Белый олеандр. Killing romance

– Как это необычно, – раздался удивленный голос, и Чарли вздрогнул от неожиданности. В очередной раз потерял бдительность и пропустил тот момент, когда к нему подошел одноклассник. Луис, не дожидаясь приглашения, отодвинул свободный стул, сел напротив и принялся лениво перелистывать страницы меню. Милтон нервничал, а потому принялся крутить в руках трубочку от молочного коктейля. Ему хотелось побыть в одиночестве, но вариантов, как вежливо намекнуть на это Элфорду, не находилось. – Что именно? – решил создать иллюзию заинтересованности разговором Чарли. Луис оторвался от меню и посмотрел на собеседника внимательно. – Видеть тебя в одиночестве, без твоей музы. Надеюсь, вы не поссорились? – Нет, не поссорились, – отвлеченно ответил Милтон. – У неё дела, а мне захотелось коктейль. – И как? – Что именно? – Коктейль. Вкусный? – Вполне, – кивнул Чарли. – Хорошо, тогда закажу себе такой же, – произнес Элфорд, откладывая тонкую папку в сторону. Милтон без особого интереса наблюдал за тем, как одноклассник подзывает официантку, делает заказ... Чарли думал о том, что Луис – отвратительный актёр. Уж что-что, а актерский талант у него от природы минимален, а, поскольку не развивался, атрофировался окончательно, и теперь это показное равнодушие не способно вызвать никакой иной реакции, кроме смеха. Начиная тихим смешком, заканчивая хохотом, если нервы сдадут, но Чарли надеялся, что до столь плачевного состояния ему далеко, потому полагал, что ограничится лишь усмешкой. Милтон уже примерно понимал, в каком направлении будет развиваться их разговор, какие темы окажутся затронутыми. Однозначно, будет их немного, потому что, в конечном итоге, сведется всё к одному. К одному конкретному человеку. И вряд ли кто-то удивится, услышав, что имя этого человека – Лайонел Астон. Несколько отвлеченных фраз, а потом опять наживка, попытка напомнить о существовании принцессы, далее рассказ о том, что он любит и страдает, но признаться боится. Так случается постоянно. Настолько часто, что Чарли уже не хотелось слушать. Ему хотелось сбежать на край света и жить там мирно, в одиночестве, которое никто никогда не нарушит. Сколько бы ни заявляли авторитетные психологи, что изнасилование можно пережить свободно, реабилитироваться и снова стать жизнерадостным человеком, Милтон ни одному заявлению не верил, потому что не был любопытствующим, читающим статью и представляющим, что сделал бы он на месте жертвы. А потому, что он, действительно, был жертвой изнасилования. Это событие накладывало определенный отпечаток. Если говорить откровенно, то это был не просто отпечаток, а нечто вроде позорного отличительного знака, что будет всплывать в воспоминаниях на протяжении многих лет жизни. Возможно, не забудется никогда. К кошмарам детства, не желавшим отпускать Чарли на протяжении той недолгой жизни, что он пока прожил, примешался ещё один кошмар. Милтон как будто жил в двух параллельных реальностях. В одной реальности обитал тот Чарли, который несмотря на многочисленные трагические эпизоды, продолжал радоваться жизни. Во второй жила сломанная кукла, общий эмоциональный фон которой был окрашен преимущественно черным тоном, иногда разбавляемым серым самых разных оттенков, но никогда не переходящим в яркость. Да и о какой яркости могла идти речь в положении Милтона? За то время, что он провел в больнице, у него было достаточно времени для переосмысления всего произошедшего, для глубинного анализа и окончательного подведения итогов жизни, разделенной на «до» и «после». Условностей и нюансов может быть превеликое множество, но чаще всего у жертв изнасилования есть три пути. Одни из них, не выдерживая гнёта навалившегося на них стресса, заканчивают жизнь самоубийством. Вторые начинают ходить по рукам и уже не считают это чем-то позорным. В конце концов, они уже никогда не станут прежними. О какой чистоте можно говорить, если их вываляли в грязи, а то и в смоле искупали, которую не так-то просто смыть? С тела... С души вообще невозможно. Наверное. Есть счастливые исключения, но они настолько редки, что о них забывают. Третий тип жертв просто уходит в себя. Занимается повседневными