8
10 апреля 2018 г., 16:24
Извините, что это письмо запачкал. Как я и говорил, мудак начал распускать руки. Довольно быстро – он тут всего восемь дней и только один (ну, теперь второй) день знает меня. Насилие, на самом деле, не так распространено в тюрьме, как принято об этом говорить и думать. Как я и говорил, здесь над всем преобладает лень и усталость. И немного раздражения. Агрессия проявляется в основном или на этапе следствия, или в качестве ответной реакции. Надзирателям по большей части насрать, скольких людей ты убил: у нас, знаете ли, вся тюрьма убийцами забита. Но вот если ты кому-то не полюбился – вот тогда жди веселья.
Я ведь дождался.
Собственно, я не сделал ничего плохого, кроме, разве что приструнил очередного блатного. Мне Сережа об этом приеме рассказывал. Наверное, я в принципе еще жив и с целой задницей только потому, что Сережа рассказывал мне о зоне довольно многое. Как знал ведь. Ну так вот. Он рассказывал, например, что обычно выебываются новички. Хотят зарекомендовать себя, да и вообще страху нагнать. Первое редко кем всерьез воспринимается: позерство есть позерство. А вот второй вариант может сработать, если новичок какой-нибудь бугай килограммов так под сто мышечной массы. Такой, как правило, только храбриться и может и редко когда добирается до вершины пищевой цепи. (Вы ведь знаете тот отвратительный анекдот? Ну, когда в хату заходит бугай и таким басом: «Кто из вас тут пидор?». А ему в ответ молчат. Он повторяет. И в углу робко встает худенький паренек, такой, ну, типа я. Бугай ему: «Как зовут?». А паренек так дрожащим голосом: «Лю-юся». А бугай ему отвечает: «А меня Катя, будем держаться вместе».) Вот и сегодня в столовой на такого наткнулся. С места меня сдвинуть, видите ли, решил. И я использовал прием, о котором мне когда-то писал Сережа. Достаточно было просто долго смотреть на очередного потенциального блатного явно оценивающим взглядом, прям всю фигуру ощупать и особенно лицо. И в ответ на вопрос «Че вылупился?» сказать: «Запоминаю». Срабатывало всегда. Но сработало немного не так, как обычно, потому что этот диалог услышал наш новый Цербер и благополучно спровадил меня из столовой за «угрозы и попытку развязать драку».
Я думал, опять в ШИЗО или в изолятор отправят. А он отвел к себе на ковер. Первой мыслью, честно говоря, был тот майор, о котором я в прошлый раз рассказывал. Даже расстроился малость, что сам себя поставил в один ряд со «страшными на ебало опущенными». Но вместо этого из меня с превеликим удовольствием, так сказать, принялись выбивать дерьмо. В смысле, побои для меня вещь не новая, защищаться я умею и блокировать удары тоже. Но, сами понимаете, сопротивляться цирику себе дороже. Потому закрыл голову руками, отключился от происходящего, а дальше уж как пошло.
Нос, все-таки, разбить успели. Не критично, но неприятно. Потому не обращайте внимания на капли – ватку дали небольшую, промокла почти сразу. В медчасти сказал, что упал. Если ж скажешь прямо, что тебя Цербер какой прижал, то точно ничего не получишь. Система, чтоб ее. Я бы назвал вам его имя и внешность подробно описал, чтобы вы передали кому надо, но знаю, что это никого еще никогда не останавливало. Заключенных пиздили и будут пиздить и дальше, если не будет лень. А так заработаю только себе статус стукача или плаксы. Да и вряд ли ваш дружок пошевелится сделать для меня что-то хорошее.
В любом случае, я не сомневаюсь, что это продолжится. Потому, наверное, мне снова надо как-то поскромнее себя начать вести, меньше болтать и больше улыбаться. А вот как долго это будет продолжаться и как далеко зайдет – уже хороший вопрос. Все жду письма, чтобы спросить Сергея об этом. Ругаю себя за то, что не додумался спросить раньше. Может, жить было бы легче.
Чем дольше жду ответа, тем больше ломает. Полгода как по расписанию, а теперь ничего, задерживается. Не нравится мне это. На мысли неприятные наталкивает. Есть, конечно, шанс того, что у Сережи снова приступ депрессии, но мы с ним договорились на этот счет, что он будет высылать мне хотя бы клочок бумаги, пусть и без слов, но чтобы я понял, что мне просто надо переждать. Подожду еще пару дней и, наверное, новое письмо ему напишу. Может быть, старое просто не дошло.
Не хочу думать о плохом. Плохого у меня в жизни достаточно.
