Идеальные Солдаты

      От переизбытка чувств меня бросало то в жар, то в холод. Выбравшись на железную дорогу, я заново вымазался в грязи, сел на рельсу и огляделся.       Петера уже нигде не было. Пути просматривались в обе стороны, уходя прямыми линиями к туманному горизонту. По обе стороны от насыпи простиралась столь же ровная болотистая пустошь.       Я попытался думать логически, но быстро сдулся. Списать всё на глюки казалось самой простой идеей, но разбитые локоть и губа лишали эту теорию смысла. Рельсы начали мелко дрожать, сзади приближался очередной товарняк. Времени на раздумья не было, потому я сделал то единственное, что мне оставалось — просто пошёл вперёд.       Карту штата я представлял себе со всеми деталями, но слабо понимал, в каком участке железной дороги находился в тот момент. Где-то впереди должен был встретиться город, большой и шумный, куда крупней моего родного захолустья.       Шагая по гравию, потирая ладонью левой руки зудящий обрубок правой, я старался не думать обо всём, что случилось, концентрируясь только на том, что нужно сделать. Там, в большом городе, была станция аэробусов, отправляющих пассажиров и грузы с Нижней Земли до Верхних Городов. Оставалось только незамеченным попасть на борт, и чистое небо было бы мне обеспечено. А дальше…       Я честно пытался продумать план, но хватало меня лишь на первую его ступеньку.       Через пару часов ходьбы, несколько мозолей и бессчётное количество поездов я увидел на горизонте серые коробки зданий. Небо над ними чертила паутиной сетка проводов, сквозь неё в белёсые тучи таращились лучи прожекторов.       Один из воздушных грузовиков появился на свету, поднимаясь по плавной дуге. Он сверкнул жемчужным брюхом, будто красуясь, набрал высоту и носом зарылся в облака. Минутой позже до меня донёсся приглушённый рокот его двигателей.       Насыпь потихоньку становилась ниже, впереди показались заборы и какие-то постройки. Углядев между ними тропинку, я спустился, с трудом не свалившись на задницу, и осторожно двинулся в сумрак переулков. Людей не было, только откуда-то одиноко выла собака.       Куда подальше задвигаемые мысли о прошлом просачивались в сознание по капле. Я думал — а что, если меня будут искать? Узнают, что я убил Швабру. Или даже просто тётка о пропаже заявит! Плакал тогда мой побег…       От этих мыслей вновь стало жарко, спина взмокла, а секундой спустя по ней опять побежали колючие мурашки. Отчего-то я решил, что за мной будут гоняться, как в шпионских фильмах. Преследовать, наблюдать из-за углов. Я даже принялся озираться по сторонам, чувствуя будто взгляды со всех сторон. Не хватало саундтрека — я был готов поклясться, что именно так начинаются погони в кино.       Себе я показался мучеником, праведным страдальцем, гонимым и презираемым в этом жестоком мире. Персоной номер один, важной настолько, что приходилось скрывать лицо.       Но минуты шли, а ничего не происходило. Падать в пыль, перекатами прятаться на обочине не пришлось, на цыпочках пройдя сетью тихих переулков, я вышел к автомобильной дороге. Здесь оказалось куда оживлённей, навстречу попадались люди, мимо с рычанием моторов катили машины.       Мои глаза успели привыкнуть к однообразию и неподвижности болотистой пустоши, потому сперва я растерялся. Хотелось зажмуриться и свернуться в комок — именно по этой причине я наоборот вскинул подбородок и как можно спокойней двинулся в сторону центра, изо всех сил делая вид, что я местный и хожу здесь едва ли не каждый день.       