. По большей части, Мэй относилась к категории пофигистов, которые даже метеоритный дождь, внезапно обрушившийся на землю, откомментируют коротким высказыванием, а потом снова вернутся к своему занятию. А всеобщей паники вообще не заметят. О том, что в этом интернате обитает Эйприл, девушка благополучно позабыла, а сейчас внезапное напоминание свалилось на неё, как тот самый метеорит, и сползать, по крайней мере, в ближайшее время не собиралось. Сорвало с неё кепку, несколько секунд смотрело преувеличенно серьёзно, как обычно бывает, когда человек вот-вот заржёт, а потом реально захохотало. – Да слезь же ты с меня, – прошипела девушка, пытаясь спихнуть Эйприла. – А ты не такой сильный, как казалось, – тем временем, заметил МакАдамс. – Мне казалось, что ты всех своих кавалеров легко от земли оторвать можешь. – Мои кавалеры не двухметровые лошади. – Вот кто бы тут про рост говорил, – возразил Эйприл. – У малютки комплексы? – хихикнула Мэй. – У меня хотя бы волосы нормального цвета, – ядовито ответил гот. – Ты же выглядишь так, словно только что из болота выполз. – И заполз в ещё большее болото, – проворчала Сандерс – Что? – Слезь с меня!!! – Ладно, ладно, только не кричи, – вздохнул МакАдамс, неохотно поднимаясь на ноги. – Кепку верни. – Не-а. – Верни кепку, – зловещим шепотом произнесла Мэй. – Ты стесняешься? – усмехнулся Эйприл. – Нет. – Тогда зачем такая маскировка? – Затем, – лаконично ответила Сандерс. – Ну, да. Ну, да. Эйприл понимающе покивал. Развернулся и направился к зданию интерната. Мэй проводила МакАдамса хмурым взглядом, искренне надеясь, что он споткнется по дороге и свалится. Ей на радость. Но Эйприл падать не собирался, шёл, насвистывая, и вообще пребывал в отличном расположении духа. – Морти! – окрикнула его девушка. Эйприл замер. Признаться, он терпеть не мог это прозвище. При всей своей любви к Мортиции Адамс он сам носить кличку «смерть» не хотел, а Мэй называла его, по большей части, именно так. Однажды он рассказал об этом и обитателям «Белого олеандра». Вначале кличку пытались ввести в обиход, но она не прижилась, и Эйприл вздохнул с облегчением. Теперь, когда Сандерс появилась на территории интерната, за ним прозвище снова закрепится, и только ленивый не будет действовать МакАдамсу на нервы. Ну, может, Элвин промолчит. Есть шанс, что Луис не обратит внимания, но вот мороженое и принцесса, поняв, что у них есть предводитель, будут обращаться к Эйприлу только так. Растянув губы в притворной ухмылке, он повернулся лицом к Мэй. – Да, милый? – пропел нежно, спровоцировав у Сандерс дикое желание запустить ему в лоб чем-нибудь тяжелым. – Ты мне не поможешь? – В чём? – Например, донести вещи. – А я разве должен это делать? – удивился Эйприл, внимательно рассматривая чужую кепку. – Вообще-то, у тебя есть повод это сделать. – И какой? – Можно подумать, ты не знаешь. – А..., – начал МакАдамс. – Нет, не знаю. – Морти, сучка ты такая... – Вот! – назидательно протянул гот. – Ты же не терял возможности ткнуть меня носом в то, что я противная баба, и на моём фоне даже ты больший мужик. Так почему я сейчас должен играть в джентльмена и тащить твои вещи? – Вот мудак, – не удержалась Мэй. – Зачем сквернословить? – продолжал ломать комедию Эйприл. – Такой прекрасный день. Солнышко светит, трава зеленеет, птички поют... – Сейчас ты ещё раз улыбнешься, и всё живое в радиусе километра вымрет. – У меня такая некрасивая улыбка? – Отличная. Франкенштейн отдыхает. – Тогда я буду улыбаться тебе каждое утро, – радостно заявил МакАдамс. – Не надо, – мрачно отозвалась Сандерс. – Это будет заряд бодрости на целый день, – соловьём разливался готёнок. – Давай сделаем вид, что вообще никогда не встречались? – А можно я буду тебя ещё и целовать по утрам? – Ты хочешь, чтобы каждое моё утро начиналось с приступа тошноты? – Нет. Я