Идеальные Солдаты

      В школу на следующий день пришлось идти как ни в чём ни бывало. Стоически вытерпев волну шёпота, встретившую в классе и стихшую, стоило мне каждого хмурым взглядом одарить, я решил было, что теперь-то с любой реакцией справлюсь, но не тут-то было.       Каждый считал своим долгом пялиться на завязанный выше локтя пустой рукав, будто больше не нужно было смотреть мне в лицо. Травма стала новостью номер один, всё прочее потеряло свое значение. Даже школьный воспитатель, пусть раньше и относившийся ко мне явно лучше, чем к остальным, но всегда бывший строгим и непоколебимым, теперь смотрел с неприкрытым сочувствием. Прямо утром он предложил освободить меня от уроков и даже двери в класс придержал.       Машинально я стал поворачиваться к тем, кто смотрел на меня, левым боком, пряча правую руку. Но это было бесполезно.       Наверное каждый житель нашего городка успел узнать, что со мной случилось. Дорога до школы оказалась пыткой пристального внимания, путь обратно домой — и того хуже. Все эти лебезящие, сочувствующие взрослые, пугливо жмущаяся по углам мелюзга, робеющие мальчишки и брезгливо кривящиеся девчонки… я помнил лицо каждого из них, знал, как сменилось их отношение ко мне.       Поднимаясь домой по истёртой бетонной лестнице, я задолго до своего этажа услышал, как причитает тётка. Плаксиво, чередуя слова со всхлипами, она видно кому-то из соседок жаловалась, как теперь ей тяжело будет.       — Лучше бы его вовсе не было…       Я нарочито затопал на последних ступеньках. Тётка заткнулась, как выключенная, и скрылась за соседской дверью, бросив скупое «поешь без меня». Это значило одно — она вернётся поздно, пьяная и весёлая, а после будет ругаться до середины ночи, припоминая все мои грехи и жалуясь на свою тяжкую судьбу.       В квартире сидеть было откровенно тошно. Стены давили, будто малы стали, не хватало воздуха. Кончилось обезболивающее, начали ныть шрамы на обрубке и уже зажившая голова.       Забравшись на подоконник, я выглянул в окно, кое-как протерев муть стекла ладонью. На площадке во дворе толпились мальчишки из Швабриной банды, но самого его было не видать.       Тёплая летняя морось превратилась в холодный дождь. Где-то в черноте туч сверкнуло, десятком секунд спустя по улицам прокатился гром. Мальчишки засобирались по домам. Делать мне было особо нечего, голова болела всё сильнее. Устроившись на подоконнике, я бездумно смотрел на дождь.       Из подъезда, нервно озираясь по сторонам, выскочила тощая фигурка в чёрной ветровке. Пусть лица его было не разглядеть, я узнал безошибочно: вот и Швабра. Дождался, пока друзья разойдутся? Помчался куда-то, несмотря на дождь… Куда?       Если когда и нужно было действовать, то только в тот самый момент. Тётка так и не вернулась от соседки, потому мне никто не препятствовал. Покидав в рюкзак кое-какие вещи и сунув в старый тёткин кошелёк припрятанную на чёрный день наличку из её тумбочки, я заглянул в кухню и открыл крайний ящик стола.       Тупой кухонный нож показался единственно верным выбором, но что я хотел им сделать? Вряд ли подробности бы нашлись в моей по швам трещащей голове.       Плана не было, только смутная цель встретиться со Шваброй на лестнице, когда тот будет возвращаться со своей загадочной вечерней прогулки. Встретиться один на один, без его подхалимов-мальчишек, да ещё там, где он точно не будет ждать.       В нашем доме было одиннадцать этажей. Я жил на восьмом, Швабра — где-то выше, на десятом или одиннадцатом. Поднимаясь по ступенькам, я, кажется, думал о том, что никогда раньше тут не ходил. А ещё, что родителей Швабры никто ни разу не видел, и не знал, были ли они вообще.       Дождь за окном хлестал всё сильней, на лестничной клетке горела одинокая тусклая лампочка, оставляя половину лестницы и дальние углы в полном мраке, потому можно было надеяться на элемент внезапности. Я прислонился к стене и стал ждать.       Пора было сообразить, что же я буду делать, когда всё-таки дождусь Швабру. О варианте, что вечером он домой не вернётся не хотелось даже думать. Уверенность наполняла меня вперемешку со злостью; не той жаркой яростью, роняющей на глаза бордовую пелену, а холодной, расчётливой, откуда-то из-под сердца идущей.       