Сегодня еще сон дурацкий приснился. Вспомнил о нем, когда Цербер мне дубинкой по лицу заехал (написал это – и сразу нос болеть начал, вообще не вижу смысла держать вату и дальше). Я уже о нем забыть успел. Знаете ведь сны, которые снятся регулярно, практически одинаковые по содержанию? Мне было лет семь или восемь, когда это началось. Снится удавка на шее. Не вижу, кто ее накидывает, но точно знаю, чьи это руки. Петля затягивается все туже и туже, и я ощущаю это физически, пока не просыпаюсь от удушья. Наверное, в этот момент я умираю во сне. Я плохо помню, чьи руки мне снились в детстве. Наверное, отцовские. Отца я не помню, как и мать, в моем деле даже их фотографий не было, а после выпуска я не хотел их искать. Но, наверное, это были его руки. Почти уверен в этом. Кто же меня еще мог душить. После мне этот сон приснился в конце второго курса. Меня душил один из моих начальников. Стремный тип, который держал свой бар и любил «помоложе». Неважно, девушек или парней. Даже помню, что приснилось мне это после того, как он попросил меня «задержаться после смены и зайти в его кабинет» и шлепнул по заднице. Сереже я об этом не рассказывал. Я о таком вспоминать в принципе не люблю. И я отчетливо помню это ощущение во сне, когда я знаю, что этот ублюдок стоит за моей спиной и затягивает удавку все сильнее, сильнее, сильнее, а я думаю о том, что надо было дать ему в задницу, чтобы он отъебался. Вместо этого я просто уволился на следующий день. Оставил заявление и свалил. Видеть его не хотел. Жалею, что не успел его убить. Я знаю, что это не по правилам Гражданина, но его бы я убил. Столько, блядь, людей заслуживают смерти.
Но сегодня мне приснилось другое. Вернее, то же самое, но я впервые не знал, кто меня душит. Чувствовал только, что не могу даже сопротивляться. Раньше хотя бы цеплялся за удавку пальцами. А сегодня просто стоял и ждал, когда задохнусь. Не нравится мне это.
Походил по комнате, отжал у П. хлеб, перекусил, отжался двадцать раз, походил еще, отжался снова, уже тридцать, покурил, даже на прогулку вышел (в этот раз никакого Шарика на меня не спустили – спасибо). Легче не стало. Тревога не покидает. Дерьмово это. Решил отвлечься и снова начать писать вам. Это меня обычно успокаивает.
Так. Я о свидании рассказать обещал.
В общем, это было уже на третьем курсе. Дело продвигалось долго и нервно. Хотя бы потому, что по закону на длительные свидания могли рассчитывать только родственники заключенного. На краткосрочные кто угодно мог приехать, хоть собака домашняя, там ума не надо много: сел перед стеклом, трубку взял, ладошку прижал и болтай несколько часов. Сережа этого не хотел. Сережа сказал (написал) прямо: «Если же ты действительно считаешь меня красивым, докажи мне это». У Сергея, на самом деле, черт знает откуда взявшиеся комплексы по поводу внешности. Верит в то, что он не красивый, а просто «нетипичный», и мои комплименты все отрицает, как бы я ни настаивал. Тогда я пообещал, что приеду и докажу. На деле, а не на словах. И началась долгая и мучительная процедура объяснений, что я не какой-то хрен с горы. Объясняли, что Сергей сирота и родственников в принципе быть у него не могло, объясняли, что мы давно знакомы, объясняли, что я его сводный брат и всякое такое. В общем, длилось это дерьмо почти что два месяца, то есть целых три письма. В тот момент, когда Сережа сообщил мне о том, что пришлось перечислить за меня приличную сумму в карман нужным людям, я впервые ощутил, насколько связана коррупция с тюрьмой. Но, если честно, рассуждать о ней в тот момент я не хотел и был в какой-то степени даже ей благодарен – иначе бы точно свидание накрылось.
Три дня. Целых три дня, понимаете? Конечно, я волновался. Думал, отгрызу себе руку, пока ехал в поезде. Одна только поездка туда-обратно заняла времени больше, но жаловаться я и не думал. Взял самые дешевые билеты – к отсутствию комфорта я привык. Помню, что всю дорогу было жутко жарко: март выдался на удивление теплым, а в вагоне не было ни кондиционера, ни возможности открыть окна. Спать приходилось в одном белье. Снова же, я не жаловался.
Свидания на зоне – это крайне странная хуйня. Для начала надо было отстоять довольно-таки приличную очередь из посетителей (преимущественно – посетительниц). Пока ехал, читал кодексы и вычитал, что за дополнительную плату заключенного могут и в отдельную гостиницу, полноценную такую и удобную, отпустить. Но что-то мне подсказывало, что ни за какие деньги никто не отпустит серийника, да еще и известного, так далеко. То, что обо мне СМИ в тот момент не пронюхали, чистое везение.