хочу поднять тебе настроение, – притворно-игривым тоном произнёс Эйприл. – Просто не замечай меня. – Кстати, того медведя, что ты мне подарил, я до сих пор храню. – Вот, хорошо, что ты напомнил, – оживилась Мэй. – Ты мне должен за него. Эйприл нахмурился. – Как это должен? Я ведь отдавал деньги. – Там не доставало пары фунтов. – Ну и ладно, – махнул рукой МакАдамс. – Пара фунтов – это не смертельно. Главное, что я долгое время радовался и спал в обнимку с медведем. – Тебе заняться больше нечем? – Я скучал, а он скрашивал моё одиночество. – За кем ты скучал? – За нашими перепалками, – нежно ответил Эйприл, постучав по губе наращенным ногтем. Мэй снова закатила глаза. С тех пор, как она впервые увидела МакАдамса в юбке и с ужасающим маникюром, прошло достаточно много времени, но привыкнуть к этому новому облику так и не получалось. Перед глазами всё время стоял прежний образ Эйприла, когда не было никакого эпатажа, только скромные свитера с растянутыми рукавами, обыкновенные джинсы и ободки, чтобы длинная чёлка в глаза не лезла. А потом в мозгах у готёнка что-то переклинило, и он стал всё чаще выходить в свет в своих вызывающих нарядах, тогда же и стал нарываться на неприятности. Пока он не носил ничего странного, к нему никто с сомнительными предложениями и не приставал. После – нашлись желающие. Правда, они недолго надоедали МакАдамсу своим вниманием. Когда весть о происшествии в душе разнеслась по интернату, любители однополой любви от Эйприла отстали, готовых рискнуть больше не нашлось. У некоторых девушек новый имидж МакАдамса вызвал восторг. Некоторые, в их числе оказалась Сандерс, смотрели с недоумением. Всё более или менее встало бы по своим местам, скажи Эйприл, что ему начали нравиться представители его пола, но он продолжал настаивать на своей гетеросексуальной ориентации, и это было удивительно. Макияж и длинные юбки ещё можно было объяснить принадлежностью к готической субкультуре, но мини, каблуки и наращенные ногти вызывали у Мэй только одну реакцию: желание прижать ладонь ко лбу и больше никогда её ото лба не отрывать, потому как смотреть на нового МакАдамса не через раздвинутые пальцы фейспалма не получалось. – Малыш, ты в курсе, что акрил уже не в моде? – поинтересовалась Сандерс. – Я не гонюсь за модой, – ответил Эйприл. – В любом случае, ногти смотрятся прогрессивнее, нежели убийственный цвет твоих волос. – Прекрати меня этим попрекать. – Разве в моих словах есть упреки? Ничего подобного! Я просто восхищаюсь, – МакАдамс снова сдавленно хихикнул. – Что толкнуло на столь радикальные меры? – Любовь к театральным постановкам сгубила, – неохотно призналась Мэй. Эйприл удивленно посмотрел на Сандерс. Сколько он себя помнил, она терпеть не могла самодеятельность. По той простой причине, что чаще всего ей доставались как раз мужские роли. Парни в интернате особого рвения к игре не проявляли, потому кадры вроде Мэй, считались там особенно ценными. За роль в спектакле ей даже поднимали оценку по литературе, потому как сооснователем театрального кружка была преподавательница этого предмета. Сколько раз девушка вытягивала на себе обреченные постановки, сложно пересчитать. В любом случае, когда на повестке дня возникал вопрос, кто будет играть роль главного героя, никто особо не задумывался, ответ и так был очевиден. Мэй Сандерс. И наплевать на то, что она девушка. Играть будет роль парня. Если Мэй ходила в этот кружок только потому, что хотела получить оценку, то Эйприла туда засунули по той простой причине, что учительница искренне считала: ученик, который любит предмет, обязан преподавателя во всех начинаниях поддержать. И МакАдамсу тоже пришлось ходить туда. Правда, в отличие от Мэй, игравшей героев-любовников, Эйприл довольствовался странными ролями. Очень странными. Иногда даже всерьёз задумывался