Идеальные Солдаты

      Когда мы проснулись, солнце стояло уже высоко. Я всё пытался мимоходом взглянуть в окно и поймать побольше его непривычных ярких лучей, заставляющих щуриться и чихать.       Но у Лолы уже оказался целый план действий, в который никак не вписывалось вот такое «постою столбом раскрыв рот». Первым делом мне показали всю квартиру — проходную гостиную с кухней в углу, спальню Лолы, заваленную мягкими игрушками и бабулину комнату, крошечную, но светлую.       Сама бабуля мне невозможно обрадовалась. Она лежала на кровати, укутанная толстым стеганым одеялом так, что только сморщенное коричневое лицо выглядывало наружу. Чёрные глаза смотрели лукаво и казались намного моложе лица.       Оглядев меня с ног до головы, она только языком зацокала, причитая, как не везёт детям с Нижней Земли, мол, никому они не нужны, никто о них не заботится толком. Я обиделся, хотя в общем был с ней согласен.       Лолу бабуля называла «Долли», тянула к ней иссохшую тонкую руку, гладила по чёрным кудрям и шептала ласково, что теперь-то ей будет с кем дружить в школе.       Я же, заскучав, принялся разглядывать комнату. На тумбочке у кровати выстроилась целая гора пузырьков с лекарствами, над изголовьем на стене мерцал экран с пульсом и кардиограммой. Лола сказала заранее: бабуля болеет и уже много лет не вставала с кровати. Группа инвалидности позволяла воспитывать внучку, страховка покрывала лекарства, но исправить уже ничего было нельзя.       Бабуля была просто напросто очень старой.       После знакомства Лола утащила меня на кухню и вызвалась накормить. На столе тут же оказались тарелки с картошкой и красной фасолью. Я честно попытался справиться с непослушной ложкой, а она, глядя на это, подошла и протянула руку.       — Давай помогу. Смотри, возьми вот так…       — Я сам! — ощетинился не успев подумать даже.       Лола заморгала.       — Но ты же испачкаешься! Давай помогу, я же вижу, что не получается.       Я зажал ложку в кулаке и уставился в тарелку.       — Если ты мне во всём помогать начнёшь, как же я сам чему-нибудь научусь?       — Очень просто! — заулыбалась Лола. — Я же не предлагаю за тебя что-то делать, не предлагаю! Сперва помогу побольше, потом поменьше, а дальше и сам начнёшь, вот увидишь.       — Мне не нравится это, — перестать хмуриться оказалось не так-то просто.       Она со скрипом подтащила стул и села рядом.       — Не нравится моя помощь?       — Нет, просто… Не знаю, просто что-то не нравится!       — Ты скажи, когда поймёшь, ладно? — участие в голосе Лолы можно было большой ложкой черпать.       Но я в результате выбрал картошку. Кое-как подцепляя куски, поскорее набил рот, чтобы больше ничего не отвечать.       После обеда я вновь завалился спать, и даже желание утолить любопытство и облазить поскорее все уголки нового города не смогло поднять меня на ноги. После недавних похождений тело болело, сил на активности не оставалось.       Лола расстелила мне диван и уселась в ногах, стоило только нырнуть под одеяло.       — Где ты оставил руку?       — Под поездом, — злиться на неё почему-то больше не получалось. Наверное, функция злости выключалась едой и заботой.       — Недавно же, да? Больно было?       — До сих пор больно, — я спрятался под одеялом, только макушку снаружи оставив, пытаясь намекнуть, что допрос окончен.       Диван заскрипел, одеяло зашевелилось; намёк то ли не поняли, то ли проигнорировали. Меня бесцеремонно подвинули к стенке, усаживаясь рядом, а после и вовсе опёрлись спиной.       — Расскажи, как так получилось?       Я выругался, пытаясь отвоевать кусок одеяла, под которым прятал лицо. Лола оказалась проворней — конечно, у неё-то руки было две.       От взгляда круглых тёмных глаз хотелось зарыться носом в диванные подушки. Вместо этого я выбрал другое — сам пошёл в атаку.       — А почему тебя бабуля зовёт Долли, а ты сама себя — Лола?       Она скривила недовольную рожицу.       — Полное имя у меня Долорес. Жуть, правда?       — Запоминать не стану, не переживай, — успокоил я. — У меня в принципе с именами туго… Так что, чем проще, тем лучше. Остановимся на Лоле.       Она кивнула, улеглась головой мне на живот поверх одеяла и попросила:       — Расскажи о чём-нибудь.       — Давай лучше ты. Из меня такой рассказчик, что из твоих ушей кровь потечёт.       — Ну-у, я учусь в началке, закончила третий класс, — с готовностью начала она. — Мой любимый предмет это рисование! А любимая игра — прятки. Ещё обожаю по деревьям лазать, искать там птиц, гнёзда и всякие другие интересности. В школе я ни с кем не общаюсь, но есть одна девочка…       Я прикрыл глаза, особо не вслушиваясь в её торопливую болтовню. Сонливость навалилась сверху чем-то потяжелей одеяла.       — …а когда вырасту, я хочу стать знаменитой! Может быть журналистом, или фотографом, ещё не решила. Хочу познакомиться со всеми интересными людьми в Ойкумене! С учёными, политиками, актёрами… с военными тоже! А ты кем хочешь стать, Джейк?       Меня потрясли, заставляя прийти в себя.       — А? Я слушаю, да.       — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — с горящими глазами потребовала ответа Лола.       Я проморгался и посерьёзнел.       — Адмиралом Космофлота! А ты?       — Ведь только что тебе рассказала! — в лицо мне полетела вышитая подушечка. — Только что!       — Ладно-ладно! — я поспешно придумывал вопрос, который не нуждался бы в контексте. — А, ну, почему ты выбрала именно это? Какая у тебя мечта?       Лола вдруг покраснела и уткнулась лицом в моё одеяло.       — Она, ну… Она довольно простая, — слова звучали глухо, но вполне разборчиво. — Когда-нибудь я хочу взять интервью у своего папы. Мне очень грустно жить одной.       — А вы что, сейчас не общаетесь? — не понял я. — Мне казалось, в нормальных семьях дети живут с родителями. Это же они там, на фотографии, где ты маленькая? Уехали куда-то что ли?       — Мама умерла, — не поднимая головы сказала Лола. — Папа оставил меня на бабулю и уже много лет занят только работой. Я так сильно по нему скучаю, ты бы знал! Хотя… хотя, если честно, я почти ничегошеньки о нём не помню.       Её спина вздрогнула, дёрнулись под тонким платьем лопатки. Лола повернула голову, из одеяла показался один грустный глаз.       — А твои родители?..       — И я о своих не особо помню, — хмыкнул я. — Только, в отличие от тебя, не скучаю вовсе. Как можно скучать по тому, о ком ничего не знаешь?       — И тебе не грустно? — Лола вскинула голову, заморгала, крепко стиснула моё одеяло. — Не хочется найти кого-нибудь родного?       — С чего бы? — не понял я. — Как-то привык уже жить один. Нет, была у меня, ну… тётка, но я только рад, что сбежал. Пусть кого-нибудь другого воспитывает, мне некогда на всякую хрень время тратить! У меня космос впереди, и первым пунктом — Академия на Луне-12! Чем скорее я туда попаду, тем лучше.       Лицо Лолы вытянулось, брови полезли на лоб.       — Почему Академия?       — Потому что я так хочу! — отрезал я. — Чего тут удивительного?       Она хлопала ресницами, цепляясь за одеяло, как утопающий за соломинку.       — Но у нас, в Нью-Кэпе, тоже есть средние школы…       — В них не учат на офицеров.       Лола отчего-то надулась, бросила мять одеяло и поспешно вскочила на ноги.       — Ну и ладно тогда! Ну и пожалуйста!       Я не успел даже слова сказать — она уже убежала к себе, оставив меня в смятении. Что я должен был сделать, пойти за ней следом? Извиниться? Но я даже не понял, чем её разозлил.       Никогда раньше я не задумывался о чувствах людей вокруг меня. Даже с моим первым и единственным другом подобного не случалось: я знал, что он никогда не станет спорить или злиться, и, возможно, был слишком мал, чтобы понимать, что люди вообще могут чувствовать что-то.       