Дорога вывела к широкой улице, людей там было ещё больше. Отовсюду слышались крики, смех, навязчивая музыка реклам. Над головой мельтешили цветастые, подвижные голограммы; со стен зданий, уходящих далеко ввысь, подмигивали неоном вывески. Толпа гудела, как река с сотней тысяч встречных течений. От того, чтобы вылиться на дорогу, к машинам, её отделял только забор из прозрачного пластика, разукрашенный предупреждающими надписями.       На большую улицу выходила сотня кривых переулков поменьше. Оттуда несло смесью десятков разных запахов, от готовой еды, до липкой плесени. В переулках стояли мусорные баки, из-за них на людской поток таращились плешивые уличные кошки и тощие бродячие собаки.       Толпой меня вынесло на перекрёсток. Озираясь по сторонам, я наткнулся взглядом на серое, будто выцветшее пятно на пёстроте окружения. У пластикового заборчика стояли двое в серой военной форме. Толпа обходила их, оставляла вокруг зону отчуждения, проплешину пустоты.       Военные едва слышно переговаривались и зорко глядели по сторонам. Они казались одинаковыми: гербы на груди, прямые спины, усталые лица, короткие стрижки. Их серую форму я уже видел, причём не в Сети, в живую, совсем недавно.       Куртка Петера из серебристой невесомой ткани на первый взгляд не отличалась от их курток — а уж моему «первому взгляду» можно было доверять. А так же штаны и те самые ботинки, что я так хорошо успел разглядеть, лёжа перед ними в грязи.       Это стало лишним подтверждением тому, что Петер действительно существовал, действительно спас меня и дал Обещание. Обойдя патруль по стеночке, я спешно двинулся дальше. Но одной парой солдат дело не обошлось, они попадались едва ли не на каждом втором перекрёстке.       Сперва я, конечно же, решил, что это ищут меня. Опасного преступника, сбежавшего убийцу, однорукого бандита. Но никто не обращал на крадущегося по улицам грязного мальчишку внимания, никто не вглядывался с подозрением в лицо, никто не пытался остановить.       Никому в том городе не было до меня дела.       Это и радовало, и разочаровывало. Значимость собственной персоны за последние часы я успел вознести до небес. А в результате просто шёл, держась у стены, лавируя под ногами у взрослых, спокойно минуя один патруль за другим. Прожекторы аэробусной станции отчетливо виднелись впереди, служа для меня ориентиром.       Правая рука болела всё сильнее, швы зудели и жутко чесались. Пустой желудок сжимался, заставляя всё чаще сглатывать слюну от любого съедобного запаха. Ноги начали заплетаться. Мысли о прошедшем отступили, забирая с собой и планы о будущем — на них больше не было сил.       Прямая, как стрела улица вывела меня на асфальтированную площадь перед аэробусной станцией. Я сам не заметил, как уткнулся носом в сетчатый забор и повис на нём, цепляясь ослабевшей рукой.       Впереди простиралось ровнёхонькое гладкое поле, расчерченное жёлтой светящейся краской на взлётно-посадочные полосы. На некоторых стояли огромные пузатые грузовики, серые и чёрные, с цветными эмблемами компаний на боках, на других — длинные пассажирские, белоснежные, тонкие, с множеством окон. С самого края были полосы для маленьких ярких такси и личного транспорта.       Я замер, зачарованно разглядывая аэробусы, судорожно вцепившись в проволоку забора. В голове было пусто, словно мокрой тряпкой затёрто. Уверенности, что мне нужно куда-то туда, почти не осталось; кроме того, нос мой почуял неподалёку запахи жареного мяса.       