SHS // shit happens sometimes

Просто удалить гигабайты фото с исходниками, конечными файлами и прочей дребеденью, что еще завалялась в папках. Просто в несуществующую пыль обратить все, чем жил последние три месяца, поддавшись своей слабости. Поддавшись чему-то непонятному, неизвестному, ненужному. Ему ненужному. Ему самому ненужному. Юнги прижал горячие ладони к своему лицу, дыша шумно, сутулясь. Откинулся на спинку стула назад, запрокинув голову… Вниз руки, открывая глаза в темноту комнаты, где лишь монитор да настольная лампа едва мигала. Пора было открыть глаза и перестать жить тем, чем он жил. Перетянуть всю грудную клетку тряпками, чтобы не дышать тем, чем он жил последние месяцы. Чтобы жгло внутри от недостатка кислорода, но так ведь нужно, так… правильно? Юнги плохо. А Тэхен писал. Писал о мелочах, что произошли в школе за те пару дней, что Юнги отсутствовал. О том, что те семеро, кого он поймал в объектив своей камеры, пылали праведным гневом, а двое из футбольного клуба желали прикончить его где-нибудь, потому Тэхен и не особо удивлен был, что Юнги не было. А тот просто не хотел. Просто не хотел, чтобы где-то его опять поймали, раскрыли, вытащив на самую поверхность рыбкой и оставив задыхаться. Хотя разве он сейчас не задыхался?.. < what do you fucking know about me?! > * Ответ так и не пришел. Ему хотелось кричать. Но за окном — ночь, и за соседней стенкой спала мама, которой на работу с утра, и ее тревожить не хотелось. Но… Записка о том, что он уже ушел в колледж — магнитом к холодильнику, несколько бутербродов — в рюкзаке, где еще фотокамера и пара пачек сигарет. Юнги, нацепив все же кепку на еще влажные после душа волосы, как можно тише прикрыл дверь дома и ушел так же тихо. Четыре утра, он не спал, голова кружилась, хотелось кофе и курить, и вообще уйти куда-нибудь на край света. Он не злился за то, что Тэхен выставил его фото на обозрение всем. В конце концов, Юнги его столько раз фотографировал издалека. А вот то, что он лез так близко… хотелось выпустить шипы, проткнуть ими, как можно сильнее и глубже, чтобы больше не осмеливался подходить настолько близко и обжигать своими светом и теплом. Чтобы восковые крылья, такие слабые, остались целы. Забравшись на крышу какого-то гаража, Юнги уселся на самый край и, достав начатую пачку, закурил. Губами придерживая сигарету, иногда отнимая ту, чтобы выдохнуть дым, сам, ссутулившись, держал в руках свою фотокамеру, где еще остались частыми кадрами снимки Тэхена. < Delete? > Он не мог. И из груди после затяжки — короткий вскрик выстрелом в предутренней тишине. Солнце уже окрасило небо своими цветами. Глубоко вздохнул после крика и — еще раз. Еще, сгибаясь и прижимаясь к собственным ногам. Легкие горели. Он — рыбка, вытащенная на самое солнце, на горячий песок, запутавшаяся в сетях без шанса спастись. Он не знал, сколько выкурил, начал ли новую пачку, но горло уже саднило, когда он, приехав все же на скейте к колледжу, устало рухнул у самой стены привычного корпуса и вытащил новую сигарету. Безумно хотелось закрыть глаза и остаться вот здесь, на холодной земле, морозить задницу. Правда, Юнги все же сидел на скейте, и тот катался по-тихоньку туда-сюда, пока Юнги делал затяжку за затяжкой. Убаюкивал, а Юнги кашлял. Горло все еще саднило. Где-то вдалеке — звонок на занятия, а ему параллельно и до лампочки вон той, разбитой. У него внутри тоже стекло повсюду, и пальцы все в крови. Он просто хотел избавиться от этого всего. Вырезать опухоль со всеми метастазами из сердца или мозга — что там способно на то, что он чувствовал к Тэхену. Чтобы не улыбаться в ответ, когда улыбается он, чтобы