7
10 апреля 2018 г., 16:23
Глаза наконец-то перестали чесаться. Что это именно было, я все еще не знаю, но наверняка что-то типа простуды.
Сосед мой вот голос подавать начал. Разузнать, что я там, на воле, натворил, пытался, а потом забил и начал о себе языком чесать. Рассказывал минут двадцать о том, какой он охуительный убийца. Не хочу писать его имя здесь, потому что, если ж эти письма в итоге вам в руки попадут, то вы их обязательно покажете кому не надо, и выйдет, что я стукач. Не по понятиям это. Буду называть его просто П. Ну так вот. П. рассказывал мне, что сел по сто пятой и сто шестьдесят первой – то бишь, за убийство и грабеж. Пришел как-то со своим приятелем к нему домой, планировал развлечься, потому что у того приставка была. (Кстати, никогда в приставку не играл: в детдоме их тупо не было, а в студенческие годы мне на нее точно не хватило бы денег.) А у него (у приятеля, не у П.) батя бухой, ну, доебываться начал, типа че по чем, давайте выпьем. П. и выпил. Перебрал малость, решил остаться на ночь. А посреди ночи в голову тупую ему что-то ударило, пошел на кухню, взял нож для разделки мяса и превратил батю в свиную нарезку. Приятель прибежал на крики, охуел, завязалась драка, он и его пырнул, лицо ему изрезал, глаз, говорит, вытек. Подумал, убил и его, зассал, решил свалить, но по тупости схватил ту ссаную приставку. Короче говоря, приятель П. выжил и доложил куда надо. В итоге этого сказочного долбоеба осудили как особо тяжкого: понимаете же, растерзал батю на глазах сынишки, да еще и тяжкие увечья здоровью нанес, технику дорогую спиздил. Честно говоря, я чуть не сдох от смеха, пока его слушал. С эмоциями у меня туго, потому воспринимайте мое «чуть не сдох от смеха» как «пару раз прыснул и один раз снисходительно улыбнулся».
Ждал, видать, что в ответ на его исповедь я начну рассказывать свою. Не стал. Хер знает, только всяким П. я о жизни не рассказывал. Как-то не нравится он мне. Напрягает малость. От тех, кто вылизывает цирикам задницы, хорошего ждать не стоит. Карты-то у него до сих пор не отжал никто.
Главное, что к письмам не доебывается, хоть и поглядывает, пока я пишу.
Мне вообще кажется, что я просто мнительный и П. на самом деле тупо хочет подружиться, потому что все вокруг срать на него хотели. Отчасти понимаю его стремление, тут без друзей-товарищей и впрямь тяжело, если ты попиздеть любишь. Я вот не люблю. Потому и отправил его к Бывалому Пиздаболу на прогулке. Пусть с ним дружит. Мне в тюрьме друзья даром не нужны. Хватит авторитета.
Надзиратель напряжный появился. Лет сорок на вид, перевели сюда откуда-то. Все говорят по-разному: кто-то говорит, он в малолетке работал раньше, кто-то – в женской, кто-то вообще плетет, что он в Дельфине раньше служил. Пара блатных пытались с ним законтачить, может, че хорошее выйдет. А то, знаете, бывают у нас надзиратели, живущие по понятиям, как и заключенные. С ними можно договориться: они и передачку устроят, и глаза на что-то такое закроют, и без дела по шее не дадут. (К слову, тот самый БП рассказывал мне, что в этих стенах бывал один майор, – как раз из таких, по понятиям, – так он в каждую смену просил прислать к себе какого-нибудь опущенного «ебалом пострашнее» и веселился с ним. Философия, говорил, у него была вполне понятная: смазливых опускают все, кому не лень, они всяким перепичканы, а страшных обделяют, а, собсна, какая разница, если жопа одна, а в лицо не смотришь.) Этот оказался не из наших. Невзлюбил, как ни странно, меня. Черт знает за что. Может, напел ему кто-то обо мне, может, просто я лицом не вышел. В любом случае, мимо хаты он уже прошел раз десять, постоянно то в окно заглядывал, то просто пинком дверь отворял. Видать, ждал, когда я на чем-то спалюсь. Причем тут уже не мнительность – он невзлюбил конкретно меня. В сторону П. он даже не смотрит. Руки пока не распускает, но, чувствую, до этого недолго.