В тот момент же меня затянуло в водоворот переживаний и сомнений. Лежать спокойно уже не вышло, невзирая на усталость, ноги сами подбросили с дивана и заставили навернуть круг по гостиной, а после подойти к дверям комнаты Лолы. Остановившись в сомнениях, я не знал, что делать дальше. Желание прояснить ситуацию превратилось в чёткую цель: я не мог позволить Лоле грустить.       Я толкнул незапертую дверь. Лола лежала на кровати на спине, болтая ногой и подбрасывая над собой разноцветного плюшевого медведя. Всё изголовье её утопало в игрушках, даже подушек видно не было. На полу валялась одежда, краски, куклы; над кроватью прямо на обоях пестрели неловкие рисунки цветов, животных и мультяшных героев.       — Ты злишься? — прямо спросил я. — Если я чем-то…       — Всё нормально! Я в полном порядке! — звонко ответила Лола. После зачем-то прижала медведя к лицу на пару секунд, аккуратно вернула к остальным игрушкам и села на кровати.       Она улыбалась, а я понять не мог, как чьё-то настроение может меняться так быстро, и что это вообще такое с ней было минуту назад. Но спорить не стал — ведь она же сказала…       — Если передумал спать, то пошли на улицу, — предложила Лола. — В городе столько всего интересного… тебе понравится!

***

      Так началось первое в моей жизни тёплое, радостное лето. Каждый его миг сохранился кусочком счастья, деталью цветной яркой мозаики.       Солнце светило целыми днями, и за первую неделю я успел загореть до красноты. Стесняясь себя, рубашку на улице я почти не снимал, но и этого хватило. Непривычная к солнцу кожа на моих несчастных плечах слезла кудрями, щёки жгло огнем, но больше всего пострадал нос, облезший полностью уже на третий день.       Все одноклассники Лолы разъехались на каникулы, потому её энтузиазм и бесконечная энергия достались одному мне. Я не протестовал — впервые со мной общались на равных. Играя во все её игры, я не мог перестать радоваться этому.       За неделю мы облазили все окраины. Лола показала мне все парки, аллеи и переулки, научила играть в догонялки и прятки. Я дважды порвал штаны, лазая через заборы, трижды ловил падающую с тех же заборов Лолу, выучил с десяток птичьих голосов, с грехом пополам научился забираться на деревья и даже нашёл несколько гнёзд на них.       К деревьям у Лолы вообще оказалась большая страсть. Она карабкалась по веткам, как обезьяна, повисая на самых макушках, откуда был виден весь парк и улицы вокруг, так лихо перескакивая с ветки на ветку, что даже мне, глядевшему на неё снизу, становилось страшно. Чтобы не бросать её одну там, среди веток, пришлось учиться лазать самому, хотя с одной рукой мне было на порядок сложнее.       В очередной раз с шумом свалившись с кривой березы в кусты, Лола выбралась оттуда с ветками в волосах и косо торчащим в сторону бантиком, запыхавшаяся, краснощёкая.       — Колено разбила, — простонала она, дуя губы. — Мальчишки из класса все говорят, что я девочка и потому должна не по деревьям скакать, а в куклы играть! А ты в меня веришь, потому я почти перестала падать!       — Колено, ерунда какая, — почему-то стесняясь своего облегчения от того, что она цела, протянул я. — Заживет. А мальчишки твои дураки — какая разница, девочка или мальчик, на лазание по деревьям оно не влияет. Руки-ноги у нас вроде одинаковые.       Лола присела на корточки, послюнявила палец и тихонько потерла набухшую кровью ранку.       — Вот, ты хорошо говоришь, а они не понимают, — сказала она, разглядывая колено и морщась. — Уже почти не болит, можно дальше играть. Пошли вон к тому дереву, я на нем дрозда видела!       Медленно, но верно мне становилось лучше. Сам себе я больше не напоминал мумию — я загорел, набрал пару кило и даже, кажется, подрос немного. Волосы теперь закрывали весь лоб и спускались сзади на воротник. Швы на обрубке правой руки затянулись и побелели. Ожог сошёл, кожа снова стала нормальной. Странные призрачные боли приходили всё реже.       