Где-то под всем этим был страх, скрёбся за брюшиной когтистыми пальцами, слабостью отдавался в коленях. Стараясь успокоиться, я закрыл глаза и откинул голову, затылком прислоняясь к прохладе стены. Отчего-то пришла мысль, что я растворяюсь, исчезаю в полумраке лестничной площадки, сливаюсь с облезшей подъездной краской, проникаю глубже, в бетон перекрытий.       Голова опустела, любая мысль рождала в ней эхо. Я представил жильцов, заглянул на разные этажи. Мужчины, женщины, старики, дети, каждый представлялся свечой, тёплым плюшевым шариком, искоркой.       Внизу хлопнула подъездная дверь. По ступенькам кто-то поднимался, торопясь, перескакивая через одну, но тепла в доме больше не стало.       С закрытыми глазами я видел лестницы и то, на каком он сейчас этаже.       А вот он о моём присутствии явно даже не догадывался. Не тормозя, он взлетел на площадку между этажами и очутился со мной нос к носу.       Предательски вспыхнула над нами лампочка, ослепляя нас обоих взрывом крохотной сверхновой. Швабра в себя пришёл раньше меня, вздрогнул и отшатнулся назад. Лицо его перекосила гримаса злости.       Думал ли я когда-нибудь до того, насколько он страшным он может выглядеть?       В тот миг подумал.       Резким взмахом руки Швабра толкнул меня назад, не дав опомниться.       Спиной я впечатался в стену. Он навалился на меня, локтем пытаясь достать мне до горла. Я мешал изо всех сил. Сквозь наше пыхтение слышался только его зубовный скрежет.       Сознание моё по прежнему было пусто, я моргнул и увидел чёрную пустоту на уровне сердца Швабры. Во все стороны от его тела расходились тонкие светящиеся нити, цепляясь концами за меня, за стены, за лестницу, одновременно проходя преграды насквозь.       Удивляться не было времени. Дьявольская лампочка снова вспыхнула, едва не лишив меня зрения. Видение пропало, будто и не было его. Швабра растерялся всего на пару мгновений, но я успел выскользнуть из-под него и упасть на пол.       В следующую секунду под моей рукой оказалась рукоять ножа. Я не думал — не успевал. Швабра уже наседал, скрюченными пальцами хватая за горло.       Ножом я махнул не глядя, не целясь, не ожидая спасения. Швабра только помог, в тот же злосчастный миг навалившись сильнее.       Его длиннопалые руки на миг сжали моё горло. На грудь потекло что-то теплое, даже горячее. Снизу вверх я смотрел в безумное лицо напротив и понимал, что теперь-то всё кончено.       Швабра обмяк, руки разжались. Глаза его ещё бегали, ноги скребли по полу, он пытался что-то сказать, но я мало что разобрал.       — Надо было сразу закончить начатое… — наклоняясь надо мной, почти вплотную придвинувшись, выдавил он, — не ждать. А я им поверил… Предатели…       По его подбородку потекла струйка крови, глаза остановились, глядя в одну точку.       Я кое-как разжал свои сведённые судорогой пальцы, отпустил рукоятку ножа. С трудом выбрался из-под неожиданно тяжёлого тела Швабры, оттолкнув его в сторону, на бок. Он лежал на полу манекеном, куклой; мой жалкий кухонный ножичек торчал у него прямо между рёбер.       Вновь пульсация картинок. Происходящее раздробилось и собралось воедино. Разум отказывался признавать происходящее. Я всё ещё чувствовал себя частью окружающей обстановки, будто слился со стеной, с этажом, с домом, который даже не заметил, как на одного жильца стало меньше.       Всё так же, в полном оцепенении, я спустился на улицу, ухитрившись не попасться никому на глаза, медленно вышел под дождь, и только тогда до меня дошло.       Мне не было страшно, стыдно или грустно.       Чувства молчали, будто их и не существовало. Возможно, сперва это был шок, но понимание просачивалось сквозь него по каплям.       Отдельными, крохотными кусочками.       Это правда? Это действительно произошло?       Да. Я убил Швабру. Так и не выяснив, почему он пытался прикончить меня самого, не получив ни единого ответа, но удовлетворив свое желание мести.       Пусть не специально, пусть защищая себя, но я оборвал его жизнь и испытывал только одно чувство по этому поводу. Это чувство…       Я думал об этом, пока никем не замеченный брёл через пустырь и мимо свалки.       Я думал об этом, пока шёл по путям, а дождь хлестал мне в спину, будто подгоняя.       Я думал о том, почему же я чувствую радость?