Такой едой тётка меня не баловала, ограничиваясь порошковыми бульонами из красных водорослей с Эвридики. Синтетическое мясо появлялось на нашем столе только на большие праздники, на вкус напоминало давно изжёванную жвачку и пахло пластиком упаковки, в которой хранилось.       Тело больше не слушалось, разум лишился права голоса, передав бразды правления желудку. Утирая слюну, я пошёл вдоль забора, позабыв про аэробусы. Запахи еды влекли меня, как завороженного.       Обойдя забор по периметру, у служебного выхода я наткнулся на крохотную покосившуюся забегаловку; именно из неё доносился этот волшебный запах жареного мяса и специй. Вывески над дверями не было, на стенах белели остатки штукатурки, местами облезлые, местами покрытые граффити.       Стараясь не шуметь, я осторожно приоткрыл дверь и вошёл в густой полумрак.       В маленьком зале на выложенном потрескавшейся плиткой полу теснился десяток высоких столиков. За ними ели и пили большие люди в форменных куртках с эмблемами компаний — такими же, как на бортах аэробусов на поле. Они громко смеялись, много говорили, хлопали огромными руками по столешницам, курили вонючие дымные сигареты, спорили на десятке разных языков.       Обойдя всех стороной, я пристроился в уголке, кое-как вскарабкавшись на высокий шаткий стул. На дне рюкзака нашёлся тёткин кошелёк; припасённых денег должно было хватить хотя бы на кусок хлеба с синтетическим мясом.       Внезапно прямо над головой раздался громкий голос, заставивший меня подскочить на полметра:       — Что такая грязнющая козявка делает в нашем шикарном ресторане?       Я, обернувшись, увидел за спиной крупного мужика с пышными чёрными усами и мясистым красным носом. Он был в форменной куртке водителя аэробуса, туго натянутой на круглом, торчащем вперед, как бочка, пузе. На груди светилась надпись «Венера Энерджи».       — Пахнет тут вкусно, — я не растерялся и сказал так, как есть. — Вот, решил зайти. А нельзя?       Внутренне сжавшись в комок, я был готов к ругани и злости.       Но усатый мужчина рассмеялся от души.       — Я запрещаю, что ли, нэ? — качая головой, сказал он. — А мамка твоя знает, где детеныш пропадает ночами?       Широкая ладонь мягко, но предостерегающе легла мне на здоровое плечо, заставляя напрячься сильнее.       — Нет мамки у меня, — я повёл плечами, сбрасывая его руку. — И отца нет. Где хочу, там и пропадаю.       Усач и на это не разозлился.       — Понятно всё с тобой… Голодный, говоришь? Идём, угощаю, — неожиданно предложил он.       — Я и сам могу… — вяло заспорил я.       Но запах мяса совсем лишил меня воли.       После еды окружающий мир показался тёплым и приветливым. Даже рука перестала тревожить, а мысли и вовсе потекли так спокойно и плавно, будто и не было никаких злоключений позади. Усталость прошедших дней обратилась сонливостью, я клевал носом, пытаясь не заснуть прямо в тарелке с остатками соуса.       Усач сидел напротив и разглядывал меня с каким-то любопытством. Я попытался нахмуриться в ответ, но злость на сытый желудок не шла.       — Чего? За еду спасибо я уже сказал, так что…       — Как звать тебя, козявка? — со смехом спросил Усач.       — Джейк, — с опаской ответил я.       Усач кивнул.       — Что, не сидится на месте тебе, Джейк? Из дома сбежал, нэ? Никак наверх попасть хочешь?       — А если и хочу, то что? — обиделся я.       Он больше не улыбался. Глаза его увлажнились, усы грустно обвисли.       — Всё верно! Нечего детям, вроде тебя, на Нижней Земле делать! Родители дел натворили, а всяким козявкам расхлёбывать теперь? Понимаю я тебя, Джейк! У меня племянница есть, совсем малышка, не старше тебя… осенью в четвёртый класс начальной школы пойдёт!       — Так и я в четвёртый, — сказал я, удивленный этим приступом сантиментов. — Только я уже взрослый, не надо тут! Мне десять… почти. Ну, в ноябре будет десять.       — И правда, совсем взрослый! — как-то невесело усмехнулся Усач. — А как тебя за твои почти десять лет так потрепать-то успело? Ты же с пожара бежишь, нэ? Чай руку там оставил?       — С пожара? Нет, я… — пришлось проглотить вставший в горле комок, — …поезду дорогу не уступил.       Усач посмотрел на меня долгим, совершенно непонятным взглядом, потом достал из кармана куртки свёрнутую планшетку коммуникатора и вытащил сбоку тонкий прозрачный экран.       — Во всех новостях одно и то же, — сказал он, открывая ленту. — Президента выбирают, планеты открывают, чемпионат по футболу готовятся проводить, олимпиаду по астронавигации среди школьников торжественно открыли… И всё это там, в Системе Эвридики. О нас, о Земле, хорошо если пару слов скажут. А местные-то новости вокруг одной «Венеры Энерджи» крутятся. Потому про пожар в шахтёрском городке — всего один репортаж и двадцатисекундный ролик.       Он поднял взгляд от комма, заглядывая мне в лицо, будто ожидал реакции. Я промычал что-то невнятное. Сонливость отступила, сменяясь любопытством.       — И ведь ливень такой шёл всю ночь, — продолжал Усач, — а дом отчего-то вспыхнул, как факел. Одни стены остались, всё дотла выгорело, все этажи, до самого фундамента. Ладно люди выбежать успели… правда, говорят, что двое мальчишек не спаслись. Даже зубов от них не осталось.       Мне не хватало воздуха. Усач смахнул толстым пальцем слезу и развернул на весь экран видеоролик, где был виден мой родной двор, в панике выбегающие из подъезда соседи, кружащие над огненным заревом пожарные дроны.       — Ежу понятно, что это не простой пожар, — немного тише сказал Усач, складывая комм. — Ты оттуда сбежал, так ведь? Видел что-нибудь подозрительное?       Я заторможенно потряс головой.       Усачу этого явно не было достаточно. Он наклонился над столом и перешёл на заговорщический шёпот:       — Совсем ничегошеньки? Никакой бомбы, нэ? Всем ведь ясно, что скоро война с Лунным Союзом будет, этим сволочам спокойно не сидится… ладно, это я зря сказал.       После этих слов я не мог не вытаращиться на него вопрошающе. Но Усач замахал руками и поспешно встал из-за стола.       — Нет уж, не стоило даже тему эту поднимать… Не бери в голову, Джейк. Хороший ты парень. Говоришь, наверх собрался? Думаю, с этим мы разберёмся. Уверен, что тебе оно надо? Вряд ли после будет дорога назад.       — Не хочу назад! — тут же выпалил я. — Там, позади, там мне делать нечего. Вы правда можете мне помочь добраться до Верхних Городов?       — У меня рейс до Нью-Кэпа через пару часов, — кивнул Усач. — Тебе повезло, мой помощник сегодня ночует здесь, внизу. Возможно, смогу что-нибудь придумать… Подождешь минутку, нэ?       Он снова вытащил комм и быстро набрал несколько цифр номера.       — Бабуля, дорогая! Триста лет не слышал тебя! Спите уже, нэ? Прости-прости. Как сама, как Долли? Да, прекрасно, всё прекрасно, ночью буду у вас! Бабуля, у меня к тебе такое дело!..       Дальше я не слышал. Усач отошёл в дальний угол, звук его голоса утонул в шуме других голосов. После разговора с бабулей он набрал ещё чей-то номер и сказал всего пару слов, оборачиваясь на меня. Это выглядело довольно подозрительно, но у меня просто сил не осталось об этом беспокоиться.       