Потихоньку я привыкал делать всё одной левой. Застёгивать пуговицы и замки на обуви. Есть, мыться, причесываться. Помогать Лоле по дому и с бабулей.       — У неё категория Е по здоровью, — рассказывала Лола. — Это значит, что она совсем-совсем ничего сама не может. Зато ей платят пособие. Родственников у нас почти нет, только дядя-пилот, ты уже с ним знаком. Он вовсе никакой мне не дядя, правда, а бабулин внучатый племянник, и кем я ему прихожусь, уж вовсе не знаю. А больше никого у нас нет, вот и водимся друг с другом: я с бабулей, она со мной.       Я кивал и слушал, слушал и кивал, но чудилось во всём этом что-то большее, чем просто рассказ о себе. Какой-то намёк, который мне было никак не понять, но хотелось, искренне хотелось! Всё, что касалось Лолы, стало для меня почти столь же важным, как связанное со мной самим. Она заботилась обо мне — мне хотелось отвечать тем же. Она грустила — я уже думал над тем, как её успокоить.       Потихоньку я привыкал к Лоле. Учился чувствовать этот город Домом.       Вечерами мы садились вдвоём за кухонный стол, она учила меня писать, раздобыв для этого настоящую ручку. Чтобы лучше понять, как учить меня правильно, она сама училась вместе со мной, убрав правую руку за спину.       — И зачем ты только это придумала? На бумаге писать, вот же диковинка, — проворчал я в очередное наше занятие. — Есть же личные коммы, а в школах стоят стационарные компьютеры.       Лола смешно сдвинула чёрные брови.       — А я в умных книжках читала, что письмо тренирует не только руку, но и мозги! «Мелкая моторика» — слышал про такую штуку, слышал? А ещё вот окажешься на необитаемом острове, нужно будет письмо послать, а у тебя ничегошеньки, и Сеть там не ловит. Как будешь спасаться?       От такой нелепой идеи я засмеялся, на что она тут же нахмурилась сильнее и выпятила нижнюю губу.       — Сеть не ловит, скажешь тоже, — покачал головой я на её слова. — Да и где взять сейчас такой остров, чтобы был необитаемым? Если и есть такой, то на Нижней Земле, и необитаем он из-за радиации! Оказавшись там, я вряд ли буду способен писать письма!       Лола обиделась и не разговаривала со мной целых полчаса. Правда, то, что она обиделась, я понял уже позже, когда она первая пришла мириться. Мы сошлись на том, что развивать мозги полезно любыми способами, а раз учиться писать ещё и интересно, то этот способ вполне подходит, и неважно, пригодится потом или нет.

***

      Июнь закончился жарой, духотой и грозами. Я успел вычитать в Сети, что Нью-Кэп построили выше Земной облачности, так что дожди там пускали искусственно. Погода, как и всё в городе, должна была выглядеть максимально по-настоящему, потому даже деревья в парках росли во мнимом хаосе.       Рукотворная природа, безопасная и ласковая. Если Нижняя Земля была диким волком, то Нью-Кэп — домашним улыбчивым щенком.       Меня это и радовало, и забавляло. В одну из последних июньских ночей, глядя в окно, слушая гром, я лежал без сна. Этот дождь был совершенно неправильным: чистым, свежим, пахнущим тёплым асфальтом и травой, а никак не кислятиной и грязью. Совсем не такой, как последняя, тоскливая, страшная гроза внизу, когда я шёл по железной дороге, усталый и мокрый. Когда упал в реку, а Петер спас мне жизнь. Когда я приобрел Цель, Товарища и Обещание, о которых почти забыл за размеренной тихой жизнью в Нью-Кэпе.       Местные грозы напоминали скорее пародию на те, что бушевали внизу. Игрушечные дожди в игрушечном городе, и всё-таки…       Всё равно этот искусственный дождь напомнил мне Нижнюю Землю. Воспоминания причиняли почти физическую боль, я противился им, тряс головой, но стоило закрыть глаза, как из тумана выплывали серые бока поездов, слышался стук колесных пар на стыках рельсов. Я видел стаи ворон над огромными свалками, болотистый пустырь с чахлыми кустиками, оскаленные пасти бездомных собак, темные окна многоэтажек. Видел длинные школьные коридоры и полные жалости лица.       