***

      Сколько я шёл вдоль железной дороги — не помню. Картинки тех часов повторяются, словно зацикленный видеоролик: шпалы, лужи, поезда. Мимо проезжали набитые рудой тяжелые составы, навстречу шли порожние, громыхая пустыми вагонами на стыках рельс. Всю дорогу было темно, так что я быстро перестал гадать, ночь ещё или утро. Желудок недовольно напоминал о еде. Сбитые о гравий ноги ныли, полная воды обувь сильно мозолила пятки.       Последние мысли ушли, оставив только перестук холодных капель по моей макушке. Вечный кислый дождь набирал обороты, вскоре превратившись в почти тропический ливень. Где-то сбоку в землю ударила молния, сразу за ней прокатился по округе гром.       Дальше идти я просто не смог бы и стал посматривать по сторонам в поисках какого-нибудь убежища, но, насколько хватало взгляда, вокруг была только болотистая, мрачная пустота. Пришлось продолжать идти по насыпи, оскальзываясь на камнях и рукой прикрывая глаза от дождя.       Вскоре впереди показался сложенный из серых каменных блоков железнодорожный мост. Выбирать не приходилось, потому через несколько минут я уже был рядом, промокший до нитки. Подойдя к невысокой железной оградке моста, я схватился рукой за холодные скользкие прутья. Прячущаяся под мостом мелкая речка из-за дождя превратилась в ревущий поток грязи и мусора.       Почва речного склона плыла подо мной, медленно сползая вниз, засасывая мои ботинки так, что приходилось с силой выдирать ногу для каждого шага. Кое-как цепляясь рукой, балансируя на скользком склоне, я попытался спуститься, чтобы залезть под спасительный мост.       Наверху снова грохнуло. Рука соскользнула с очередного прута, грязная каша под ногами просела. Я не успел даже закричать. Кубарем скатившись вниз, я с головой окунулся в бурлящую реку.       Вода обступила со всех сторон, заливаясь везде: в рот и в глаза — лишая понимания, где верх, а где низ, куда двигаться, чтобы выбраться.       Меня сжала, сдавила, сплющила тяжесть. Я никогда не учился плавать, а уж с сумкой за плечами и всего одной рукой…       Колотя ногами, пытаясь выплыть, выбраться из глубины, я открыл глаза в надежде увидеть хоть проблеск света, но со всех сторон была только грязная муть.       Легкие обожгло удушьем, словно раскаленным паром. Я умирал, задыхался, тонул — ещё немного, и я вдохнул бы воду, смиряясь с неизбежным, но тут…       Будто молния ударила в воду, я увидел яркую вспышку света прямо над собой.       Через миг что-то плюхнулось рядом. Меня крепко схватили за руку, стремительно вытаскивая из круговерти течения.       Не успел я опомниться, как оказался выкинутым на берег, вышвырнутым, как рыба на мокрые камни, кашляющим от неожиданно колючего и холодного воздуха, блюющим остатками воды, мокрым теперь уже точно целиком и полностью, но по-прежнему живым.       Откашляв последние капли воды, я поднял голову и увидел стоящего надо мной человека. С земли мне были хорошо видны его серые ботинки явно военного кроя, на массивной подошве и с забитым грязью протектором. Всё, что было выше, я разглядеть не успел. От усталости я лёг прямо в грязь перед этими ботинками и закрыл глаза.       Ливень всё ещё шёл, больно колотя меня по спине.       — Эй, не хочешь ли перебраться в более сухое место? — спросил меня звонкий мальчишеский голос.       Спаситель сел рядом на корточки и помог мне подняться. Поддерживаемый им под руку, опирающийся на его плечо, я смог без приключений добраться до моста, от которого меня не успело сильно отнести течением. Спаситель залез следом и уселся рядом со мной. Под мостом оказался сухой пятачок земли, достаточный, чтобы мы двое могли свободно сидеть, вытянув ноги. Над головами загрохотал очередной поезд, стук его колес заглушил дробные звуки дождя и раскаты грома.       