5
10 апреля 2018 г., 16:22
Кажись, реально инфекция. Приперся в медчасть, а фельдшер так глаза закатил, типа ой ты ж бля, поглядите, еще один больной пришел. (Я стараюсь реже использовать с вами мат, хоть вы и говорили мне, что я не должен в письмах казаться лучше, чем есть, просто сам иногда перечитываю и бесит.) Короче, мне глаза какой-то фигней закапали, потом таблетку дали, и вот я здесь. Глаза жжет, но терпимо. Сказали, где-то через недельку все уляжется. Не смертельно и ладно.
Соседу еще сегодня карты передали с воли: не то девушка его, не то сестра, не то просто подруга, я не понял, честно говоря, говорит он в последнее время с трудом, потому что ему челюсть вправили. Почему – тоже не знаю, но, наверное, за то, что к операм больно подлизывался. Хотя какой тут подлизывался – карты у нас тут под запретом, небось решил, что УДО не так уж и нужно. Не по понятиям. Опасно, конечно, в них играть, по шее получить можно. И я б даже рискнул – в ШИЗО не хочется.
Я там один раз побывал. Извините, что опять тут про жизнь рассказываю, вместо того, о чем вы просили, но лучше я вывалю все сразу, чем потом, когда буду вспоминать.
Так вот. В штрафной изолятор попасть легко. Достаточно порычать на цербера – и ты уже сидишь в комнате, напоминающей сортир во всех отношениях. Пахнет там так же, людей обычно достаточно и воняет дымом и парашей одновременно. Как бы не привыкать, но все-таки. Спать там толком не получается, потому что койка одна и откидная и на ней всегда кто-то валяется. Причем этого кого-то оттуда постоянно сгоняют. Там же я, к слову, и познакомился с Бывалым Пиздаболом, о котором писал раньше. Наверное, если бы не он, ШИЗО казалось бы мне не таким адским местом, каким я его помню.
Туда я угодил за драку. Тогда только с карантина вышел, ну, первые дни, короче, и в еще старой хате, где нас было шестеро. Зашел, значит, представился, по сто пятой, все такое, все по понятиям, за своего, вроде как, полноценно сошел. Народ был не то чтобы неприветливым, но явно не горящим желанием скорешиться со мной. Чефирок заварили, а на столе оставили. Я тогда весь на нервах был. Сами понимаете, не каждый день в тюрьму угождаешь. Тогда мне казалось, что на меня все оценивающе пялятся. Сейчас уверен – не казалось. Один из них, Баха, самый массивный такой, подвинулся ко мне ближе остальных, а я по дурости и огрызнулся. Оказалось, они выясняли, не петух ли я. Вы, наверное, и без меня знаете, какое в тюрьмах отношение к гомосексуалам. И когда меня в лоб спросили, даю ли я за щеку, единственное, о чем я думал, это Сергей. Я не знаю, как я выглядел со стороны, я помню только, что внутри все похолодело. И помню, что у меня тряслись руки. Помню, что стоял у этого сраного стола, держал эту сраную кружку, которая казалась мне просто раскаленной, и думал о том, что я и есть ебаный петух. Что я буду тем, кого будет трахать в задницу без мыла кучка потных мужиков, у которых баня раз в неделю, я буду тем, кому на обед в рот будут спускать, я буду тем, кто через месяц захочет сдохнуть, чем продолжать такую жизнь. Быть петухом в тюрьме – это не только терпеть постоянные изнасилования, это буквально быть отбросом. Никто с тобой не говорит, никто не касается тебя и твоих вещей, потому что, по понятиям, петухов можно касаться только хуем в задницу и ногой по ребрам. Это отвратительно, унизительно и тяжело психологически. В соседней хате был один такой. И, поверьте мне, вам лучше не знать, что я слышал каждый раз, когда его опускали. В любом случае, я знал, что зеки вряд ли читают газеты и интересуются тем, что там, на воле, знал, что на тот момент никто не знал о том, что меня связывало с Сергеем (знаете только вы и только потому, что мне нужно кому-то это рассказывать, чтобы не сойти с ума, и я хочу, чтобы так дальше и было), но в тот момент я по-настоящему испугался. Испугался за свою задницу во всех смыслах. Но еще больше я испугался за Сергея. Сережа был далеко и мог не узнать, что моя долгая пропажа – не следствие надо мной, а факт того, что меня опускают столько раз в день, что не хватает сил написать и строчки. И в какой-то момент я понял, что если и дальше буду стоять и дрожать, то меня растерзают. И выход оставался одним – перевести все в агрессию. Ошибка, но она меня спасла. Плеснул кипяток Бахе в рожу и принялся его избивать, всем своим видом показывая, как я разъярен из-за такого предположения. Избивал до тех пор, пока меня не скрутили опера и не отправили в штрафной.