Пустой этаж, лампочку, кухонный нож. Струйку крови на подбородке Швабры.       Я заставил себя ни о чём не думать. Раскрыв глаза как можно шире, я впитывал зрачками темноту комнаты, телом чувствуя тепло летней ночи, изо всех сил убеждая себя, что не там, не внизу. Но картинка давила иные ощущения, начала кружиться голова. Я разбивался на части, крошась мокрым мелом, теряя границы «здесь и сейчас».       Скрипнула дверь Лолиной комнаты. Шевельнулось моё одеяло, примялся диван. Шёпот Лолы выдернул меня из болота воспоминаний.       — Джейк, ты не спишь? Извини, пожалуйста, просто я грозы боюсь…       Я повернулся к ней, пытаясь разглядеть лицо в темноте комнаты. Она забралась под одеяло, всем телом вздрагивая от раскатов грома за окнами. Я слыхал и погромче: искусственная гроза не создавалась для того, чтобы будить спящих жителей, только создавала атмосферу. Видно, этого Лоле хватало, чтобы дрожать от страха.       Нехотя сдвигаясь к другому краю, уступая ей многострадальное одеяло, я ощупью погладил её по волосам.       — Чего бояться-то, глупая? Не думаю, что эти игрушечные грозы могут сделать тебе что-то плохое.       — Это понятно, — Лола поёжилась, — но всё равно страшно, да, страшно! Как будто кто-то огромный злится там, сверху. Жуткие гиганты с глазами-звездами… смотрят оттуда каждую ночь, и когда злятся — гремят!       — Такая большая, а всякую чепуху думаешь, — сказал я как можно веселее. — Там, сверху, бесконечность космоса, спутники, планеты и звёзды. А ещё люди, много людей. Живых и настоящих, самых обычных людей. И никаких великанов! Гром, по сути, это простая физика. Я читал в Сети про то, как получаются гром и молния, рассказать?       Лола повернулась ко мне спиной и подтянула коленки к груди, обняв их руками. Где-то далеко снова громыхнуло, и она задрожала. Я улёгся на спину, вновь глядя в тёмный потолок.       — В нижних городах постоянно идут дожди и грозы, и уж поверь, они куда страшнее местных. Вот там действительно кажется, что ты в немилость угодил почему-то и теперь наказание отбываешь… Жизнь там от здешней ой как отличается.       — Расскажи ещё что-нибудь про Нижнюю Землю, — попросила Лола громким шепотом. — Я всё боюсь тебя спрашивать, вдруг ты не хочешь об этом говорить, но…       — Всё нормально, — уверенно ответил я. — Ну вот про погоду давай расскажу. Мелкий дождь там идет постоянно. Зимой пореже, зато ещё и со снегом. А снег у нас какой — ух! Разноцветный, ты такой и не видала! Зелёный, розовый, рыжий, даже чёрный бывает. И никогда не ложится надолго, быстро тает. Ну, и дожди — они совсем не такие, как тут: кислые, вонючие, после них всё тело чешется, будто наждачкой прошлись по коже. Если где царапина, то щипать будет, и пить воду эту нельзя, живот заболит…       Я закрыл глаза, чувствуя тепло Лолы под боком, продолжая говорить, и на каждое слово вставал из памяти подходящий образ. Могучие поезда, несущиеся по блестящим, отполированным рельсам; насыпь, где летом растут бессмертные жёлтые одуванчики; школа, где можно сидеть после уроков в Сети и узнавать обо всех событиях Ойкумены. Ни разу не сбившись, я рассказал Лоле о тётке, о её цветных стёганых одеялах, индейских травах и оберегах из перьев, висящих над кроватью. Вспомнил, улыбаясь про себя, о большом городе, весёлых водителях в куртках с эмблемами, о быстрых аэробусах и полёте над облаками.       — Кажется, там было довольно весело. Надеюсь, в Нью-Кэпе тебе понравится ещё больше, чем в твоём старом доме, — зевнула Лола. — А если и нет, то я полечу с тобой в Академию, я решила.       — В Академию? — я пробкой вылетел из воспоминаний, распахнув глаза, и привстал на локте. — Со мной?! Тебе-то туда зачем?       Вопрос вышел слишком громким, но меня это не волновало. Сердце забилось быстрее от радости — моя Лола будет со мной!       — Ну… — она как-то медлила, тянула слова, комкала подушку. — Там… там работает мой папа, вот зачем! Да, мой папа учёный-геолог и работает в Академии, он преподаватель! И с тобой это никак не связано, да-да.       