делами, делает всё, как должен делать, возможно, находит в себе силы улыбаться окружающим, заверяя, что всё отлично. Нет никаких проблем. А, на самом деле, временами они жалеют, что не сдохли в тот момент, когда к ним прикоснулся насильник. Психика устроена сложно, потому типировать все случаи по одному шаблону достаточно глупо, тем не менее... Чарли понимал, что он один из ярких представителей третьего типа. Он не станет накладывать на себя руки, в кровать к каждому встречному тоже не способен запрыгнуть, потому что его от одной только мысли о чужих прикосновениях начинает подташнивать. Целоваться с кем-то он мог без особых проблем, а вот думать о чём-то большем никак не выходило. На первом плане снова маячили воспоминания о событии, произошедшем осенью, и становилось дурно от одной только мысли. Какой там секс? Что в нём приятного? Зачем он нужен? Некоторым жертвам изнасилования, как бы кощунственно это не звучало, хоть немного, но везёт. Потому, что психика их защищает, стирая из памяти все яркие кадры, да и не яркие... Вообще все кадры изнасилования. Вместо него остаётся темное пятно, а не подробности, от которых в дрожь бросает. Чарли не повезло. Он запомнил. Всё. В мельчайших подробностях. И руки на горле, давившие так, что казалось, живым ему не выбраться. Если не задушат, то шею точно сломают. И пощечину помнил, и адскую боль от вторжения в тело, и нарочито-ласковый поцелуй в конце, убивавший сильнее проявленной жестокости. Подобным людям и просто разговаривать с другими людьми достаточно сложно, что уж о любви какой-то заикаться? Потому-то так нервировали Милтона намеки и заявления открытым текстом о том, что он должен помириться с Лайонелом и признаться, наконец, в своих чувствах. Глупо отрицать. Они были, но Чарли старательно эти чувства подавлял и прятал, прикрываясь стандартным «ненавижу», которое произнести было намного проще. И не было саднящего чувства вины. Наоборот появлялось облегчение, что не стал давать пустых надежд, не лгал. Почти... В любом случае, Милтон понимал, что прежним ему не стать, а, новая личность его далеко не каждому по вкусу придётся. Самым оптимальным вариантом казалось – замкнуться в себе и никогда больше никого не подпускать. Не доверять. Сблизиться с Мэй у него как-то само собой получилось, он на такой результат не рассчитывал. Наверное, в какой-то мере сближению способствовал тот факт, что Сандерс – девушка, а потому ни о каких любовных отношениях с ней речи не идёт. Она незаменимый лучший друг, но друзья и любимые люди – это не одно и то же. Любимые люди волей-неволей втягиваются во все события жизни человека, от лучших друзей что-то можно утаить, понимая, что их жизнь, пусть и пересекается с твоей, но всё равно не тесно с ней связана. Жизнь любимого человека обычно переплетается с жизнью любящего, а потому события жизни одного неизменно влияют на события жизни другого, и это обычное явление. Чарли совершенно не хотелось втягивать Лайонела в события своей жизни. Пачкать в своей грязи и фактически принуждать мириться с его загонами. Оптимальным вариантом для него казалось одиночество. Милтон много думал и пришёл к выводу, что довериться кому-то на сто процентов не сможет уже никогда, даже Астону. Наверное, особенно Астону. Потому что Лайонел знает его прежнего, он привык к прошлому образу и сейчас, начав сравнивать, решит, что прежний Чарли ему нравится больше. Возможно, некоторое время будет старательно себя ломать, делать вид, что всё отлично, а потом сорвется и скажет, что ему надоело жить в этом мрачном королевстве. Он хочет нормальной жизни, а не унылую полудохлую рыбу под боком. В общем-то, подсознательно Милтон опасался предательства ещё и со стороны Астона, потому предпочитал отталкивать его первым, не дожидаясь, когда Лайонел сам дойдет до неприятных открытий и укажет на дверь. Или сам уйдёт из его жизни. Одного удара в лице Реджинальда Чарли оказалось достаточно. Второй получить не хотелось. Луис старательно делал вид, что занят только напитком. Попыток завести разговор не делал и вообще на Чарли внимания не обращал. Создавалось впечатление, что они люди незнакомые, просто сидящие за одним столом, потому как