SHS // shit happens sometimes

Хорошо, что двадцать первый цифровой век, и кого угодно можно найти, если поискать. С трудом вспомнив свой пароль от аккаунта в инстаграме, нашел нужного ему человека. < не приезжай завтра, я не иду. занят. > Ждать ответа не стал — сразу же вышел. Ведь оповещения вопили о том, что его где-то отметили, что-то откомментировали из его фото, и, он подозревал, там не восторги о том, насколько атмосферно или красиво он сделал какой-либо снимок. Сначала — выдох. Вдох, закрыв ладонями лицо, откинувшись на стуле. Двадцать первый цифровой век… Информация расходится слишком быстро. На том фото, кажется, около сотни лайков было, и море комментов, которые пофигистично прокрутил просто… Чтобы увидеть их количество. До-хре-на. Здорово, он стал знаменитым, вау, congratz. Можно было похлопать самому себе в ладошки, а потом удавиться, например, или нет. Ну, все же нет — он не такой тип людей. Ему почти пофиг. Единственное — люди обожают издеваться над кем-либо, смеяться, потешаться, выбрав кого-то козлом отпущения, и на данный момент мишенью для подобного стал он сам, а не другие. Да, он не имел права выставлять на стенде фотографии других людей без их разрешения на то, но если так посмотреть, то все плюют на подобное. Фотографируют же айдолов? Думают, что имеют право вмешиваться в их жизнь. Черт, сам Юнги фотографировал Тэхена. It sucks. Смешно, его поймали в его же ловушку. И наверняка это сделал кто-то из тех, кого он выставлял напоказ — ха, он даже не удосужился посмотреть, кто выставил фото. Но немножечко плевать. Люди обожают издеваться над кем-либо, смеяться, потешаться, выбрав кого-то козлом отпущения для своей ненависти. Так они забывают, насколько сильно они ненавидят сами себя. Но вот это фото… Он осознал, наконец. Ему не место рядом с кем-то более сиявшим. Заполучил поцелуй — все, баста, тебе хватит. Лимит исчерпан. Леденец во рту, новый открытый проект. Ну, не умирать же теперь. __________ — Гей! Даже вкрашившись в Тэхена, он не подумал о том, что он, оказывается, гей, а тут ему прямо-таки глаза открыли. Спасибо, спасибо большое. — Мин Юнги — гей! — Гляньте на этого заднеприводного. Да, да, смотрите. Пробравшись на самое дальнее сидение, все же сев в этот гребаный желтый автобус спустя лишь день, заткнул уши наушниками, кепку — на голову, как можно ниже на лицо. Капюшон худи. Сложенные руки на груди. И выставленный напоказ средний палец. Blow me. Fuck you. And you. And you. Жизнь — дерьмо, он уже давно осознал это. И да, он показывал, насколько он безмятежен, но в груди-то сердце билось дико, сливаясь ударами с битами музыки в наушниках. Life sucks. Об этом можно песню написать, и она обязательно стала бы хитом. Главное — выжить. Выжить, вытерпев все то, что свалилось на его голову и еще свалится. Упасть на самое дно в одиночку, не потянув никого за собой. Крылья расплавлены, новые — сожжены, остатки догорали в груди. Внутри жгло. И дышать было нечем. Некем. — Юнги! Игнор игнор игнор. Он сруливал в совершенно другую сторону от той, в которой маячила знакомая тень. Он даже пошел на занятия, лишь бы не встретить в своем привычном тихом уголке кое-кого другого, кого-нельзя-называть. Он под запретом, потому что Юнги выбрал одиночество. Он шел по коридору, где листовками редкими — то самое фото и огромная подпись от руки — ГЕЙ. Почти не трогало. Кто-то из учителей ловил за плечо и спрашивал, в порядке ли он, а он отдергивал руки и говорил, что да, да, yes, I'm fine. Кажется, есть такое... Если фразу «I'm fine» перевернуть — получится «save me»*. Но у него четкое I'm fine, I'M FINE, I'm beautiful, I'm... miserable**. Он показательно шел мимо этих листовок, и лишь перед входом в аудиторию развернулся и показал средние пальцы всем, кто был вокруг. Смешно, учителя его не трогали. — Пососать любишь, да? Эти хихиканья гиен. Откинувшись на перерыве на спинку стула, показательно медленно вытащил леденец из своего рта и прямо взглянул в глаза остряка. — Что, Юкхэй, тебя твоя девушка не удовлетворяет, хочешь мои услуги оплатить? Я даже бесплатно тебе шоу устрою, — и высунул язык, медленно и томно заглатывая сладость. Стон, прикрыв глаза. И вновь — бесстрашный взгляд на оторопевшего парня в окружении других. — Уже кончил? Какой ты скорострел. Нельзя отмалчиваться. Нельзя молча принимать оскорбления. Да, здесь можно было использовать разные тактики: игнор — и тогда, может, отстали бы, потому что в пустоту лаять как-то не круто, или же нападение — чтоб противник подавился собственным языком. Гневом. Чем угодно. Лишь бы подавился и, блять, заткнулся. Юнги тошно, плохо. И все тело еще болело. Нужно было помнить о том, что те двое, Тэен и Енхо, еще охотились по его душу, и Юнги вроде не тот, кто бегает от проблем, но лучше не отсвечивать со дна в их сторону. Ну, почти. — Мин Юнги, к ректору! Пожал плечами, хватая рюкзак за лямку и забрасывая его на плечо. У него все силы уходили на борьбу, на то, чтобы держаться. Чтобы выжить, отчаянно лая и кусаясь. Да, он мелкая собака, но он до крови укусит и оставит как можно