За окном громыхнуло как-то неожиданно сильно. По окнам заколотило громче, чаще. Лола тут же с головой нырнула под одеяло.       — Так это же просто замечательно! — я пытался вытащить её оттуда, но она упиралась. — Расскажи мне ещё что-нибудь про Академию, а! Вообще, почему ты не сказала раньше, что твой отец там преподаёт?       — Не знаю, — Лола перевернулась и уткнулась лицом мне куда-то в бок, руками цепляясь за мою футболку. — Не сказала и всё тут! Давай лучше ты дальше про Нижнюю Землю, хорошо? Говорил, у меня уши повянут слушать твои рассказы… а сам вон как здорово обо всём говоришь!       Я загордился и, обрадованный и похвалой, и решением Лолы лететь вместе со мной в Академию, пропустил все недомолвки насчет её отца мимо ушей и продолжил рассказ о Нижней Земле.

***

      Через Сеть бабулю оформили моим опекуном. Я думал, с этим будут проблемы, но ничего не случилось. Как оказалось, никаких отметок о тетке в моем личном деле не было, впрочем, как и о родителях. Будто бы у меня вообще никогда не было родных и опекунов. Оставалось только явиться в местную администрацию для отметки на удостоверении личности, что я незамедлительно и сделал. Там на меня даже не взглянули, быстро вставив пластиковую карту удостоверения в комп и поменяв на ней информацию.       Оформив опекунство, бабуля смогла запросить перевода меня в ту же школу, где училась Лола. Уже в конце лета я прямо из дома написал все переводные тесты и был приглашен на разговор с директором. Им оказался молодой мужчина, высокий и длинноносый.       При встрече он окинул меня холодным взглядом и сразу же предложил сесть.       — Я вижу, у тебя есть неполадки со здоровьем, — сказал он сходу. — Что бы кто ни говорил, я искренне надеюсь, что ты оформишь до осени группу Д. Таким образом ты получишь автомат по физкультуре, иначе придется ходить на неё вместе со всеми.       — Это как это — группу Д? Зачем она вообще нужна? — заглядывать в глаза-ледышки не хотелось вовсе, потому я старательно пялился куда угодно, кроме его лица.       Директор откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.       — Это значит, что твоё состояние здоровья мешает нормальной жизни и ты не можешь принимать участие в большой части мероприятий, — сказал он без капли тепла в голосе. — Потому я советую тебе оформить группу Д. Она нужна для того, чтобы получить разные льготы: например, пенсию, повышенную страховку и, в твоём случае, оплату протеза.       — Вас послушать, так сплошные плюсы! — недоверчиво протянул я. — Есть что-то, чего с этой группой ненормальности делать нельзя?       Директор посмотрел на меня ещё холодней.       — Например, занимать некоторые должности, участвовать в спортивных и киберспортивных соревнованиях, а ещё идти в армию и поступать в военные учебные заведения, — ответил он. — Может, кто-то и ждёт от тебя столь многого, но я… лучше знаю, как помочь ребёнку быть счастливым. Армия не для тебя.       От таких слов я чуть не подпрыгнул в кресле и немедленно выпалил:       — Очень мне нужна ваша группа Д! Я даже по деревьям лазать умею. И ничего мне жить не мешает!       Директор окинул всё тем же взглядом моё покрасневшее лицо.       — Я предполагал, что будут проблемы. Ладно, в таком случае, ты не сможешь получать свои льготы или жаловаться на школьную программу. Но когда ты поймешь, что я прав…       — Вот и не буду ни на что жаловаться! — перебил я, слезая со стула. — Так что идите вы со своей группой!..       Из кабинета я вышел гордо задрав голову и расправив плечи, но уже на улице, на школьных ступенях, запоздало ощутил себя нелепым, жалким и смешным. Стало немного стыдно за свое поведение перед директором — я решил, что осенью, наверное, зайду к нему и извинюсь.       Может быть.       За праведным гневом слова директора о том, что от меня кто-то многого ждёт, остались почти без внимания.