над тем, правда, его в этих ролях увидели или же просто издеваются. Учительница литературы оказалась дамой продвинутой, по сути, в ней бесславно умирал режиссер-новатор, способный в лирическом герое увидеть маньяка и активно этот образ продвигающий в массы. Особенно Эйприлу запомнились три его роли, во время исполнения которых ему хотелось провалиться сквозь землю и больше никогда не появляться, чтобы литераторша, как только ей в голову придёт безумная идея ставить очередной спектакль, не нашла своего подопытного кролика и не проводила на нём эксперименты. Когда МакАдамс замечал на губах женщины странную, мечтательную улыбку, уже понимал, что на перемене последует просьба, начинающаяся со слов: «Эйприл, а не мог бы ты помочь?». И он, конечно, послушно кивал, понимая, что отказ поспособствует обострению отношений, и в его пространных размышлениях перестанут видеть глубинный смысл. Таким образом, Эйприлу довелось сыграть роль дерева, когда он весь спектакль простоял на сцене, ничего не говоря, но методично выставляя себя на посмешище. Во второй раз парня нарядили в черный балахон и дали в руки косу, заявив, что лучше него никто не сыграет роль смерти. Мэй, конечно, не упустила возможности поржать над одноклассником, да с тех пор и начала называть его не иначе, как Морти. Эйприл бесился, потому как вспоминал момент своего провала, когда, вышагивая в темной мантии, наступил на её край, запутался в балахоне и растянулся посреди сцены, снова вызвав взрыв хохота со стороны зрителей. Третья роль... Это вообще была отдельная эпопея. – Джульетта – роковая брюнетка! – радостно заявила учительница. – А у кого в интернате самые роскошные темные волосы? Правильно, у Эйприла. МакАдамс, ты будешь играть роль Джульетты. Эйприлу даже возразить было нечего. Неизменный герой-любовник театра давился беззвучным смехом ровно до тех пор, пока не услышал фразу: – Сандерс будет играть Ромео. Во время репетиций желание придушить друг друга посещало исполнителей главных ролей с завидным постоянством. Однако они брали себя в руки и старательно играли. Правда, на сцене поцелуя их постоянно корёжило так, словно они, на самом деле, пьют яд, а не простую воду. Учительница этого не замечала. Или делала вид, что не замечала, а потому радовалась, как ребёнок, едва ли не хлопала в ладоши и восторгалась своим умением распределять роли. И ничего, что вместо миниатюрной четырнадцатилетней девушки, коей должна быть Джульетта, был высоченный парень с намазанными черной помадой губами. И просто замечательно, что вместо юноши роль Ромео исполняет девушка, которая предполагаемую «возлюбленную» готова на кусочки шпагой рассечь, наплевав на то, что реквизит бутафорский. В любом случае, спектакль отыграть у них получилось. Он даже успех снискал. Стоит ли говорить, что на роль Гамлета и Офелии снова были выбраны те же исполнители, в том же распределении? Эйприл – Офелия, Мэй – Гамлет. Покинув стены прошлого интерната, МакАдамс о театральном прошлом благополучно позабыл, а вот Сандерс, похоже, продолжала карьеру в кружке, оттачивая мастерство. Но это неудивительно. Всё-таки высокие баллы по литературе Мэй могла получить только таким способом. – И кого же ты играл? Клён весенней порой? – Повелителя глубин. – Кого? – удивился МакАдамс. – Повелителя глубин, – неохотно повторила Мэй. Эйприл снова мерзко захихикал. – Снова мужика? – Сам как думаешь? – Какая прелесть, – МакАдамс развеселился ещё сильнее. Хотя, в принципе, в чём-то с учительницей литературы и непрофессиональным режиссером в одном лице был солидарен. Выбирая между парнями, которые, по большей части, на литературу забивали (да и не только на литературу), и Мэй, он тоже остановил бы выбор на Сандерс. Она в этом плане была ответственной. На репетиции ходила, тексты учила, костюмы идиотские на себя