свободных мест в кафе больше нет. Это показное равнодушие тоже несколько напрягало. Милтон деликатно кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание. Луис оторвался от своего коктейли и посмотрел на одноклассника. – Давай без предисловий, – попросил Чарли. – Без каких? – отозвался Элфорд. – Без обыкновенных. Когда ты делаешь вид, что хочешь поговорить со мной о природе, погоде и прочих мелочах, а потом переходишь на обсуждение Лайонела. Давай этот промежуточный этап пропустим и сразу перейдём к сути. Ты напомнишь мне о существовании Астона, я сделаю вид, что внимательно тебя слушаю. Ты снова начнешь говорить мне о его любви, а я снова начну заявлять, что он глупостями занимается. В конце концов, ты скажешь, что мы с ним два придурка. Тем всё и закончится. Элфорд усмехнулся. – Можно я сразу перейду к последнему пункту? – О том, что мы два придурка? – Да. – Окей, переходи, – кивнул Чарли. – В любом случае, я вас не понимаю, – хмыкнул Луис. – Меня ты никогда и не поймёшь. – Почему? – Потому что тебя никто не насиловал. – А ты в этом уверен? – Элфорд посмотрел на соседа с вызовом. – Но... У Чарли закончились слова. Он просто смотрел на Луиса и не мог понять, правду тот говорит или это такая, очень-очень неудачная шутка. Элфорд продолжал сверлить его взглядом, и Милтон даже заерзал на месте, понимая, что затронул тему достаточно зыбкую, неприятную. О такой можно постоянно спорить, но никогда однозначного вывода не сделать, ведь у каждого человека свой взгляд на ту или иную ситуацию. – Извини, – пробормотал Милтон. – Ничего, – отмахнулся Луис. – С тобой, правда, такое случалось? – Нет. – Тогда... – Просто не люблю, когда люди в ответ на какой-то аргумент тут же орут, что мне никогда их не понять, ведь я не был на их месте. И иногда, таким образом, бьют больнее, чем тот, кто причинил боль физическую. Жизнь у всех разная, и кто-то о своих неприятностях способен откровенничать, кто-то держит всё в секрете. Знаешь, есть такое понятие, как чёрный пиар, что построен на негативных фактах биографии. Как бы это не противно звучало, на такой товар покупатель кидается активнее. Люди любят сопереживать, они любят несчастных и ненавидят тех, кто достиг многого, не вызывая жалость к своей персоне. Они клюют на любую возможность покопаться в грязном белье, потрусив им в воздухе, и кто-то, поняв, что на этом легче сделать карьеру, охотно выдает все свои самые сокровенные секреты, а кто-то молчит. Не кичится, не бравирует, а просто хранит в душе темные страницы своей биографии. Но наступает момент, когда кто-то, попав в подобную ситуацию, неосознанно бросает громкую фразу и попадает точно в цель. Итог в таких случаях обычно печален. Люди боятся жалости в свой адрес, они её презирают, в большинстве своём, потому что хотят казаться сильными. Жалость, проявленная к ним, кажется им указанием на слабость, и они шарахаются от подобных ситуаций, как от ядовитой гадюки. Но вопрос в том, действительно ли, их жизненная позиция верная, или же они просто бегут от реальности? – Что ты хочешь этим сказать? – нахмурился Чарли. – Ровно то, что сказал, – ответил Луис, вновь возвращаясь к своему коктейлю. – Ты меня запутал. – Я на сто процентов уверен в том, что ты уже успел во всём разобраться. – Почему это? – Потому что ты можешь сколько угодно прикидываться тупицей в отношениях с Лайонелом, и он поверит. Но я знаю тебя, как свои пять пальцев, потому понимаю, что стоит за твоими поступками. – И что же? – Хочешь казаться сильным. Очень сильным. Человеком с непробиваемой бронёй, а, на самом деле, бежишь от своих страхов. Самый большой из которых – вновь научиться доверять людям. Мужчинам, скорее всего. Раз с Мэй ты общаешься только так... – В ней я тоже вижу парня, – усмехнулся Милтон. – Но знаешь, что она, на самом деле, девушка, а потому отношений между вами, в принципе, быть не может. – Уверен в этом? – Да. – С чего бы? – С твоей ориентации, Мороженое. – Она может измениться. – Правда? – Ну, я слышал о подобных случаях... – Ладно, не буду спорить, – махнул Луис. – Это твоя жизнь, только тебе решать, что с ней делать, а чего лучше избегать. Не хочу биться головой о стену и пытаться тебя в