И только оказавшись там, среди тех, кто настолько заебался, что просто не обращает на других внимания, я впервые почувствовал, что готов если не разрыдаться, то начать биться головой о стену точно. Ведь мне здесь сидеть добрую часть моей жизни. И рано или поздно все равно вскроется, что я «из этих». Но прикол-то в том, что я себя «этим» не считаю. Меня не привлекают мужчины. Я даже не бисексуал, мужчины мне противны. Мне в принципе противны все. Я не гей. Я просто люблю одного конкретного мужчину и знаю, что никогда не смогу полюбить другого, потому что он исключение.
Сейчас я уже спокойнее. Я знаю, что мне ничего не грозит. Письма к вам я сворачиваю в конверт и подписываю. Почта для зеков – святое. Подписанные конверты вскрывать не по понятиям. Хотя, если бы я остался там, если бы я не продолжил буйствовать и скалиться, все бы точно узнали. Как же хорошо, что меня перевели сюда, к этому овощу, который даже говорить лишний раз не решается. Шпана, что с него взять. Боится тех, кто выглядит мощнее. Хрен знает, чего его ко мне подселили. Мне и одному тут хорошо было. Видимо, решили на мясо отдать буйному, чтоб угомонился. Забавно это.
Помнится, впервые Сережу об этом я спросил, когда наши отношения, если их можно так назвать, только начались. По правде говоря, это вряд ли отношения, он просто знает, что я к нему чувствую, а я знаю, что он ко мне – взаимно. Я не думаю, что это любовь в том смысле, в котором принято о ней обычно думать. Мы не планируем долго и счастливо, не мечтаем о том, как будем держаться за руки, не клянемся в любви до гроба, мы просто, ну, есть? Есть я, Олег Волков, есть он, Сергей Разумовский, и нам обоим достаточно этого. Я знаю, что уже много раз доказал ему искренность того, что чувствую, и знаю, что он не сомневается в том, что я не просто какой-то фанат, который пересмотрел криминальных сериалов и решил как можно скорее втюриться в маньяка. Иногда, конечно, меня скручивает и хочется выть оттого, что на воле мы вместе не будем уже ни при каких обстоятельствах, иногда, конечно, и мне в голову лезет всякое, что я описывал выше, ну, о долго и счастливо и всякой такой сопливой херне. Сережа писал, что это у меня из-за возраста. Он писал, что я просто «юный и влюбленный вороненок», который «испытывает то, что должен хоть раз в жизни испытать каждый». Я ему верю.
Но не об этом. Так. К теме. Ну, я спросил Сережу, как к подобному относятся в тюрьме. То, что опускают, я знал. Но подробностей – нет. В кино это показывалось или диким зверством, или сюжетом для порно. И то, и другое вызывало у меня отвращение. Как оказалось, у Сергея тоже. Он ответил мне, сейчас, даже перепишу: «Таких, как мы с тобой, Олежа, здесь называют петухами. Иногда – драконами. Как петух, только гребень длиннее. Как видишь, никакой оригинальности. Необразованные мужланы, не способные расширять границы своего маленького мирка. От своей узколобости они и ненавидят. Первое время мне было очень тяжело. Длинные волосы ведь – приговор для мужчины, оказавшегося здесь. К моему счастью, я оказался умнее местной фауны. Сохранил свое достоинство. Более того, меня не смеют и пальцем тронуть. Нет-нет, не подумай, не из-за того, что я оказался под крылышком у какого-нибудь блатного – такого унижения я бы не вынес, ибо даже если блатной возьмет тебя под свою протекцию, ты останешься петухом, который дает в задницу только одному человеку, но получает по ребрам от всех остальных. Заработать авторитет в этих стенах можно только убийствами. Убийствами снаружи: за моими плечами двадцать семь официально подтвержденных тел; убийствами внутри: заточка – лучший друг любого заключенного, особенно того, которого пытаются опустить заплывшие жиром вшивые мужланы. Я неприкосновенен, Олежа. Я знаю, что они меня боятся, со мной боятся сесть за один стол и лишний раз посмотреть. Я вижу, как они прячут взгляды, когда я прохожу мимо. Бьют ли меня? Регулярно. Спускают ли собак? Обязательно. Но я знаю, что, по крайней мере, мое достоинство навсегда останется при мне. Нет участи хуже, чем быть опущенным на зоне. Запомни это, Олежа. Они будут избивать таких, как мы, ломать нам кости ногами, а у самих будет эрекция, но от этого пидорасами будем мы, а не они. Для них мы второй сорт. Потому, Олежа, пожалуйста, помни, что в нас нет никакой ошибки, в этом нет никакой грязи. Мы чисты. Они же должны умереть».