надевать соглашалась, да ещё и внешне больше походила на роль романтичного героя. Зрителями, в большинстве своём, были девушки, а они обычно немалое значение придают внешности. Тут Мэй тоже перед многими парнями имела преимущество, потому как внешность у неё была привлекательная. Своеобразная, но всё-таки привлекательная. До покраски волосы были блондинистыми, причём именно блондинистыми, а не русыми, как у многих, глаза, как и у Эйприла, серыми. Но ресницы и брови были темными, за счёт чего не создавалось ощущения, будто Сандерс окунули в отбеливатель, смыли все краски с лица и оставили бледной молью. Нос у неё был вполне аккуратный, губы – пухлыми, но не слишком. А ещё, когда девушка улыбалась, на щеках появлялись милые ямочки. Особо грубых черт не наблюдалось, но всё-таки девушку постоянно умудрялись путать с парнем. На первых порах это напрягало, но, в конце концов, Сандерс смирилась и стала жить так, как жила сейчас. Перестала переживать, начала развлекаться и получать от собственной внешности удовольствие. Точнее от возможностей своей внешности. Девушки-эстетки в восторге бились от такой наружности. Правда, неслабо обламывались, поняв, что их обманули и вместо очаровашки-парня подсунули девушку, которая, перестав играть роль, рявкала в ответ, что она такая же баба, как они. Потому не надо ей признаваться в любви и петь очередную песню о таланте. Она и так знает, что отлично сыграла роль парня. В этом Эйприл свою партнершу по сцене понимал. Но не потому, что оказывался в подобном положении. Просто для него не было тайной истинное мнение Мэй обо всём происходящем. О том, что, как и все девушки, в глубине души она мечтает хотя бы раз в жизни услышать от парня, что она красивая. Чтобы её полюбили именно, как девушку, а не влюбились, в очередной раз, приняв за юношу. Собственно, Эйприл её мечту осуществил и влюбился, но признаться в собственных чувствах пока возможности не представлялось. Сейчас, как никогда прежде МакАдамс ясно осознал, что осталось не так уж много времени. Всего один триместр, а потом они, возможно, так и расстанутся навсегда. – Давай, давай, поржи надо мной, придурок, – выдала Мэй, проходя мимо. – Я не ржу. Что ты! Потрясающе выглядишь. Просто глаз не оторвать. – Твой сарказм такой же дохлый, как и чувство юмора. – Нас веселят разные вещи. – К счастью. – Так что там с ролью? – сменил тему разговора Эйприл. – Краска не смылась. Меня обманули. Она оказалась очень стойкой. – А парикмахерскую посетить не думал? Мэй притормозила. Обернулась и посмотрела на МакАдамса уничижающим взглядом. – Спектакль был недавно. У меня просто не осталось времени на внешний вид. – А чем оно было занято? – Я сдавал экзамены. – Писал тесты за триместр? – решил уточнить Эйприл. – Нет, сдавал экзамены, – с нажимом повторила Сандерс. – Меня втянули в какой-то тупой эксперимент, суть которого я до сих пор понять не могу. Сначала заставили изучить экстерном всю программу, а после – сдать экзамены. И теперь, со свидетельством на руках вышвырнули из привычного мира, отправив сюда. На кой хрен я должен жить в мужском интерната, до сих пор догадаться не могу. – Хех, – многозначительно выдал Эйприл. – Что? – снова нахмурилась Мэй. – Одно время я задавался похожим вопросом. Что я делаю в интернате для тех, чей IQ зашкаливает? – И? – Что и? – Догадался? – Нет, – соврал МакАдамс. Сейчас он не планировал открывать перед Сандерс все карты. Тем более не собирался делиться главным секретом, о своём родстве с мисс Симонс. Оказавшись в данной ситуации, он немного начал понимать тётку. Осознал, почему Кларисса не торопилась открывать ему правду. Наверняка, приложи она его признанием, как обухом по голове, в первый же день, ничего хорошего из ситуации не вышло. Он бы устроил скандал и начал требовать перевести его обратно, в тот