чём-то переубедить, потому что у меня, однозначно, ничего не получится. – Почему бы не рискнуть? – Потому что ты упрямый, как осёл. – Спасибо за сравнение, – фыркнул Чарли. – Можно подумать, до этого дня ты не знал, какого мнения я придерживаюсь. – Мне казалось, что оно куда более лестное. – Оно и было лестным, пока ты не вооружился топором и не начал валить лес. – Я этим занимаюсь? – Постоянно. – Но я, правда, хочу сделать, как лучше, – с каким-то отчаянием в голосе произнес Милтон. – А получается, как всегда, – вздохнул Элфорд. Чарли оперся локтями на стол, сцепил пальцы в замок. Устроил на скрещенных пальцах подбородок и задумчиво посмотрел на собеседника. Умом Милтон и сам понимал, что его поведение – всего лишь защитная реакция, а не принципы и настоящие взгляды на жизнь. Ему отчаянно хочется поверить Лайонелу, но сделать это не получается. Когда-то он совершил ошибку, влюбившись в Реджинальда, поверив, что этот человек, на самом деле, гораздо лучше, чем может показаться на первый взгляд. Результат превзошел все ожидания. – Знаешь, чего я хочу сейчас больше всего? – спросил Чарли отвлеченно. – Чего? – заинтересованно откликнулся Луис. Признаться, он на какой-то романтичный ответ не рассчитывал, понимая, что состояние Милтона сейчас далеко от того, в котором преобладают розовые грёзы. Он много размышляет, и мысли его наполненными мрачными событиями, а не чем-то радостным. Потому вариант о каком-нибудь романтическом круизе не рассматривался, в принципе. – Оказаться на кушетке, – ответил Чарли. Чёлка опять лезла в глаза, но Милтону было лень её убирать, потому парень только лениво сдувал её с лица, чтобы уже в следующий момент она снова мешала обзору. – Тебе плохо? – насторожился Луис. – Достаточно хреново. – Что-то болит? – Душа, – равнодушно бросил Милтон. – Исключительно она. – Тогда зачем тебе кушетка? – Та, что стоит в кабинете психолога. Можно лежать, смотреть в потолок и рассказывать о своей жизни, о своих проблемах, а милая женщина будет внимательно слушать, не перебивая. Лишь, когда рассказ подойдёт к своему логическому завершению, она начнет задавать наводящие вопросы, а после – раздавать советы, которые мне, возможно, не помогут, но которые мне будет интересно послушать. Всё-таки дипломированный специалист, а не доморощенный интеллектуал-любитель. Сомневаюсь, что советы окажутся дельными, но почему бы не рискнуть? Он посмотрел на Луиса и безмятежно улыбнулся. На самом деле, у него был шанс оказаться на приёме у психолога, но он сам от этого отказался, потому что не представлял себя в подобной ситуации. Он мог бы рассказать свою историю кому-то невидимому, кто послушает, а после – уйдёт, испарится и унесёт с собой этот секрет в могилу, никому и слова не сказав. Чарли, действительно, интересны были чужие советы, но он понимал, что в них будет больше лицемерия, нежели реальной помощи. Конечно, профессиональная этика обязывает психологов хранить молчание, не вынося проблемы своих пациентов на всеобщее обозрение, но даже она не способна повлиять на восприятие специалистов. Кто-то обязательно проникнется сочувствием, пробудит в себе материнский инстинкт и будет мысленно сочувствовать бедному мальчику. Голос будет отстраненным, равнодушным, но это всё равно маска, а не отражение реальных чувств. Кто-то, наоборот, почувствует отвращение к пациенту, и это отторжение будет проявляться в случайных жестах, мимике... В глаза, вероятно, станут улыбаться, а за спиной обсуждать. Возможно, посчитают отвратительным существом, недостойным существования... Таких вот психологов посещать Чарли не хотел. Ему хватило унижения в момент свершения самого действия. Потому он старался эту тему поднимать, как можно реже. Но она оказалась живучей, потому достаточно часто проскальзывала в мыслях. Хотя бы в виде кратковременной вспышки, но появлялась. – И часто у тебя такое настроение? – Да почти всегда, – с улыбкой ответил Чарли. – Всё из-за того же? – В моей короткой жизни это самое сильное потрясение, потому оно оказывает на меня значительное влияние. Я не могу вычеркнуть его из памяти и забыть. Не скрою, мне этого очень хочется, но не получается... И ещё, раз уж сегодня ты не