Я решил — будь что будет.       — Ладно, Джейк, тебе и вправду сегодня везёт, — сказал Усач, возвращаясь к нашему столику. — В Нью-Кэпе у меня живет дальняя родственница, вроде как бабуля. Она старая больная женщина, воспитывающая маленькую внучку — им не помешает мужская помощь дома… Погоди, ты уверен, что можешь просто взять и сбежать наверх? У тебя какие отметки о родителях?       — Никаких, — заверил я. — Есть тётка, но мы не родные. Я сирота. И пойти некуда, точно-точно. Но я очень хочу наверх!       — А с учебой как? — продолжал беспокоиться Усач. — Искать же тебя будут, как минимум в школе!       — Попрошу перевода туда, где буду жить дальше! — настаивал я. — У меня по всем предметам выше девяноста, мне не откажут, нужно только попасть наверх!       — Успокойся, попадёшь, раз так хочешь, — развел руками Усач. — Запишу тебя как разового помощника. Вот и прокатимся вместе. Не зря же я майору обещал, в конце концов…

***

      От полёта за облака я ожидал многого — прекрасных видов, перегрузок, собственного восторга от осуществления мечты. На деле же я постыдно уснул в кресле, едва на мне застегнулся автоматический ремень безопасности.       С самого детства мне почти никогда не снились сны, наверное, мозгу хватало мощности, чтобы обрабатывать все миллионы получаемых за день образов.       Тот сон в кабине воздушного грузовика был особенным. Я помню это состояние: понимание того, что сплю, пристегнутый ремнями в кресле, и одновременно с этим чувствую невесомость, вижу черноту космоса с россыпью мелких колючих звезд.       Как картинки из Сети, только сочнее, реальней. Одна за одной они ложились в мою память, будто всё происходило взаправду.       Космос был впереди меня, а позади, за спиной — крылья. Жёлтые крылья огненной птицы, такие знакомые, такие яркие, как два солнечных языка-протуберанца.       Это видение длилось один пронзительный миг, затем картинка сменилась. Вокруг теперь высились витые мраморные колонны, подо мной разлеглись бархатные подушки, а прямо перед лицом улыбалась золотыми зубами жирная рожа старика в огромной шапке с перьями и драгоценными камнями. Я-не я почувствовал чужое омерзение и страх, чужие тонкие смуглые ноги вскочили с подушек, пытаясь удрать, но ничего не вышло.       Ещё картинка. Тучная женщина с круглым рыхлым лицом и мёртвыми серыми глазами подняла руку и наотмашь врезала мне по лицу. Я-не я ощутил вкус крови во рту, но не смел защититься, терпел, чувствуя, как чужая холодная ярость капля за каплей переполняет сознание.       Снова другая картинка. Надо мной два огромных человека — или это я такой маленький? Я-не я не вижу их лиц, только ноги: одни тонкие, в туфлях, другие потолще, в брюках со стрелками и идеально начищенных ботинках. Эти люди о чем-то спорят, громко, до визга, а я-не я заливаюсь чужими слезами, смутно догадываясь, что никто так и не услышит.       Новая картинка — я снова я, перед глазами затемнённое стекло кабины, под ним лампочки приборов, бегущие строки надписей. Сидящий рядом Усач улыбнулся мне и потянулся потрепать по голове. Окончательно проснувшись, я увернулся от глупых нежностей и протёр глаза кулаком.       — В пути всегда хорошо спится, — меланхолично протянул Усач, ничуть не расстроившись.       Я потряс головой, выгоняя остатки сна. Сквозь лобовое стекло перед нами виднелись огни посадочной полосы Нью-Вашингтона.