***

      К концу августа ночи так переполнились звёздами, что за их светом почти не оставалось черноты. Я подолгу не мог уснуть, часами глядя в окошко, разложив на подоконнике одеяло и сдвинув в сторонку цветочные горшки. О чём я думал тогда? Гибкость детского разума оставила позади невзгоды, а взгляд вперёд притупился под мягкой, ватной, сладкой ежедневной рутиной. Солнца в жизни стало так много, что вверх, в Космос я почти перестал смотреть.       Но оттуда что-то не прекращало звать.       Решившись в одну из ночей, я тихо оделся, сунул ноги в домашние тапочки и выскользнул наружу, понадеявшись, что не разбудил беспокойно спящую Лолу. Пройдя по выложенной камнями тропинке, я вышел на середину дороги, остановился и запрокинул голову.       Развернул рукава Млечный Путь, точно нянча в объятиях Землю. Заглянул мне в глаза бесконечностью своих, и что-то в груди, за сердцем, заныло, откликаясь на этот взгляд. Голова закружилась, будто меня по затылку ударили.       Сердце крупным стежком прошила суровая нитка, тянущаяся изнутри меня куда-то наверх, и я повис, как рыбка на крючке, без боли, с одним только недоумением, с натяжением острым почти до предела чувствительности.       Ни вздохнуть, ни с места сойти. Домашние тапочки срастались с асфальтом, корнями цепляясь за земную плоть, ноги деревенели. По колено в сладковатой тёплой жиже, будто в луже с мальками-головастиками, я рвался на неровные части.       Маленький и жалкий, так я думал про себя с момента, как вообще научился думать. Ничтожный человечек, не способный даже наверх взглянуть, из одного болота нырнувший в другой и — искренне! — радующийся этому.       Нанизанный на леску между Землей и Космосом, я стремился сразу к обоим мирам, смея на каждый смотреть свысока, в полный рост стоя, хотел даже с колен не имел бы права.       Стук сердца тоже двоился, слышался слишком громким. В кустах вдоль дороги оглушительно пели кузнечики, белый шар настоящей Луны над крышами Нью-Кэпа пестрел огоньками городов, Вселенная строго смотрела на меня, маленького и одинокого, стоящего к ней лицом посреди пустой дороги, и впервые за много лет что-то щипало под веками от её пристального многоглазого взгляда.       От меня многого ждали. От меня многого ждут.       Посреди звёзд мерцали блёстки крупнее — искусственные Луны. Одну из них занимала Академия, и суровая нитка, рвущая моё сердце прочь из груди, тянулась именно туда. Где-то там был Петер, а вместе с ним и моя цель стать Адмиралом Космофлота. Я не мог позволить себе забыть об этом. Как я только мог позволить себе?..       Стоило осознать, как я сорвался с крючка. Леска не лопнула, но ослабла, позволяя вдохнуть. Я гадал — как же справиться со всем этим одному? Как не дать сладкой земной жизни пустить в меня корни?       Ответа не было, и когда я совсем отчаялся, когда уже был готов преклонить колени и опустить голову, сдаваясь, сгибаясь под звёздной тяжестью, тогда за спиной раздались быстрые лёгкие шаги. Мягкая и горячая, земная и настоящая ладонь обхватила мою руку. Давление ослабло, звёзды снова стали просто мелким бисером на ткани неба. Я сделал глубокий вдох, чувствуя бьющие в нос запахи цветов, травы, влажных после ночной уборки тротуаров, и сжал пальцы Лолы так крепко, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас и снова оставит меня одного.       — За тобой пришлось далеко идти, — запыхавшись, шепнула Лола. — Это ничего, всё нормально. Если опять куда-то уйдёшь — не страшно, только предупреждай, хорошо? И возвращайся потом…       И, кажется, именно в тот момент, стоя в до краёв переполненной светом августовской ночи, именно тогда я всё понял.