затрагиваешь тему Лайонела... Луис усмехнулся. – Что случилось? – нахмурился Милтон. – Подумал, что тебе не нужно напоминать о его существовании. Ты сам прекрасно помнишь. Признайся, тебе просто нравится о нём говорить и отрекаться от любви, считая, что он тебя недостоин. – Скорее, наоборот. – То есть? – То есть, это я его недостоин. – С чего бы? – Ты не представляешь, как мне сложно подниматься по утрам, смотреть на каждого из вас, улыбаться и здороваться. Как сложно не подойти к зеркалу и глядя на отражение, не произнести ту фразу, что постоянно крутится в голове. – И что это за фраза? – Это даже не фраза. Это одно слово. Ущербный. Понимаешь, я не отношусь к той категории людей, которые, пережив нечто подобное, начинают верить в собственную неотразимость и размышлять, как они потрясающе сексуальны, раз на них польстился какой-то больной ублюдок с отклонением в мозгах. У меня это не повод для гордости, а, скорее, подтверждение того, что я какой-то дефективный. – Милтон... – Что? – Ну и компот у тебя в голове. – Обычные мысли обычной жертвы, – хмыкнул Чарли. – Я не представляю иной реакции на подобное, если честно. Но тот факт, что я ещё разговариваю с тобой, а не болтаюсь в петле на дереве за интернатом, говорит в пользу того, что я хочу жить, а, значит, буду это делать, несмотря ни на что. – Тем не менее... – Мне сложно закрыть глаза и сказать, что с этого дня я начинаю новую жизнь, потому пока я этого сделать не могу. Мне нужно время. И я не знаю, сколько точно мне понадобится дней, недель, а то и лет на реабилитацию. – Да, – кивнул Луис. – Понимаю. – А Астон... Чарли замолчал, сомневаясь, что фразу стоит заканчивать. Элфорд ждал продолжения фразы. – Что Астон? – спросил, дождавшись лишь затянувшегося молчания. – Он, в отличие от меня, ещё не потерян для генофонда окончательно, – заметил Милтон со смешинками в голосе. – Может, он ещё женится потом на какой-нибудь милой девушке, и они будут счастливы вместе. – То есть, себя ты рядом с этой надеждой генофонда совсем не видишь? – уточнил Луис. – Не вижу. – Почему? – Потому что я унылый мудак, который не умеет радоваться жизни. И рядом со мной долго никто не протянет. Я вынесу мозг качественно и быстро. Я буду действовать на нервы своими депрессиями и попытками многое скрыть. Отношения, как правило, строятся, на честности, а я не могу быть честным до конца. Я не хочу нагружать человека своими проблемами и загонами. – Снова боязнь показаться слабым? – Нет. Всего лишь попытка быть сильным. – Тебе не кажется, что это одно и то же? – Нет. – По-моему, никакой разницы. – Второе звучит красивее, – улыбнулся Чарли. – А что касается Астона, то, кажется, ты ошибаешься, и для генофонда он всё-таки потерян. – Почему же? – Потому что в этом плане его интересуешь только ты. – В пределах интерната. Он не видел жизни за стенами «Белого олеандра», потому точно не может знать, что ему нужен только я. – У меня создаётся впечатление, что ты уже успел повесить на него ярлык. – Какой именно? – «Осторожно! Парень очень легкого поведения». – Разве? – Просто я подумал вот о чём. Ты говоришь, что за пределами интерната он встретит другого человека и сразу придёт к выводу, что чувства к тебе были надуманными. Если он так быстро переметнется от тебя к кому-то другому – это показатель, что ничего он особо не испытывал. То есть, его признание абсолютно не гарантирует правдивости сказанного. Чувствами не бросаются, от них так запросто не отделываются. – Я не говорил, что это произойдёт мгновенно. Я говорил, что произойдет, но сроков точно не обозначил. Со временем, действительно, всё пройдёт, и он будет с тем, кто ему, на самом деле, идеально подойдёт. Молочный коктейль закончился. И Милтон отставил стакан в сторону. – Больше ничего не будешь? – спросил Элфорд. – Нет, не хочу, – покачал головой Чарли. – Но ты, если хочешь, можешь посидеть здесь ещё. А я, пожалуй, пойду. Спасибо, что выслушал. – Ты почти осуществил свою мечту? – Которую? – О кушетке. – Почти осуществил, – радостно ответил Милтон и подмигнул собеседнику. Поднявшись из-за стола, он ухватил висевший на спинке стула пиджак, перебросил его через плечо и направился в сторону лифта. Луис