***

      На станции меня осмотрела скучающая женщина в синем таможенном комбезе, отсканировала карточку удостоверения, сунула на секунду нос в сумку, просветила меня вместе с ней сканером и отпустила, легонько шлёпнув по спине.       — Добро пожаловать в Нью-Вашингтон, — дежурно сказала она, тут же отворачиваясь к другому прилетевшему.       Я обиженно потёр между лопаток и решил, что привычка взрослых походя прикасаться ко мне — первое, от чего стоит отучать всех, с кем придётся общаться. Личное пространство должно оставаться личным, даже если ты просто маленький ничейный мальчик.       Усач меня ждал на выходе, у раздвижных дверей, держа в руках развёрнутый комм.       — Сейчас груз сдам, и будет следующий рейс, — сказал он грустно. — Вот по этому адресу иди, не заблудишься. В Нью-Кэпе тебе ничего не грозит даже на улице ночью, ведь это самый безопасный город на старушке-Земле. Встретишь полицейского — так и скажи, что с вокзала, к бабуле бежишь.       — Запомнил. Понял. Спасибо большое, — искренне поблагодарил я, мельком скользнув взглядом по комму, где был записан адрес.       — Как запомнил? Запиши, нэ? — встревожился Усач.       Но я уже бежал наружу. Он только и успел помахать мне вслед.       Пройдя раздвижные прозрачные двери, я затормозил на ступеньках, чувствуя, как колотится прямо в горле сердце. Остановившись, я втянул воздух носом. Вечно тусклая картинка бытия расцвела запахами, звуками и ощущениями.       Там, в городе, где не жгут бензин, где не дымят заводы, куда не свозят мусор огромными кучами, где не гниёт от кислых дождей земля, а дома не покрыты плесенью от вечной влажности — там пахло совершенно незнакомо, странно, непонятно. Чем-то свежим и легким, и тёплым, и живым.       Несколько минут я не мог прийти в себя, делая один вдох за другим, стараясь наполнить лёгкие как можно большим количеством этого густого воздуха, едва держась на ногах от головокружения и внезапной слабости. И только потом что-то кольнуло меня, будто силой заставив поднять голову.       Там, сверху, не было туч.       Только чёрное-чёрное небо с мельчайшими яркими звездами, почти как в одном из моих недавних снов. Из-за домов медленно выплывали пятнышки покрупнее — искусственные Луны.       Таким я впервые увидел небо, о котором мечтал. На миг звезды показались мне миллионом пугающих глаз, но в тот момент я не успел подумать об этом.       Пять раз пробили часы над станцией, заставив меня вздрогнуть. Я уговорил себя вернуться в реальность, опустил голову и представил экран комма с адресом, который предстояло найти.

***

      Время, проведённое в Нью-Кэпе, навсегда заняло отдельное, значимое место в моей памяти. То первое лето, встретившее меня приветливым теплом, та ласковая первая ночь Наверху, ветреная, но сухая, безоблачная. Незнакомые запахи, непривычные жителю Нижней Земли звуки. Яркие краски вместо однообразной серости.       Идя по улицам, я с удивлением таращился по сторонам — на живые деревья, на широкие пружинящие тротуары, на невысокие разноцветные здания, на витрины, заполненные разными разностями, на мигающие предупреждающим жёлтым светофоры и гладкие, будто шёлковые дороги.       Вокруг не было ни души. Только лёгкий ветер кружил рядом со мной по тротуару. Ночь полнилась светом: по всему городу горели фонари на столбах и сотни матовых лампочек под рекламами, вывесками и витринами.       На первом же перекрёстке нашёлся светящийся стенд с картой, по которой удалось легко и быстро понять, в какую сторону идти. Улицы в Нью-Вашингтоне расходились от центра лучами, пересекаясь множеством парков и скверов. Столько зелени я не видал за всю свою жизнь.       