И вот я стою в такой комнате, которая сейчас кажется мне вполне обычной и в какой-то степени даже уютной, и смотрю на то, как женщина средних лет, улыбающаяся мне почти ласково, методично вытряхивает из моей сумки вещи: оставшиеся котлеты, которые я брал с собой, несколько несложных блюд в контейнерах, лазанья быстрого приготовления, шоколад, конфеты, бичпакеты, чай, кофе, короче говоря, все продукты питания, которые в теории могли пережить поездку, сменная одежда, постельное белье, еще больше продуктов питания, крема, шампуни, набор одноразовых бритв и пена к ним же, несколько книг. И презервативы со смазкой. К ним женщина отнеслась со скепсисом, но промолчала. Наверное, решила, раз уж меня допустили, отбирать не будут. Потом меня заставили раздеться до белья, ощупали со всех сторон, а то, ну, мало ли, вдруг я себе под член засунул пакетик травы. В тот момент ощущал себя на приеме у врача. Сейчас понимаю, что в тюрьме и на зоне порядки все равно схожи во всем.
Помещение кажется мне нормальным только сейчас. Что в детском доме, что в общежитии минимальный уют нам был предоставлен. По крайней мере, не было пузырящихся желтых обоев и пятен неизвестного происхождения на матрасе и полу. Комнатка небольшая, где-то пять на пять, точно не помню. Но был шкаф (полноценный шкаф! Тогда я еще не знал, какая это роскошь), небольшой дешевый холодильник, такой же телевизор, который не ловил ни один канал, электрический чайник, слабенькая микроволновка, стол, две табуретки и ковер на стене (нужный, наверное, для того, чтобы хоть немного скрыть пузырящиеся обои; ну, или чтобы у «отдыхающих» была возможность попробовать завести домашнего питомца – пару-тройку клопов или кто там обитает). А еще была низкая двуспальная кровать. Двуспальной ее, конечно, с трудом назовешь. То есть, будь я или Сережа несколько шире, одному из нас пришлось бы туго.
Женщина ушла, не задавая лишних вопросов. Я не сомневался, что вопросы появятся, потому планировал сидеть в комнате как можно дольше и выходить как можно реже: только по нужде или в душ. Я понимал, что, может быть, в бараке никаких особых стычек и не будет, потому что другие зеки здесь с женами, но вот там, на зоне, – легко. С другой стороны, можно было обставить все так, что «опущ…» нет, не могу так. Можно было обставить все так, что снизу был я. И тогда Сережа бы сохранил свое достоинство перед этими свиньями. К счастью, вопросов не возникло. Вроде бы как. Наверное, Сережа так все и изложил: приехал мой личный педик, холеный и готовый раздвинуть ноги, никакой заразы нет – вам такие петухи только сниться будут.
Я нервничал, ожидая Сергея. Нервничал по многим причинам: вдруг я взял недостаточно продуктов, вдруг я покажусь Сереже не таким привлекательным, как на фотографии, вдруг я ляпну что-то лишнее или покажусь Сереже недостаточно интеллигентным. Нервничал из-за того, я девственник и знаю, как все происходит, только в теории. Когда я нервничаю, всегда начинаю что-то делать. Вот и занялся дезинфекцией всего, что видел. Влажные салфетки еще оставались, вот я ими и протер и шкаф, и холодильник, и спинку кровати. Постельное белье сменил. Тюремное у меня доверия не вызывало, да и вообще я решил, что на тюремном Сережа уже достаточно належался. Продукты в холодильнике несколько раз переставил.
А потом открылась дверь.
Сережа не был похож на того Разумовского, которого все знали по фото из журналов и интервью. Исхудавший, ссутулившийся, с короткой рыжей щетиной и волосами, едва достающими до плеч – он говорил, что отращивать их здесь дело бесполезное (по причинам, которые, надеюсь, мне не надо озвучивать). Глядя на него, я не мог поверить в то, что он мог когда-то убить двадцать семь человек. Несколько секунд мы просто молча стояли и смотрели друг на друга. Я – жадно, впитывая каждую деталь: я хотел запомнить, как он выглядит, хоть и знал, что у меня будет целых три дня на это. Он – затравленно. Говорил, что так он смотрел только из-за того, что ожидал увидеть здесь подставного. Какого-нибудь случайного мента с дубинкой. Я чувствовал, что он недоговаривает. Но не расспрашивал. Сам все понимал.
Конечно, я представлял нашу встречу. Во всех подробностях. Представлял самые разные варианты: начиная от того, как мы сначала садимся есть, интеллигентно обсуждая дела, как в письмах, и заканчивая тем, что, сдирая друг с друга одежду, мы валимся на кровать и сразу же переходим к действиям. В реальности это было похоже на встречу… Ну, не знаю, двух подростков, наверное? Он смотрел на меня настороженно, изучал, периодически потирая шею пальцами. А я стоял, как придурок, и не двигался. Только сказал «Привет», как конченый. Голос еще охрипший такой. Впервые ощущал, как бьется сердце.