не вдыхать аромат его парфюма. Чтобы не быть способным слышать или видеть его. Только его. Но если его убрать из жизни Юнги, что будет? Просто сплошная тьма везде, просто серость, или же мир останется прежним, но покроется трещинами, а вместо Тэхена будет просто темный силуэт, будто его вырезали из мира, как вырезают фигурки из бумаги? Юнги видел мир, покрытый трещинами. Будто шарик со снегом разбили, но тот с трудом остался цел. Осталось только потрясти, чтобы в это теплое время осени пошел снег… Тэхена не было рядом, а его аромат все еще остался отпечатком на коже, преследуя. — Тебе не говорили, что засыпать с зажженной сигаретой в руке опасно? — Юнги разлепил глаза под знакомый голос, мягкий, теплый. Он не обжигал, а к плечу, где знакомый парфюм, хотелось прижаться сильнее. Уткнуться носом в шею, сдавшись полностью, капитулировав. Просто полулежать на Тэхене — этого казалось недостаточно, но Юнги не двигался, вздохнув лишь глубоко и выкинув давно истлевший окурок. Все та же стенка за корпусом, где они стояли первый раз. Юнги дышал глубоко, урывая эти мгновения и пряча поглубже. Он наблюдал безмолвно за тем, как пальцы Тэхена сжимали пачку его сигарет, вытаскивали из нее одну. За тем, как тот делал затяжку, выдыхая после дым. — Я знаю, что ты классный фотограф. Юнги пожал плечами едва, скомкано, прикрывая глаза. Знакомый парфюм мешался с запахом ментоловых сигарет. — Знаю, что ты выставляешь напоказ то, что видишь. Стараешься говорить правду. Кричишь ее даже. Это что, ответ на тот вопрос в приступе паники и истерики, который отослал ночью?.. — Что ты играешь на пианино. — Что ты играешь в баскетбол, и у тебя классно получается. — Знаю, что ты всегда приезжаешь на скейте. — И это подарок твоего отца. — Который, кажется, оставил тебя с матерью одних. — Знаю, что ты куришь, и не любишь обычные школьные предметы, но обожаешь искусство. Юнги слушал мирный голос Тэхена, глубокий, низкий. Слушал, как тот говорил, как кашлял, не привык ведь к сигаретам. И хмыкал, безвольно так и привалившись к его плечу. Он запечатлевал фотографией в памяти эти секунды, жалея, что не мог сделать этого действительно на камере. Но если бы сделал, то удалил бы в итоге, наверное. — Но тебе не нравится театр — ведь актеры говорят заученные тексты, написанные кем-то. Правда, песни — это ведь тоже то, что написано другими, — смех Тэхена вспарывал душу. А Юнги все еще молчал. Этого всего, что сказал Ким — мало, но и много одновременно. Откуда он это узнал? Почему запомнил?.. — Только песни можно исполнять по желанию, и те, которые подходят тебе по настроению, — пробормотал единственным в ответ. Вновь вздох. Глубокий, позволив тому, что сковывало грудную клетку, расползтись. — Они нужны, если хочешь что-то сказать. Можно сочинять самому и тексты, и музыку… Актеры лишь играют то, что им скажут, и пьесы, написанные уже мертвыми. А песни… В это вкладывается душа. Тэхен улыбнулся куда-то наверх, неуклюже держа сигарету левой рукой. Правое плечо ведь было все еще занято. — Ты слишком яркое пятно для этого мира, Мин Юнги. А тот хотел сказать, что Тэхен — слишком яркий для него. Можно ругаться и удалять его фотографии, когда его нет рядом, но сопротивляться сейчас — невозможно. — У меня есть ключи от музыкального класса… Пойдем туда? А то задницу я, кажется, все же отморозил, пока сидел здесь с тобой… И Юнги улыбнулся, поднимаясь неуклюже все же, поднимая свой рюкзак. Глаза болели, как и голова, от недосыпа, но пытался не обращать внимание. Тэхен уже сделал пару шагов в сторону, а Юнги, обернувшись к стене, где столько надписей маркером его же рукой, задержался ненадолго.