Деревья росли повсюду: на тротуарах, среди огороженных цветочных клумб, во дворах низеньких пёстрых домиков, на аллеях многочисленных парков. Все зелёные, яркие даже в предрассветной темноте, шелестящие на тёплом ветру пушистой гривой веток, они склонялись ко мне занавесом, касались листвой головы, будто гладили. Из каждой древесной кроны раздавались птичьи голоса; пернатые скакали по веткам, такие яркие и разные, совершенно непохожие на оставшихся на Нижней Земле чёрных страшных ворон.       Судя по карте, бабуля Усача жила на самой окраине, в многоквартирном доме. Чтобы попасть туда от станции, пришлось обойти кругом почти половину города. Небо потихоньку начинало светлеть, окрашиваясь с одной стороны в такой удивительно нежный розовый. Звезды бледнели, ночь уступала новому дню.       Первому моему дню Наверху.       Когда из-за плоских крыш и верхушек деревьев вынырнул жёлтый пузатый краешек, я уже стоял у нужного дома, робея, боясь сделать последние шаги.       Дом был двухэтажным, длинным и низким, как чьей-то огромной рукой приплюснутым. К подъездам вели мощёные камнями дорожки. Под окнами тихонечко жужжал, подравнивая газон, похожий на ведёрко с колёсами робот-садовник.       Рассудив, что нужная мне квартира может быть только в первом подъезде, я подошёл к дверям и остановился, колеблясь. Будто подбадривая меня, затылка и спины коснулось внезапное мягкое тепло. Я обернулся, в который раз за сегодня замерев в восторге. Огромный, оранжевый как апельсин, яркий диск медленно, заспанно выползал из-за крыш, покрывая золотом кусты, дома и тротуары. Свет заполнил меня до краёв, внутри что-то отзывалось ему эхом, тихим, но приятным.       Больше в моей жизни не осталось места дождям.       По дороге проехала первая машина, шелестя антигравом, маленькая и цветная, вовсе не похожая на бензиновых и электрических монстров с Нижней Земли. Из дальнего подъезда выбежал мальчишка-подросток с унициклом в руках. Запрыгнув на него, он резво покатился вниз по улице. По тротуару на другой стороне дороги прошла пожилая женщина, большой белый пёс у неё на поводке залился на промчавшегося мимо мальчишку радостным лаем. Пушистый, как огромный ватный комок, он тоже ни капли не походил на облезлых страшных собак снизу.       Оставив позади все страхи и обиды, я выпрямил спину, вскинул подбородок и решительно нажал на кнопку звонка.       Дверь распахнулась без промедления, будто с той стороны меня ждали. Из подъездного сумрака выглянуло круглощёкое смуглое лицо с огромными тёмными глазами.       — Ты так до-олго! — протянул высокий голосок. На солнце показались чёрные кудри с красным бантом в районе макушки. — Всю ночь тебя жду-у, ещё даже спать не ложилась. Да, не ложилась!       Мы встретились взглядами. Стоящая передо мной девочка выглядела недовольной, дула пухлые губы, теребила подол разноцветного платья. Я машинально насупился в ответ.       — А я не просил себя встречать! И вообще, помогать мне не обязательно, пойду я…       — Нет-нет-нет, ты чего? — запричитала она. — Давай, давай, пойдём домой, там бабуля скоро проснётся…       Девочка посторонилась, впуская меня в подъезд. Поднявшись за ней по металлической гулкой лестнице на второй этаж, я прошёл по сумрачному коридорчику мимо десятка разномастных дверей. Последняя из них была приоткрыта, из-за неё приятно пахло чем-то сдобным и вкусным.       — Тут мы и живём, — сказала девочка весело, пропуская меня вперёд. — Будь как дома, не стесняйся!       Я вошёл, оглядываясь по сторонам, и осторожно опустил на пол сумку.       — Эй, а почему у тебя только одна рука? — тут же выпалила девочка, рассматривая меня с нескрываемым любопытством.       — Чтобы ты спросила. Ещё глупые вопросы будут, дурища? — не удержался я.       Девочка захлопала пушистыми ресницами.       — Сам дурак! И грязнуля, посмотрите какой! Выглядишь так, будто в луже валялся.       — Ну, я и валялся, — ответил я, чувствуя, что сил спорить не осталось. Здесь, в безопасности, в месте куда менее будоражащем, чем под удивительным солнцем и небом, я заново ощутил усталость последних дней.       