смотрел ему вослед и думал о том, что Чарли ведёт себя достаточно странно. А, может, в его ситуации вовсе и не странно. Понятно, что от стресса так просто не избавиться, его можно лишь по капли выжать из себя со временем, как и мысли о собственной ущербности. Это не дело одного дня, возможно, даже не одного года. Но желание Чарли остаться вечным одиночкой вызывало у Элфорда противоречивые чувства. С одной стороны, действительно, уважение. Это стремление было чем-то вроде подтверждения тому, что Милтон, на самом деле, личность самодостаточная. С другой... Многие ведь знают, что боль проще делить на двоих и справляться с призраками прошлого легче, если рядом есть человек, который поддержит. Нужно лишь быть уверенным в том, что этот человек не предаст и, действительно, поддерживает, а не сначала поддерживает, а за спиной смеется над неудачником. Лайонел вряд ли стал бы смеяться над Чарли. Кто бы ещё убедил в этом Милтона? Чарли тоже остался под впечатлением от этого разговора. Хотя бы потому, что сам от себя не ожидал предельной откровенности. И сейчас не то, чтобы сожалел, но размышлял о том, что надо бы вовремя язык прикусывать, а он не удержался. Выложил всё, как есть, не думая о том, какие последствия может повлечь его признание. Впрочем, какие могут быть последствия? Хуже, чем было, уже вряд ли будет, потому не стоит на этом и заморачиваться. Ждать лифт долго не пришлось. Створки разъехались, и Чарли шагнул внутрь. – Подожди, – крикнули ему. Милтону даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто его окликнул. Он и так прекрасно знал этот голос, а потому совершенно не обрадовался. В принципе, он уже смирился с тем, что Лайонел постоянно отирается где-то поблизости. В этом было главное неудобство интерната. При всём желании не получалось остаться наедине с самим собой, и сей факт нервировал. Астон, конечно, не ходил за ним по пятам целыми сутками, но и забыть о своём существовании не позволял. Это обстоятельство Чарли неслабо напрягало. Он понимал, что забыть человека, находясь с ним на расстоянии, намного проще, чем в ситуации, когда человек постоянно рядом. И до определенного времени Лайонел его забыть не сможет. В этот момент ему хотелось, чтобы лифт уехал, как можно скорее, его створки захлопнулись прямо под носом у Лайонела, но вместо этого протянул руку, не позволяя им захлопнуться. Астон заскочил в лифт, встал у противоположной стены и пробормотал не очень разборчиво: – Спасибо. – Не за что, – меланхолично отозвался Чарли. – Первый этаж? – Логично. – Что? – удивился Лайонел. – Первый, первый, – ответил Милтон неохотно. Ему совсем не улыбалась перспектива находиться наедине с Астоном. Пусть даже это продлится не больше пары минут, а то и меньше. Лайонел его, в любом случае, смущал одним только фактом своего существования на соседней территории. – Хорошо. Астон нажал нужные кнопки, прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Двери закрылись, и лифт поехал вниз. Никто этим двоим компанию так и не составил, потому Чарли оставалось лишь уповать на благоразумие Лайонела, который не станет сейчас пытаться устроить разговор по душам. Астон молчал. Лифт стремительно летел вниз, а никто из воспитанников так ни слова и не произнес. Нужный этаж был всё ближе. Милтон почти вздохнул с облегчением, как вдруг заметил манёвр Лайонел. Собирался подскочить и отдернуть руку одноклассника, но не успел. Астон хлопнул по кнопке «стоп». Лифт вздрогнул и замер на месте, зависнув между третьим и вторым этажами. – Зачем? – ограничился коротким вопросом Милтон. Лайонел посмотрел на него внимательно и спросил: – Могу я узнать причину? – Причину чего? – Почему ты меня избегаешь? – Я не избегаю. – Неужели? А мне кажется, что наоборот. – Ты ошибаешься. – Ты со мной не хочешь разговаривать, – выдвинул Астон новый аргумент. Чарли хмыкнул и постучал пальцем по подбородку. – Быть может, нам просто не о чем разговаривать? – Раньше темы находились. – Теперь иссякли. – Это же неправда! Лайонел не сдержался и всё-таки сорвался на крик, хоть изначально планировал держать себя в руках и говорить ровно, не повышая голос. Не получилось. Он и так слишком долго не решался заговорить