And if at any moment I exclaim: «Linger, still linger, beautiful illusions» **

Он бы, может, в оригинале написал, но с немецким не дружил. А на английском все кажется более четким, лаконичным, законченным. Юнги желал остановить мгновение, чтобы прожить в нем весь остаток своей короткой жизни, и исчезнуть. Забыться вот сейчас, когда Тэхен, повернув ключ в замке, толкнул дверь. Когда включил свет, и Юнги зашел в привычно знакомый класс, вот только он редко бывал здесь без преподавателей. А точнее — никогда. — Теперь я знаю еще, что ты неплохо знаешь английский. — Кто его не знает. Забыться вот сейчас, когда Тэхен, открыв крышку фортепиано, сел за него и начал играть, тихо, до пронзающей боли в груди чувственно, а Юнги все равно улыбался, пока не скинул свой потертый рюкзак где-то у двери. Вот сейчас, когда они играли в четыре руки, пытаясь подстроиться друг под друга неуклюже, но верно. И почти касаться этих смуглых рук — что-то вроде благословения, что-то вроде момента, за который себя сам бы казнил. Два мира соприкоснулись, и взрыва не последовало. Юнги даже жаль. Он дышал свободно и легко. Вдыхал призрачный аромат парфюма, разбавленный запахом сигарет. Середина дня, там уроки в самом разгаре, а отличник, местный принц прямо сейчас — с Мин Юнги, известным прогульщиком. Прогуливал вместе с ним, играл вместе с ним, и совсем недавно — курил вместе с ним. Ким Тэхен влез в его жизнь так быстро, так, будто так и должно было быть, и Юнги так слабо пытался отбиться от него, от всего этого. Будто и не пытался вовсе. Убрав руки с клавиш вскоре, улыбнулся коротко и просто остался сидеть на скамье рядом, наблюдая за грациозностью этих пальцев, что переключились на другое произведение, неизвестное самому Юнги. Щемяще нежное, пробиравшее еще глубже, вспарывавшее еще глубже… Но куда уж сильнее, если все руки Юнги в крови, а воск, расплавленный, покрыт алыми каплями. Когда слов не нужно, чтобы что-то понимать. Когда слов не нужно и чего-то еще… Ким Тэхен заметил его и принял, а Юнги, все еще покрытый шипами, смотрел с опаской и надеждой, отвешивая себе все новые оплеухи и не позволяя упасть совершенно. Мгновение, растянувшееся на минуты, часы, что они провели здесь вместе, в тишине. Пока не время для новой пощечины. Юнги так хотел растянуть это мгновение. Мгновение до взрыва красками и светом, которые так непривычны для его жизни. Ему так хотелось верить, что между ними что-то странное и необычное. Но… — Не пиши мне больше, Тэхен, — слабое и тихое, когда уже вышли из корпуса, на лужайку под солнечный свет, где на скамейках еще сидел кто-то из студентов. — А если все равно буду писать? — его улыбка — это что-то завораживающее, что способно согреть в самый худший день. И Юнги позволил себе греться, пока провожал Тэхена до парковки, где стояла его старенькая машина, но его. — Я все равно не отвечу, — вымученно так. Глаза закрывались. — Ничего. Придешь на наше выступление? В пятницу. — Может быть. — Ну, ладно… Кстати, могу подбросить тебя до дома. — Не нужно. У меня тоже есть свой транспорт. — Скейт, да. И — неловкое молчание. Один пытался зацепиться за другого, а другой противился этому из последних сил. Вот и конец мгновению. Тэхен — за рулем своего пикапа, а Юнги — где-то совсем рядом, дышал напоследок