интернат, из которого он только приехал. Когда прошел период адаптации и привыкания, признание не произвело бы эффект разорвавшейся бомбы. Вот и Мэй пока не нужно было знать, что происходит в её жизни. «Узнав правду, она обложит меня матом, скажет, что я дебил и... всё», – пришёл к неутешительному выводу МакАдамс, решивший не вовремя поиграть в экстрасенса. – Неудивительно, – заметила Мэй. – Что ты хочешь этим сказать? – Кроме того, что уже сказано, ничего. – Опять попытка задеть? – Что ты. Комплимент. – В каком месте? – Всё меняется в этом мире. И лишь тупость Морти МакАдамса остаётся неизменной. – Как и сиськи Мэй Сандерс. Как были по нулям, так и остались. – Пошел на хер, – огрызнулась Мэй. – Пошла в пи**у, – миленько улыбнулся ей Эйприл. – Я не лесбиянка. – А я не гей. – Какое счастье! – А уж я как рад. – За меня или за себя? – За обоих. – Ну, надо же. Не хватает только шампанского, на брудершафт распитого. – Такой брутал, а пьёт шампанское? Я думал, исключительно водку хлещешь. – Я вообще не пью. – Я тоже. – Что тогда? – Тогда идём. – Куда? – растерялась Мэй, помнившая недавнее направление, в котором они друг друга посылали. – К директрисе, – невозмутимо ответил Эйприл. – А ты здесь исполняешь роль старосты? – Нет. Но мы с ним неплохо общаемся. – Он тоже носит бабские тряпки? – Нет, – прошипел МакАдамс. – Тогда не понимаю, что у вас может быть общего. И даже боюсь предположить, что вы друг с другом обсуждаете. – Не предполагай. Тебе всё равно не понять. – Почему это? Из нас двоих тупее ты. – А у тебя нет того, что мы обсуждаем. – Члена? – Большого и красивого бюста. – Знаешь что? – прищурилась Сандерс. – Что? – ехидно поинтересовался Эйприл, привстав на цыпочки, чтобы оказаться с Мэй одного роста. – Иди на... Эйприл улыбнулся ещё ехиднее и приложил ладонь ко рту девушки. – Это мы уже проходили. Как выяснили, ориентация у нас самая традиционная. Потому, если мы, куда и отправимся, то только к директору. – Хорошо, – бросила Мэй. – Идём. Визит к директору ничего особенно не прояснил. У Сандерс на момент начала разговора было множество вопросов, и во время общения с Клариссой она надеялась хотя бы частично ситуацию прояснить. Вместо этого запуталась ещё сильнее. Ей продолжали вешать на уши лапшу, рассказывая о каком-то эксперименте. Сказали, что занятия она обязана посещать, несмотря на то, что уже закончила обучение. И ещё много всего наговорили. Первое время Мэй старалась этот инструктаж запомнить, а потом махнула на всё рукой и лишь по инерции кивала головой, не особенно вслушиваясь в чужую речь. Кларисса получила возможность посмотреть на избранницу племянника, и теперь её одолевали противоречивые чувства. Не то, чтобы Мэй ей не понравилась (в конце концов, Кларисса придерживалась мнения, что выбирать себе спутника или спутницу жизни человек должен сам, и на решение Эйприла не стала бы влиять), просто вызвала недоумение. Хотя бы потому, что племянник мисс Симонс выглядел гораздо женственнее той девушки, что сейчас сидела напротив и делала вид, будто внимательно слушает. На самом деле, витала в облаках и была далека от того, что до неё пытались донести. Покинув кабинет директрисы, Мэй вышла в коридор и снова столкнулась с МакАдамсом. Кажется, всё это время он отирался поблизости и никуда не уходил. – На тебя возложены обязанности моего личного гида? – спросила девушка. Эйприл, разглядывавший картины, висевшие в коридоре, от своего интересного занятия отвлёкся и обратил взор в сторону собеседницы. – Нет. – То есть, как в случае с вещами, помощи не дождаться? – Смотря какую помощь ты ждёшь, – хмыкнул гот. – Играем в квест «Выберись из лабиринта» или покажешь, где общая спальня? – Покажу, – равнодушно отозвался Эйприл. – Здесь недалеко. – Не говори таким тоном, словно делаешь одолжение, – попросила Мэй. – Тебе