с Милтоном, старательно напоминая себе о том, что тот его ненавидит. Одно время даже старался поверить, но в итоге так и не смог этого сделать. Чарли не мог ненавидеть его, потому что в момент, когда он это шипел, в глазах отражались иные чувства. Он жалел о том, что говорит, но не признавался в этом. – Это правда. – Я всё равно тебе не верю. – Иногда люди расходятся, – произнес Чарли. – И это касается не только любви, но и дружбы. Это нормально, в этом нет ничего криминального. Понимаешь, все ищут свежих впечатлений, а то, что постоянно маячит на горизонте, быстро надоедает. – Ни единому слову, – настойчиво повторил Астон. – Это твои проблемы. – Нет, это твоя проблема. – А у меня вообще проблем нет, – улыбнулся Милтон, сложив руки на груди. – Не нужно приписывать другим свои чувства. Не нужно рисовать в воображении то, чего, по определению, быть не может. У нас была дружба, основанная на разговорах о Реджинальде, о работе... У нас была общая работа. Сейчас у нас общая только комната в интернате. Скоро и её не останется. Потому не тешь себя напрасными иллюзиями. Ты перестал носить розовые вещи, в основной их массе. Сними последнюю... – Это..., – начал Лайонел. – Очки. – Чарли... – Что? – Я... Астон запнулся. Он столько раз представлял себе, при каких условиях произнесет это, но так и не определился с моментом. Он мечтал, что они с Чарли помирятся, и тогда появится возможность честно и откровенно признаться Милтону в своих чувствах. Время шло, перемирие даже далеко, на горизонте, не маячило. Так можно было ждать до бесконечности. И времени уже оставалось так мало... – Что ты? – Я люблю тебя, – с отчаянием выдохнул принцесса, посмотрев в упор на Чарли. Не выдержал напряжения, возникшего в кабине лифта, и снова прикрыл глаза. Несколько секунд гнетущей тишины, действовавшей на нервы, сменилось тихим, а потом и громким смехом. Из чего Лайонел сделал вывод: его предложение отвергли и, кажется, сейчас по светлым чувствам проедутся окончательно и бесповоротно, чтобы больше желания не возникало лезть со своими признаниями, куда не просят. – Любишь, да? – Да. – И как ты это определил? По своему глупому принципу? Типа, что отдаться мне хочешь? Так это не любовь, скажу я тебе. – Но... – Лайонел, – обратился к нему Милтон. – Что? – Посмотри на меня, принцесса. – Нет. – Посмотри. – Зачем? – спросил Астон, но всё же глаза открыл. – Затем, что я должен сказать это, глядя тебе в глаза. Твоя любовь не существует. Её никогда не было. Ты просто придумал её для себя, потому что тебе отчаянно хочется влюбиться, и из-за временного сближения ты решил, что лучше меня кандидатуры не существует. Но, если ты перестанешь смотреть на мир через призму розовых очков, поймёшь, что вся твоя любовь – это миф. Быть может, тебе, действительно, обрыдла твоя невинность, и ты думаешь, что я лучше всего подойду на роль того, кто тебя от неё избавит, но... Если честно, я сомневаюсь в этом. Очень сильно сомневаюсь, потому что меня от секса воротит. Я не хочу им заниматься, я не хочу о нём думать и говорить. И отношения мне не нужны, потому не трать время понапрасну и лучше подумай о будущем... – А смысл? – Может, совсем скоро ты найдёшь новую любовь в этом огромном мире, а не в маленьком мирке нашего интерната. Лифт поехал вниз, и Лайонел понял, что его время закончилось. Он ничего не изменил своим признанием. Произнеся его, он не стал счастливее, как предполагалось. Оно ушло в пустоту. Лишь в ушах по-прежнему, звучал эхом собственный голос. Как будто крик, который ветер разнес по горным ущельям. – Тебе совсем наплевать? – Знаешь, да. – Ты снова лжешь. – Не лгу. – Чарли... – Что ещё? Двери лифта разъехались. Милтон собрался выходить и в тот же самый момент услышал не слишком уверенный голос: – Пожалуйста... – А именно? – Пожалуйста, дай мне хотя бы один шанс, – попросил Лайонел, глядя ему в затылок. Чарли хмыкнул, понимая, какая реакция может чувства Астона окончательно добить. Усмехнулся и, ничего не ответив, направился в сторону выхода. Лайонел сжал кулаки, на коже остались полумесяцы от ногтей. – Почему именно так? – прошептал он. – Почему именно со мной? Но на его вопрос уже некому было отвечать.