глубоко, чтобы запомнить аромат парфюма. Чтобы потом перестать дышать вовсе, как и решил для себя этой ночью. Он будто сбрасывал с себя невидимые тонкие руки, что Тэхен тянул к нему, пытаясь остановить, оставить рядом с собой, заставить передумать. Но — нет. Три, два, один. Противный писк аппарата, оповестивший об остановке сердца, когда шагнул прочь от его машины, отвернувшись и даже не попрощавшись. — Юнги! Он не стал оборачиваться. Он поднял свой взгляд лишь тогда, когда на ступенях почти врезался в кого-то, но из-под козырька кепки не видно было, в кого. Тихое «sorry» разбилось вместе с ударом, который Юнги получил по щеке. О, отличный хук правой. — И где ты был последние дни? — О, я гулял. Кажется, один из этих двоих — тот, кого использовал для обозначения зависти, Енхо. Видимо, хорошим и говорящим получился снимок, раз теперь его хотели грохнуть эти двое. Усмехнулся. — Что, стыдно стало, правду не любишь? И еще удар, от которого отлетел в сторону, на землю. Юнги почти не чувствовал — слишком в прострации после всего. Прижимал к себе рюкзак лишь инстинктивно, где камера, пока тер разбитую губу. — Так слабо бьешь. Неудивительно, что ты и ногой ни одного мяча в том сезоне не забил, — а вот теперь — кашель, сгибаясь. — О, прости, ноги у тебя покруче бьют… — Считаешь себя слишком умным и крутым, а, Мин? — прихвостень Енхо — Тэен, вроде —держал крепко за волосы, заставив поднять голову, и Юнги послушно поднял взгляд. Правда, смотрел с вызовом, лениво отмечая где-то краем сознания, что светлого на сегодня, видимо, хватило. — Эй, руки свои убрал, — о, как мило, Юнги уже глючилось. Или нет. Самому Енхо прилетело, кажется, теннисным мячиком — что, простите? — а рядом маякнула тень. — Оу, принцесса решила кого-то защитить. Иди цветочки поливай, — Тэен лишь отмахнулся, а Юнги смотрел снизу вверх, валяясь на асфальте и прижимая к груди ревностно рюкзак. В его ошалевшем взгляде можно было прямо-таки прочитать: «ты откуда такой пингвин», но Тэхену было немного некогда, он пытался поднять Юнги на ноги. — Go fuck yourself and blow me***, — с вызовом выплюнул в лицо, на грани слышимости, но все же, поддев пряжку своего ремня на брюках. Юнги присвистнул, будто совершенно не участвовал во всей этой постановке, тогда как Тэен, похоже, действительно остолбенел от наглости младших. — Кажется, пора валить. Тэхен был стопроцентно согласен с Юнги, а потому сорвался с места, утягивая того за собой. К своей машине, из которой выскочил, не заглушив двигатель и даже не удосужившись закрыть дверь; к машине, в которую кубарем влетел Юнги. Хлопок двери, рев мотора и визг шин, а Юнги хохотал так, что Тэхен оглянулся с опаской. Может быть, у Юнги голова отказала, но болела адски, конечно. Да и щека тоже, и губа, и живот… Он хохотал, ведь его защитил принц школы, прямо-таки на черном коне-машине прискакал и увез с собой в закат. Хохотал, прижимая рюкзак к груди, где что-то похрустывало, потому что, видимо, сломалось. Хохотал, хотя скейт остался валяться где-то там. А в глазах — слезы. Он, сбежав от двух идиотов, лежал на сидении в машине Ким Тэхена. Он думал, что уже попрощался с ним, а тот вернулся. Мин Юнги безумно легко и хорошо. А к разбитым губам так и хотелось прижать сигарету, чтобы испачкать фильтр в крови.