Так. Ладно. Пора о себе рассказывать, как вы и просили. А то нечестно, что я вам тут плету черт пойми что и не по делу.
Мне кажется, по-настоящему контакт мы с Сережей установили после моей посылки. Это был практически конец второго курса. У нас, несмотря на апрель, все еще холодно, у них – тем более. Я прислал ему комплект одежды, как он и просил, грелку, термос, несколько плиток шоколада, пару толстеньких тетрадей и несколько винтажных фотографий. Ну, и пару своих, потому что он меня о них просил. (Мне нравится, что он называет меня «вороненком»: это куда оригинальнее, чем всякие волки и волчата, как по фамилии. Он говорит, что на вороненка всегда приятно смотреть, говорит, чтобы я чаще слал фотографии – он ведь их любит. И меня любит.)
Сейчас отвлекся, чтобы перечитать это его письмо. Так потеплело в груди, все-таки. «Потеплело в груди», по сути, такой заезженный термин из какой-то пошлой бульварной литературы, но правда потеплело. Только Сергей до сих пор может вызывать во мне такие чувства. Ни о какой нелюбви речи идти не может. Он мне всегда напоминал дикого звереныша, в лучшем смысле этого слова. Или героя какой-то книги. Как будто я сам его себе выдумал, и никакого Сережи Разумовского никогда не было, как не было и Олега Волкова, потому что всегда был только Гражданин. Потрясающий поворот для третьесортного фильма, а?
Наверное, я влюбился в его стиль письма, а после в него самого. Или наоборот. В любом случае, его письма занимали (и занимают) особое место у меня в сердце. Сложно, знаете ли, не влюбиться в человека, который пишет вам: «То, что ты делаешь, то, что ты готов сделать для меня, довело меня до состояния, в котором я подумал: "Господи, как же мне станет грустно, если еще через месяц я не получу от него письма в ответ". Будь так добр, больше не заставляй меня испытывать к тебе слишком теплые чувства». Понимаете? Вы ведь понимаете?
Вообще, говоря объективно, сложно не влюбиться в человека, который пишет вам о том, что любит фильмы с Джудом Лоу. Единственное, что мне действительно нравилось в так называемой взрослой жизни (читайте «жизни без воспитателей»), так это доступ к любым фильмам. Не знаю уж, как там дела в других детдомах, но в моем государственном пятом подавляющее большинство надзорщиц верили в то, что фильмы нам можно показывать только семейные (вот же прикол!) и только о любви. Ну и детективы периодически. С литературой, конечно, дела обстояли попроще, там при желании можно было и камасутру откопать (барахолки наше все, плюс, снова же, добрые люди регулярно спихивали нам весь свой хлам под видом благодетельности, в том числе и книги разной паршивости), но вот с кино и вправду была беда. Потому я ощущал себя несколько неуютно, когда на парах и в общаге ребята вовсю обсуждали всяких «Трансформеров», «Человеков-пауков» и прочий ширпотреб, а некоторые, предпочитающие сидеть с видом эксперта, рассуждали о влиянии «Криминального чтива» и «Заводного апельсина» на кинематограф, и хотел от них всех поскорее свалить. Так что весь мой первый курс я прожил только благодаря кино. Плохому и хорошему. Да здравствует интернет, чтоб его.
Ну так вот. Разговор о фильмах у нас зашел как-то случайно. Мы с ним обсуждали Уайльда. Я, честно говоря, читал только «Портрет Дориана Грея» и лет десять назад и то тупо училке назло. Маргарита Прокопьевна его (ну, Уайльда, не «Портрет») жесть как недолюбливала (впрочем, я уже писал, что единственный, кого она, кажется, любила, был Толстой). Потому максимум, что мы о нем знали из ее уроков, это то, что он был «педофил, содомит и русофоб». Дурная женщина все-таки.