Я сидел, дрожа, привалившись спиной к холодной мшистой стенке тоннеля, образованного нижней частью моста, и искоса разглядывал своего спасителя.       На вид он был не особо старше меня — лет десять, может двенадцать. Просто тощий мальчишка, высокий, чумазый, откровенно курносый. Коротко стриженные виски, яркие синие глаза из-под светлой челки. Уверенный взгляд и ямка на подбородке.       Поезд проехал, земля перестала дрожать. Гром прокатился над нами, затихая вдалеке. Дождь продолжал колотить по мосту постоянным перестуком.       — Меня зовут Петер, — с лёгким, незнакомым мне акцентом представился мальчишка. — Увидел, как ты под мост лезешь, — сразу понял, что навернешься в реку. Удачно я тебя вытащил, а?       В ответ я только кивнул, сил говорить не было. От холода начали стучать зубы.       — Хэй, вижу, тебе не помешает просушиться, — тут же с энтузиазмом начал Петер. — Смотри, вот там есть совсем сухие ветки. И если поставить их вот так, а эти две палочки потереть друг о друга…       Я уже не слушал. То ли сон, то ли обморок накрыл меня пеленой, утаскивая в темноту.

***

      Пришёл я в себя от ощущения тепла, даже жара. За закрытыми веками плясали радужные тени.       Эти всполохи света, этот жар показались знакомыми.       Открыв глаза, я резко сел. С плеч свалилась чужая куртка из мягкой, тонкой, почти невесомой ткани. Петер сидел рядом с самым невинным видом. Одежда на нем была чистой и совершенно сухой, как и его куртка на моих плечах. Перед нами весело трещал небольшой костерок.       С ног до головы меня окатило ощущением нереальности.       — Говоришь, тебя зовут Джейк? Приятно познакомиться, — заулыбался Петер.       Я таращился на него и молчал.       Он закатил глаза.       — Ой, да не бойся ты так! Кстати, я подумал, что ты простудишься, если будешь спать в сырой одежде, потому взял на себя смелость снять с тебя куртку и ботинки, пока ты спал. Ну и поделился своей, чтобы не замерз.       После его слов я понял, что ещё изменилось. Недоуменно ощупав себя, я заметил, что и моя одежда высохла едва ли не полностью, будто бы я побывал в сушилке.       В костре подкупающе уютно трещали ветки. Петер подкинул туда немного сушняка. Пламя отражалось в его глазах двумя огоньками свечей.       Меня пробрало крупной дрожью.       Я отодвинулся от него к самой стене, откинув подальше странную куртку и машинально потирая здоровой рукой занывший обрубок правой. Бинт с неё размотался и остался где-то в реке. Швы горячо пульсировали болью.       Осознать, что всё это происходило на самом деле, никак не хватало толку.       — Я умираю без кислорода в реке и вижу всякий бред? Или, может, ты шпион Лунного Союза и хочешь меня прикончить? — было первым, что я спросил вслух.       Голос меня подвел, язык оказался шершавей наждачки. На зубах скрипел песок, в горле засел вкус земли и рвоты. По всему телу отчётливо болела целая сотня синяков и царапин, начиная от содранного где-то во время падения локтя и заканчивая разбитой губой.       Не могли галлюцинации быть такими подробными.       — Ерунда какая! — засмеялся Петер. — Просто я тебя спас, мог бы хоть спасибо сказать, что ли.       — Ну, допустим, — я кивнул, всё ещё держась настороже, и посмотрел на свой обрубок. — Извини, не могу тебе руку дать… но спасибо за помощь, так уж и быть. Может, расскажешь, кто ты такой вообще и откуда тут?       Петер задрал нос, указывая курносым кончиком в каменные своды моста.       — Правда же я офигенно крут, раз смог тебя из такой грязищи бушующей выловить? Теперь ты мой должник, Джейк, — важно заявил он, явно игнорируя вопрос. Потом уже нормальным тоном спросил: — Есть хочешь?       Мой живот ответил радостным бурчанием, и я решил отложить разбирательство на потом.       Из лежащей под его спиной небольшой сумки Петер достал запаянную пластиковую упаковку и вскрыл её одним движением. Запахло мясом.       — Это типа сухпаёк, — пояснил он, когда я уже доедал последние крошки. — Мой… ну… Мой отец знаком с военными… У них есть всякие крутые штуки!       — Ботинки тоже от них? — понимающе спросил я, вытирая пальцы о край своей футболки. — Классные. Выглядят сурово.       Петер с гордостью закивал.       — Я вообще сам потом стану офицером, — сказал он. — Через неделю я должен сдавать экзамены в среднюю школу. Думаю, лучший вариант для любого, кто хочет в офицеры, это Академия на Луне-12, слыхал о такой?       — Обижаешь, — возмутился я. — Конечно! У нас каждый второй туда попасть хочет. Это же первая в Содружестве Академия Военно-космического Флота!       — А ты сам как, Джейк, туда не планируешь поступать? — вдруг спросил меня Петер совершенно серьезно.       Он говорил громко и уверенно, улыбался открыто и безбоязненно. Не жалел меня и не насмехался.       Я заметил, что не стесняюсь своей правой руки, даже не пытаюсь прикрыть её, как уже почти привык делать. В тот момент я сидел без куртки, из правого рукава футболки торчал только голый обрубок, а я не боялся, потому что Петер так ни разу на него и не обратил внимания.       Он смотрел мне в глаза, когда говорил. Видимо, для него моя травма не показалась важной.       Я почти поверил в себя, но в конце концов опустил голову.       — Ты чего, думаешь, такого урода возьмут в офицеры? — спросил я, для наглядности помахав обрубком правой руки.       Петер фыркнул и снова глаза закатил.       — «Урода», скажешь тоже. Будто эта хрень имеет значение! Ну, другой, ну, бывает — подумаешь. Отговорки это всё!       — Тебе-то легко говорить! — вспылил я. — Ты-то здоровый вон какой! Спорим, ещё и папаша поможет, если вдруг на экзаменах провалишься! А я, без руки да без помощи…       — Никакой папаша мне не поможет! — заявил Петер категорично. — Я привык только на свои силы рассчитывать. Потому что все жизни… всю жизнь один. И вообще, Джейк, ты думаешь, это ты тут самый несчастный? Просто ты настоящих «уродов» не видел!       Он вскочил на ноги, надувая от злости щёки, вытащил подол майки из-под ремня и демонстративно задрал её почти до шеи.       Очередной поезд оглушил меня стуком колёс. Мост над нами опять заходил ходуном.       Через всю грудную клетку Петера шла сетка неровных багровых шрамов, часть кожи была будто нашита отдельным лоскутом.       Алая, бугристая, страшная левая половина грудной клетки.       Поезд проехал, дрожь вокруг улеглась, но меня продолжало трясти. В горле встал ледяной комок.       Петер хмуро запихал майку обратно в штаны.       — У меня вместо сердца искусственная металлическая хреновина, — сказал он, опускаясь обратно на пол. — И вместо левого легкого тоже. Уже больше года. Пат… э-э-э… кое-кто из знакомых уверен, что мне и волноваться лишний раз нельзя. Если бы я считал это причиной бездействия, то сидел бы дома и рыдал! Потому меня бесят люди, выдумывающие идиотские отговорки, вместо того чтобы действовать.       — Так я хочу действовать! — обиделся я, принимая все слова на свой счёт. — Если бы ты знал, как я всю жизнь мечтал о космосе! Путешествовать, сражаться, узнавать новое! Стать Адмиралом, быть тем, кто приведет Содружество к победе в новой войне с Лунным Союзом!       — Прямо вот Адмиралом? Круто! Тогда сражайся! — Петер потряс над костром кулаками. — Я от своей мечты не отступаю. У меня тоже есть цель, которой я добьюсь во что бы то ни стало! И со своего пути никогда не сдвинусь.       — Спорим, я своей цели раньше тебя достигну? — я не мог спасовать перед его напором. Не мог отступить, когда видел такую решимость. — И вообще, через год сдам экзамены, поступлю в эту самую Академию и однажды надеру тебе задницу, обещаю!       Петер только улыбнулся на это и без раздумий протянул мне левую руку. Пальцы у него были горячими, будто его лихорадило.       Догорающий костёр перед нами вдруг воспрянул с новой силой. Наши тени заплясали по стене тоннеля, в глазах у Петера мне почудился синий огонь, будто пламя газовой горелки. Над головами снова грохотал поезд, но за лихорадкой собственного пульса я его почти не слышал.       — Ещё чего! Спорим, что победа будет моей?! — крикнул Петер громче стука колес, пожимая мне руку так твердо, будто хотел оставить отпечаток нашего обещания. — Мы обязательно встретимся на Луне-12, так или иначе. А до тех пор тебе придется очень постараться, Джейк!       Я отпустил его руку; ладонь горела, будто побывавшая в огне. Мне больше не было холодно или страшно, все опасения забылись, потеряли важность. Решимость переполняла меня жаром, стучала о рёбра торопливой птицей, призывая скорее вперёд, вставать, действовать!       Больше не было «почти». Он заставил меня поверить — я всё смогу.       Едва поезд проехал, как наступила полная тишина. Костёр дымил, лениво шурша тлеющими углями. Ливень кончился, река медленно возвращалась в свое русло.       — О, дождя нет! — обрадовался Петер, снова вскакивая на ноги. — Всё, мне пора бежать!       — Идём вместе, — предложил я, тоже поднимаясь, медленно и осторожно, опираясь рукой о стену. Тело по-прежнему ныло, как после драки, но настроение стало совсем другим.       Не заглядывающий вперёд дальше собственного носа, тогда я впервые представил себе хоть какой-то план действий. Моя мечта стать Адмиралом стала настоящей Целью, а путь к ней лежал через Обещание.       Петер поднял свою куртку, закинул на спину сумку, выпрямился и покачал головой. Только стоя рядом с ним, я заметил, что он выше меня почти на голову, да ещё явно старше, чем показалось сперва. Что-то совсем не детское было в его лице.       Он стоял с прямой спиной и высоко поднятой головой, и при взгляде на него хотелось зажмуриться, заслониться, как от ярчайшей лампочки. Для Нижней Земли Петер выглядел слишком светлым пятном — как клочок неба и солнца в разрыве туч.       — Мне в другую сторону, — сказал он с сожалением. — И уже давно пора идти, а не то Патрик будет опять меня ругать!       Он натянул куртку прямо поверх сумки и заспешил наружу.       Я подхватил свои ботинки, прыгая на одной ноге, пытаясь напялить их как можно скорее. Голова ещё кружилась, пальцы не хотели слушаться. Вновь стало страшно — до боли, до дрожи. Я не хотел идти дальше один, вообще никогда больше быть один не хотел!       — Постой, ну погоди ты! — крикнул я в отчаянии, пытаясь такой неловкой левой рукой совладать с вредной обувью.       Петер замер на секунду, руками держась за прутья моста, и посмотрел на меня через плечо.       — Нам пока действительно не по пути, Джейк, — мягко, как взрослый ребёнку, сказал он. — Не бойся, у тебя будут друзья. Но ты смотри, не забудь наше обещание. Всё получится, ведь это я придумал! И вообще… зря я тебе, что ли, столько жизнь спасал?       Я бросил сражаться с застежкой и обреченно прислонился к холодным камням стены. Он кивнул мне, легко подтянулся на руках и залез на мост. Через секунду там, сверху загрохотал поезд, а я стоял и думал, когда же успел назвать Петеру свое имя?