Глаза чешутся. Пока переписывал, слово в слово, почти не подглядывая (у меня достаточно хорошая память на вещи, которые важны мне, потому помню дословно), глаза разболелись. Опять идти к фельдшеру гиблое дело, потому что он и не подумает снова потратиться на меня. Еще и почесал неудачно, пасту размазал. Хрен с этим.
В любом случае, вы теперь примерно понимаете, что я испытывал в тот момент, стоя у того стола. Теперь я думаю, что мне и вправду повезло. Я в безопасности, в мое крыло блатные редко заглядывают. Я выжил и буду выживать дальше. Впереди у меня еще несколько долгих лет в этих стенах.
Когда я выйду, мне будет тридцать шесть лет. И если вы думаете, что я остановлюсь, это глупо. Когда я выйду, я продолжу убивать. Без какого-либо сожаления. Я продолжу дело Гражданина, ведь сам Сергей останется в колонии до конца своей жизни. Я буду убивать и дальше, Дмитрий. И я так рад, что могу писать вам об этом, не боясь, что вы расскажете об этом своему дружку-менту, потому что, во-первых, вы добросовестный малый и в этот раз сохраните тайну пациента, во-вторых, через двадцать лет о моих обещаниях никто и не вспомнит, и в-третьих, я вряд ли отправлю вам эти письма. И потому я могу писать в своей исповеди все, что мне придет на ум. Например, то, что ваш дружок станет первым, кого я убью, когда выйду на волю. Первым и последним моим отступлением от дел Гражданина будет он. Не из-за мести, совсем нет. Не подумайте, что я держу на вашего дорогого зло, он всего лишь выполнял свою работу, как я – свою. Все мы выполняем свою работу: я убиваю, он ловит, вы слушаете. Я убью его, потому что я так хочу. Я еще не придумал как именно. Может быть, я просто пырну его ножом пару раз, раз двадцать и в шею, и в грудь, и в живот, и в пах, чтоб наверняка. Может быть, раздобуду пистолет и награжу за хорошую службу пулей в лоб. Не буду пачкать репутацию Гражданина ментовским убийством, не буду убивать так же, как убивал всех остальных.
Хотя, знаете, сейчас я подумал, что ваш дорогой майор к тому времени уже на пенсии будет. И вот представьте такую картину: ваше любовное гнездышко, покой, уют, старая немецкая овчарка в ногах, сытный ужин – дайте угадаю, спагетти с фрикадельками? Или, может быть, простой сочный бифштекс с приправами? Это неважно, ведь вы сидите за столом и наслаждаетесь ужином. И тут раздается звонок в дверь – вы думаете, что пришел сосед просить соль, или, может, товарищ со службы пришел майора навестить. Но дверь открывается, и на пороге стою я. Я, ваш старый друг, и мой новый лучший друг – дробовик. И я стреляю в вашего дорогого майора в упор: то в лицо, то в живот, то в грудь, то в пах, пока он не превращается в одно сплошное месиво. Вас я клялся не трогать, ведь вы приятный человек, который слушает меня, но вы ведь сами понимаете, что я не могу оставлять свидетелей. Потому я обещаю, что если и убью вас, то быстро и безболезненно. Конечно, тяжело безболезненно умереть, когда на твоих глазах только что убили самое дорогое, потому можете расценить это послание еще и как мой личный совет поискать кого получше. Может быть, я просто усыплю вас. Нет, не как пса, вы на пса совсем не похожи. Как кролика. Кролики маленькие и очаровательные пугливые создания. Вы знаете, что у кроликов живот – самое слабое место? Постоянно твердил покупателям, чтобы они не клали кроликов животами вверх. Кролики ведь жертвы, у них инстинкт: если перевернули, значит, вспорют брюхо. Вспарывать я вас не буду, обещаю. По крайней мере, пока вы живы. Я усыплю вас и, может быть, даже колыбельную на прощание спою – прям как в кино. И овчарку вашу тоже, к сожалению, придется усыпить. Вряд ли она будет жить со мной, когда увидит, что я убил вас. А жаль. Всегда хотел овчарку.
Остыл. Извините, не знаю, что на меня нашло. Обычно я поспокойнее. Наверное, таблетки какие-то дурные мне дали. Не знаю. Надеюсь, тот отрывок вы не дочитали и сразу перешли к этому. Начнете а то еще думать, что я какой-то садист. Я ведь не садист, удовольствия от убийств не получаю, ну, по крайней мере, это точно не то, что я вижу во влажных снах. Да и тяги к убийствам у меня никакой нет – я серийник, а не маньяк. Но, по правде говоря, вашего дружка я бы с радостью расчле