показалось. – Ничего мне не показалось. Ты всегда так делаешь. – Ну, хорошо. Я так делаю. – Какой вымороз, – простонала Сандерс. – Где? – Прямо по курсу. Ненавижу этот снисходительный тон. Эйприл вскинул бровь, но ничего не сказал. Просто зашагал по коридору, по направлению к спальне, решив, что ещё одно выяснение отношений счастливее его не сделает. А нормально разговаривать у них, в принципе, не получается. Что ещё можно взять с этой девицы? Стерва она и есть стерва, несмотря на то, что косит под мужика, характер не переделать. Мэй придерживалась иного мнения, считая свой характер золотым, а ярлык «стерва» был торжественно наклеен на Эйприла. В представлении Сандерс именно он вёл себя, как девица, которая никак не разберется, чего от жизни хочет, потому достает окружающих тупыми загонами. – Спальня немного странная, – предупредил МакАдамс. – В каком смысле? – В прямом. – Там нет окон или одна из стен отсутствует? – хмыкнула девушка. – Не настолько странная. – Тогда не знаю. – Какая скудная фантазия, – не удержался от очередного язвительного замечания Эйприл, припомнив девушке недавние высказывания в адрес его интеллекта. – Не жалуюсь, – достаточно сдержанно ответила Сандерс. – Там просто на одной кровати спит ребенок, который ещё не наигрался в игрушки. И вообще... Раньше носил розовые вещи, завивал локоны. Короче, лепил из себя живую Барби. Сейчас перебесился. Носит черное, над волосами не издевается. Но по-прежнему, спит в окружении игрушек. – Парень?! – удивленно спросила Мэй. Эйприл посмотрел на неё хмуро. – Здесь мужской интернат, – напомнил мрачно. – Что не помешало мне сюда попасть. – Ты частный случай. – И что же во мне такого особенного? – Зеркало даст тебе ответы на все вопросы. – Тебе когда-нибудь говорили, что ты мудак? – Я никогда об этом не забываю. – Почему это? – Потому что постоянно напоминают. – Люди знают, что говорят. – А что столько радости в голосе? – не удержался от ядовитого вопроса МакАдамс. – У меня есть единомышленники. Это не может не радовать. Эйприл потянул дверь спальни и лицом к лицу оказался с Милтоном. – Чего у тебя лицо такое зверское? – поинтересовался Чарли. – МакАдамс, тебе сказать больше нечего? – донёсся ещё один голос, и Милтон выглянул в коридор. Мэй в упор уставилась на Чарли. Чарли в упор уставился на неё. На некоторое время установилась звенящая тишина, а Эйприл вдруг почувствовал себя лишним на этом празднике жизни, без слов поняв, что мысли Сандерс уже полетели в определённом направлении. Перепалка утратила свою привлекательность, и теперь все размышления крутятся вокруг Милтона. – Красота какая... – выдала девушка потрясенно. – Чарли Милтон, – представилась красота и радушно улыбнулась. – Мэй Сандерс, – отозвался новый сосед. И Чарли понял, что это вовсе не сосед, а соседка. Вот тут-то впервые и удивился, потому что, представлял себе возлюбленную Эйприла иначе. Она в его представлении должна была выглядеть гораздо женственнее МакАдамса, но она неожиданно оказалась мужественнее. – Девушка Эйприла? – решил уточнить Милтон. Эйприл побледнел, позеленел, потом снова побледнел. С трудом выжал из себя улыбку и произнес безмятежным тоном: – Не обращай внимания, Сандерс. Это просто... – Просто что? – хмуро спросила Мэй. – Местный дурачок, – мрачно закончил предложение МакАдамс. – С чего бы? – нахмурился Чарли. – С того, что придурок. И это не лечится, – произнес Эйприл. – В любом случае, рад познакомиться, – решил свернуть неприятную тему Милтон и протянул руку для рукопожатия. Мэй прикоснулась к его руке и снова залипла. – Мне тоже очень приятно, – выдала тоном влюбленного идиота. Эйприл пару минут наблюдал за этим затянувшимся рукопожатием, потом плюнул, как сварливая бабка и, едва не сбив Мэй с ног, выскочил из комнаты. Милтон и Сандерс, по-прежнему, держались за руки.