Сережа, к слову, начитанный. Чаще всего его отсылки я не понимал, а о существовании книг, о которых он писал, даже не подозревал. В тот раз, например, когда разговор коснулся тюрьмы, он написал: «В твоем возрасте я читал "Из глубин" Уайльда и не мог перестать думать о том, что должен был выстрадать этот огромный человек в тюрьме. Он провел в ней три года и погиб. А я даже не знаю, что будет со мной через два. Я лишь надеюсь, что сохраню свой рассудок и умру с честью и достоинством». Я «Из глубин» до сих пор не прочитал. Хоть и соврал Сереже, что сделал это. Не знаю, зачем. Я не очень люблю задумываться о том, что движет мной в некоторые моменты. Из-за этого я начинаю злиться. Ладно, не об этом. Короче говоря, он написал мне еще несколько строчек про Уайльда, а потом, в самом конце, посоветовал мне посмотреть биографический фильм (киношники любят говорить «байопик», а не «биографический фильм») со Стивеном Фраем и Джудом Лоу. Я за это зацепился и пошло-поехало. Оказалось, один из его любимых актеров. Он писал, что особо в актерах никогда не разбирался, как и в кино, и разделял всех обычно на красивых и тех, кто хорошо играет. Утрировал наверняка, но я не ручаюсь, если честно.
В любом случае, я сначала насоветовал ему кучу фильмов, а потом, когда уже отправил письмо, до меня дошло, что я затупил. К счастью, Сережа оказался куда сообразительнее меня и к ситуации отнесся с юмором: «Смешной ты, Олежа. Единственное кино, которое я здесь могу посмотреть, это документальный фильм о зоне. Оставь надежду, всяк сюда входящий… Мне нравится читать твои письма. Лучше пересказывай мне фильмы. Я буду рад».
господи я так его люблю
Я пересказывал ему все фильмы, которые мне нравились, которые интересовали его. Пару раз он просил меня посмотреть что-то. Я смотрел и пересказывал. Дополнял своими эмоциями. Я пересказал ему и «Искусственный разум», в котором был его любимый Джуд Лоу (и он не поверил, что у него и вправду такая концовка и попросил меня больше не врать – мне было неловко), и «Криминальное чтиво» (которое, по его словам, через мой пересказ кажется какой-то несвязанной ерундой – я думал, что мои эксперты-соседи бы точно его съели), и «Загон для собак» (про несовершеннолетних, попавших в исправительную колонию – Сереже он совсем не понравился), и «Пиф-паф, ты – мертв» (больше всего, по словам Сережи, ему понравились отсылки к Колумбайну и фраза «Я хотел вас убить, но я не хотел, чтобы вы умерли»), и еще кучу всего. А в ответ он пересказывал мне книги. Библиотека на зоне небогата – это факт, но память у него отличная, так что он мог пересказывать и то, что он читал на воле. Мы обогащали друг друга, понимаете? И я никогда в жизни не ощущал себя более счастливым. Сережа стал для меня настоящим другом и первой и последней любовью. Последней, потому что я уверен, что больше никогда и ничьих слов я не буду ждать так сильно, как его.
Я знаю, я звучу ужасно. Мне самому неловко это перечитывать. Наверное, это письмо я точно не буду вам отправлять. Перечитываю и ощущаю себя голым. Но вы ведь хотели правды и моей истории. Я вам их даю, как умею.
Поскорее бы пришло его письмо. По моим расчетам оно должно прибыть со дня на день. Задержка была всего раз, когда Сережа пропал на три месяца: у него случился мощный приступ депрессии. Практически сразу после того, как я уехал, после нашего первого и, к сожалению, последнего свидания.
Я правда о нем расскажу. Просто не сегодня. Уже рука болит. Писать на коленях неудобно. Да и ручка скоро должна закончиться.
Мне передает канцелярию Семеновна. Наша библиотекарша. Говорю ей, что пишу мемуары. Она верит. Я не против.