больше ран. — Это ведь ты вывесил те фото на стенде, верно? — Yep. Даже не отрицал. Он вел войну, поймите; Мин Юнги vs. the world. И он хотел выжить. — Мне нужно вызывать Мин Юру? Вздрогнул. Да, действия имеют последствия, но маму беспокоить не хотелось. Сдвинул кепку еще ниже, сжавшись в этом огромном кресле перед ректором, что сидел за столом. — Я так понимаю, это ответ на те, кхм, листовки. Угу. Так и есть. Он работал над этим проектом весь прошлый день, притворившись больным и кашляя, пока мать не ушла на работу. И первым делом, как пришел в колледж, он развесил все, что собрал, на стенде, огромными буквами подписавшись внизу: MINT SUGAR YOUNGI. Mint. Мята, единственное, что робко оставил себе Юнги от Тэхена. Sugar. Потому что — ну смысл уже скрывать. Он гей. Maybe. — Мы не сможем найти виновного в расклеивании тех листовок. Убери их сам, — Юнги скрипнул зубами, зажмурившись. Черт, нашли, кого просить. — Это твое наказание. И убери те фотографии со стенда. На сегодня от занятий ты отстранен. Ок, он уберет. Все равно ведь двадцать первый, цифровой век, все уже давно сфоткано и запощено в инстаграм. Он дал новых жертв людям, чтобы яда в его сторону направляли хоть чуточку, но меньше. А что на фотографиях? Откровенные поцелуи и прочее, что смог нафотографировать за годы сам и что нашел в просторах интернета. Компромат на учившихся в их колледже. В конце концов, что есть в сети — доступно всем. Пусть еще и наглядно будет доступно. Жаль даже, что пришлось снимать, ведь он проделал такой труд. Отдельной фотографией — заголовок ко всему его проекту. Whores. Его содрал первым. Хорошо, что в коридоре не было никого — во время занятий под присмотром дежурного охранника он убирал следы собственного и чужого преступления, сминая и глянцевую фотобумагу, и обычную дешевую белую. А после он сбежал. Сбежал туда, где его привычный тихий уголок, где знакомые надписи корявые маркером на английском. Где окурки в ведерке. Где скейт, его скейт, был прислонен к одной из кирпичных красных стен. И его, наконец, прорвало. Он плакал без воя. Он открывал рот в безмолвном крике, согнувшись и упав коленями на холодную землю, прижавшись лбом к траве и хватаясь за нее пальцами. Кепка слетела с головы. Слезы — это яд, что скопился в нем от других за этот день. Всего лишь день, а он уже отравлен, он будто уже облапан взглядами всех со всех сторон, будто и под одежду все это пробралось. Ему плохо. Плохо. I'm fine, I'm beautiful, I'm miserable. Он сильный, он выдержит. Он один все выдержит, лишь бы Тэхена не было рядом, чтобы не испачкать его грязью. Всхлипывал. Он один. И нет даже телефона, чтобы написать Хосоку, или Йерим, чтобы пришла и положила ладонь на его спину и успокоила. Ему плевать. Его отрезали от мира, да и он сам… от него отказался. Я буду твоим миром. Нет, не будет. Под ногтями — комки грязи, пыли. Поднявшись, отряхнувшись все же, медленно добрел до скейта. Среди старых надписей маркером поверх — новая. Наверняка Тэхеновой рукой. That's Mad World. Юнги засмеялся. И правда… И правда. Он не остался сидеть здесь. Об этом секретном месте знал кое-кто, кого рядом быть не должно было. Это ведь Мин Юнги — гей. А Ким Тэхен — нет. Пришлось брести куда-то еще, к какой-то стене на территории колледжа… Лишь бы спрятаться. Лишь бы переждать до конца. Кончились бы занятия — и можно было б уехать. Уже не на автобусе. Спасибо тому-кого-нельзя-называть — уже не на автобусе. — Юнги! Этот громкий и яростный голос все же нагнал его. И Юнги застыл, напряженный. На щеках — давно исчезнувшие дорожки слез, прозрачных, застывших на коже лишь воспоминанием. Во рту — горечь от сигарет. Сил бежать не было. У него осталась лишь капля сил душевных, моральных, которые нужно было собрать в кулак. Он не поворачивался до тех пор, пока Тэхен его, наконец, не нагнал. А от объятий уклонился, покосившись в сторону. На скамейках все еще кто-то сидел. — Я не знаю тебя. Тихое и безэмоциональное. Внутри — едкий пепел по кровеносным сосудам от сожженных крыльев. — И, эм, ты не слышал новость? Я гей, так что держись от меня подальше, принцесса. Эти непонимание, страх, боль — все, что невозможно даже разделить на составляющие, потому что слишком много и клубком. Тэхен отшатнулся, открывая рот, но не в силах произнести хоть что-то. Знакомый запах парфюма тронул обоняние. Взгляд остановился на родинке, что на кончике носа. Разбитые губы Юнги дрогнули. Стеклянный купол пошел трещинами. Прикрыл глаза, надвигая капюшон сильнее на голову, как и кепку. Взгляд — мягче. Он не мог сделать ему настолько больно. Не мог. Это же Ким Тэхен. Его солнце для подзарядки. Едва улыбка, и — шаг назад. Коснувшись кепки, развернулся спиной и, поставив доску на землю, встал на нее. Прочь, прочь, просто прочь. Между ними что-то большее, правда? Они и без слов понимали ведь друг друга. Понял ли ты, Тэхен? Тэхен понял. Развернувшись, он ушел в свою сторону. Он понял, что «я не буду тянуть тебя на дно за собой». Но он понял и кое-что еще, то, что осознал сам. Кричать нужно было громче. Ведь Юнги не понимал его.