И все происходило, как в слоу-мо. И то, как мы за стол сели, и то, как начали пить чай, и то, как периодически перекидывались банальными вопросами типа «Как дела?» и «Не устал с дороги?». Я, наверное, боялся. Сам не уверен чего. А потом все же решился. Просто подумал, что, ну, я тут всего на три дня. И бог знает, когда еще приеду. И сказал ему прямо, – он красивый. Он, блядь, охуеть какой красивый. Даже ссутулившийся, зажавшийся, с небрежно растрепанными волосами, исхудавший, он красивый. У него глаза синие. Как отфотошопленные или как линзы – не разбираюсь, не эксперт. И куча веснушек на носу и щеках (на плечах, на спине, на бедрах). И рот, который он считал слишком широким, мне тоже нравится.
Я помню, как впервые прикоснулся к нему. Он все двигал и двигал ладонь по столу, пока я не сжал ее. Руки у него грубые, кожа шершавая, но мне нравилось их держать. Сначала думал, что они у него дрожат. Потом понял, что дрожат они только у меня. Он просил меня больше говорить. Больше рассказывать о себе. Чем дольше мы сидели вот так, держась за руки, тем спокойнее и смелее он становился. И где-то через час он смотрел на меня уже уверенно, и я чувствовал, что теперь это он запоминает каждую мою черту.
Я ведь доказал ему. Он просил – я доказал. Доказывал все три дня, что считаю его красивым. Я хотел, чтобы он не сомневался в том, что я чувствую.
Это было ни на что не похоже. Это три дня, за которые вы сближаетесь с человеком с нереальной скоростью. В три раза быстрее. На воле нам бы для такой близости понадобилось три месяца – в теории. Но тогда мы понимали, что времени у нас мало и надо было использовать каждую минуту.
Каждую.
Чертову.
Минуту.
И я ощущал себя так… странно. Я разговаривал с серийным убийцей о том, о чем не мог разговаривать ни с кем, я держал за руку серийного убийцу, я мазал грубые руки серийного убийцы кремом, смягчающим кожу, я ходил в один душ ночью с серийным убийцей, чтобы нас никто не увидел. Я спал с серийным убийцей, я спал с человеком, убивавшим других людей извращенными способами. Я целовал серийного убийцу. Но в тот момент, когда я все это делал, я просто не мог думать о том, что передо мной кто-то, кроме Сергея Разумовского. Сережи, которого я знал полтора года. Лучше, чем кто-либо еще до меня. Я надеюсь, вы сожжете мои письма после того, как их прочитаете.
Он оказался самым обычным человеком. Обсуждал со мной политику, шутил, представлял, что было бы, если бы мы встретились на воле. Если бы мы встретились на воле, если бы не было этих двадцати семи трупов… Мне кажется, мы оба прекрасно понимали, что если бы не, мы бы никогда не встретились. Я не мог бы пойти на стажировку в его компанию, он бы никогда не обратил на меня внимания. Я был бы обычным детдомовским парнем, который не знает, куда деть себя во взрослом, реальном мире, а он был бы успешным создателем социальной сети и дальше. Мы не могли бы встретиться и уж тем более сблизиться. Даже в теории. Он допускал эти мысли, озвучивал их. Мне кажется, для того, чтобы я расслабился. А я не мог. Не мог перестать думать о том, что нас свели именно двадцать семь тел.
А потом он заговорил об этом. Заговорил о том, что за его родным Питером теперь никто не следит. Что некому продолжить его дело. Заговорил о том, что не верит в то, что кто-то решится продолжить. Он говорил о том, что бездомных становится все больше. В этом отчасти виновато государство: пособие по безработице мизерное, потерять квартиру легко, пропить – еще легче. Но в этом же виноваты и они: никто ведь за руку не тянул идти и тратить деньги черт знает на что. Я слушал его. Смотрел ему в лицо и слушал его. А он все говорил. А потом посмотрел. Так он на меня смотрел всего один раз за то время, и я почувствовал мурашки. Отчетливо это помню. И помню, еще подумал, что Сережа может убивать и без ножа. Он сказал: «Ты ведь сделаешь это для меня?».
И я кивнул. Не успел подумать, но кивнул.
Прощаться было тяжело. Отчасти из-за того, что все мои мысли заняло то, что я пообещал начать убивать.
Сережа, собравший все, что смог с собой унести (я читал, можно до десяти кг), напоследок в щеку поцеловал. И ладонь так прижал, сказал: «Не подведи меня, вороненок».
Меня трясет. Не могу больше писать. Извините.