Девочка махнула на меня рукой и убежала куда-то в комнаты. Оставшись один, я сонно огляделся по сторонам.       К этой первой картинке я не раз возвращался в памяти позже, как к месту абсолютной безопасности и принятия.       Потолок там был низким, а окна — наоборот, длинными, вытянутыми. Наполовину прикрытые древними тканевыми шторами, они выходили на улицу, по которой я попал к дому, потому солнце уже вовсю заглядывало в них, заливая светом старинную мебель, вышитые подушки и фотографии на стене. Самые обычные — плоские цветные картинки без голограмм и объёма. С висящей в центре улыбался кудрявый мужчина в идеально сидящем костюме, рядом стояла круглолицая смуглая женщина с огромными тёмными глазами. На руках они вдвоём держали крохотную девочку в розовом платье.       Парой минут спустя повзрослевшая девочка с фотографии вернулась в гостиную, неся перед собой стопку полотенец.       — Возьми, пойдём в ванную, — требовательно сказала она, впихивая полотенца мне в руку. Потом смешно приложила палец к губам. — А у тебя, ну… получится вымыться самому? Если что, я могла бы…       — Отстань, — дёрнулся я, чувствуя, как становится жарко ушам. — Я справлюсь. Если калека, значит сразу издеваться надо?       — Но я не издеваюсь! — она округлила глаза. — Просто хочу помочь, правда-правда! Кстати, меня зовут Лола. А ты?..       — Джейк, — всё ещё чувствуя неловкость, пробормотал я. — Очень приятно… наверное. Ладно, веди уже в ванную!       Мыться одной рукой оказалось и вправду сложно, потому я возился не меньше часа. Отросшие волосы торчали грязными клочьями, пришлось трижды промыть их с шампунем, чтобы вода после них стала прозрачной. Тётка всегда стригла меня почти налысо, рассуждая, что мальчикам иные прически ни к чему, но последняя стрижка была ещё ранней весной. Теперь же мои волосы закрывали уши и щекотали шею, на концах свиваясь в колечки.       Упитанностью я, конечно, никогда не отличался, но за прошедшие несколько недель щёки совсем ввалились, а кожа на скулах натянулась, как у мумии. На плечах и рёбрах желтели синяки, оставшиеся от падения в реку, на левом локте запеклась корочка ссадины.       Прикасаться к правой руке было ещё болезненно. Ожог почти прошёл, но швы пока выступали красным на тонкой розовой кожице культи. Я пошевелил обрубком, отозвавшимся тупой ноющей болью. Закрыв глаза, я легко мог представить, как болит моя несуществующая правая рука целиком, от культи и до самых кончиков пальцев.       Теперь эта призрачная боль стала куда слабее.       — Ты жив там? — взволнованно спросила из-за двери Лола. — Всё в порядке?       — В полном! — пропыхтел я, пытаясь натянуть выданные вместе с полотенцами шорты и майку. Получалось плохо и медленно, я ругался шёпотом, но помощи в таком деле ни за что бы не попросил.       В конце концов я вышел из ванной, пытаясь сохранить максимально спокойное лицо.       Лола широко улыбалась.       — Вот, совсем другое дело! Когда ты чистый, то такой красивый! — восторженно выпалила она, вновь заставляя мои уши гореть огнём, а всё спокойствие сводя на нет.       Смущённый и взъерошенный, с полотенцем на плечах, я залез в глубокое кресло и получил в руку кружку с дымящимся чаем. Наконец-то не нужно было никуда бежать, ничего бояться.       Лола положила на стол тарелку с горой свежих булочек и села в кресло напротив, поджав тонкие ноги в цветных колготках. Зевнув, она положила под щёку одну из вышитых подушечек и сказала, будто мысли мои читая:       — Всё позади, теперь всё будет хорошо. Ты ешь, Джейк, а я подремлю, пока бабуля не проснётся…       Покончив с булочками, я свернулся в кресле клубком, накрывшись полотенцем, как одеялом. Лола спала, утренний солнечный луч гулял по её щеке, чертя золотистые полосы. Я наблюдал за ним, следил, пока луч не пропал, запутавшись в чёрных кудрях, лениво и медленно думая обо всём сразу и ни о чём конкретно.       А потом уснул сам, в этот раз — без единого намёка на сновидения.