Мандельбаг

Одиннадцатый день сотрудничества Подпольный клуб в центре Детройта, 23:08

      Громко и больно — именно так Эллен может охарактеризовать оглушительный треск выстрелов. Притом она совершенно не может понять, при чем тут боль, но как заведенная кукла, наткнувшаяся на препятствие, падает на пол. Он — до безобразия твёрдый, холодный, как могильная плита и терпко пахнет лакированными досками. А ещё выбивает из неё воздух, похлеще, чем удар под дых.       Нужно бы отползти, чтобы не быть настолько очевидной мишенью, но Эллен в таком праведном ужасе, что не может сообразить, куда стоит двинуться, поэтому всё той же споткнувшейся куклой лежит на месте, утыкаясь лбом в сетку паркета и понимая, что боится даже вдохнуть. Голова кружится на максимальной скорости стиральной машинки в режиме отжима, а тошнота скребется о горло.       Эллен считает выстрелы: раз, два, три. На тройке всё затихает, слышны только шаркающие шаги, тихий шелест одежды и её бешеное сердцебиение, выходящее за все рамки, предусмотренные кардиологией.       Кто-то тянет Флетчер за плечо — это так больно, что выть хочется. Да, Коннор — машина, но даже ему следует быть мягче, избегая своей механической хватки с горчащим оттенком стали и впивающимися в кожу пальцами: Эллен в шаге от того, чтобы впервые в жизни отчитать андроида на повышенных тонах за столь небрежное отношение, но, когда она оказывается на спине и упирается лопатками в пол, приходит понимание, что это совсем не Коннор.       Взгляд медленно ползёт вверх, фокусируясь поочерёдно на замшевых туфлях, что выглядят так, будто стоят целое состояние, на льняных брюках со стрелками, перепачканных кровью, на бедре, из которого торчит жёлтая рукоять отвёртки, которую Эллен туда вогнала минутой ранее. В конечном итоге глаза находят типично острое для мексиканцев лицо Леона, и оно перекошено болью и гневом. Он что-то говорит — его губы шевелятся, но звука почему-то не слышно — и наставляет на неё пистолет.       Она плачет, и совсем не так сдержанно, как пару минут назад — теперь уж точно навзрыд. Дуло пистолета расплывается масляным пятном из-за слёз. Страшно до такой степени, что самое время прикидывать, возьмут ли её после смерти рай, но Эллен пытается храбриться и убеждает себя оставить эти мысли на потом.       В фильмах в такие моменты герой обязательно выплевывает что-нибудь самонадеянное, сочащееся презрением и чувством несколько ущемленной гордости, но Эллен — не герой фильма, она просто айтишник, который только что возненавидел свою работу и Киберлайф. Последних — в двойном размере. Флетчер не в состоянии говорить: её даже не хватает на то, чтобы закрыть глаза — она с залитым слезами лицом смотрит, как смерть размахивает рядом с ней своей остро заточенной косой, и хотя мозгом понимает, что следует на худой конец попытаться отползти, пошевелиться не может.       Она не хочет умирать. Она боится умирать. Эллен ведь ещё так много не сделала в своей жизни: не записалась на йогу, не напилась до беспамятства, не взломала Пентагон и даже, на худой конец, не стала руководителем отдела! Этот список можно продолжать вечно. А мама, что скажут маме? Ваша дочь, что просиживала зад в офисе и сажала последнее зрение, пялясь в экран, случайно получила пулю в лоб в подпольном клубе в самом центре Детройта. Не беспокойтесь, такое бывает, мы просто приставили её к полицейскому андроиду, который бывает в эпицентре отборного криминала двадцать четыре на семь.       Эллен мысленно прощается со всеми, с кем только можно, и, увязнув в своей всецело оправданной панике, кажется даже кричит, когда звук выстрела рвёт барабанные перепонки. Только что-то идёт не так, смерть промахивается, и вместо неё на тот свет отправляется Леон. Подкошенный её лезвием, он пошатывается и падает вниз. Эллен издаёт писк, закрывая лицо, когда эта груда мышц грозит придавить её, но падает он рядом, практически не задев.       — Живая? — гулко интересуется знакомый голос от самой двери. Это лейтенант, если Эллен не подводит память. Мужчина явно взволнован, но вопреки этому вопрос его звучит не вопросом как таковым, а требованием прекратить истерику и утереть сопли. Флетчер была бы рада, да только первобытный ужас сильнее её во сто раз.       — Вот это да, не весь порох, оказывается, отсырел от пьянки, — только один человек может быть невозмутимым говнюком в такой ситуации. — Удивлён, удивлён. Довольно меткий выстрел с похмелья, лейтенант.       В поле зрения появляются чьи-то ботинки: Эллен неохотно поднимает совершенно отупевший взгляд, чтобы встретиться с не менее тупым взглядом Гэвина Рида. И пусть уж простят её за эти слова, но в смокинге и криво сидящей бабочке эта падла просто нечеловечески хороша по мнению одинокой женщины, коей Флетчер и является.       — Твою мать, — цедит его голос, — эту дуру зацепило.       — Что? — переспрашивают они с Андерсоном почти синхронно. Только его голос твёрд и громок, а она сипит едва слышным удивлённым шёпотом.       Гэвин садится рядом с ней на корточки, вынуждает сесть и, не спрашивая разрешения, тянется к широкой бретельке на платье. Спускает её рывком, позволяя Эллен скосить взгляд и обнаружить на своём плече равномерно выплёскивающуюся тёмно-вишнёвую кровь. Вот почему ей было больно от выстрелов. От одного взгляда на эту картину становится дурно, звенит в ушах, тошнит и кружится голова. Флетчер — неженка. Она не переносит вида крови.       Грубая ладонь Рида нажимает на рану, заставляет дёрнуться и прошипеть от боли.       — Это тебе не тостерам бошки на место ставить, куколка, — в своей манере заявляет он. — Придётся потерпеть.       Когда Эллен оказывается на своих ватных двоих, мозг начинает работать чуть лучше. Вспоминает о вещах, которые были выдворены за пределы сознания, и сердце, ещё не успокоившееся, повторно сжимает тисками беспокойства.       — Где Коннор? — дрожащим голосом спрашивает она, пытаясь вертеть головой, чтобы увидеть робота в кабинете, где он был ещё пару мгновений назад. — Гэвин, его что, застрелили?!       Лицо Рида нечитаемое и искривлённое отвращением. Таким, которое всё время появляется на его физиономии, стоит в поле зрения показаться андроиду или кому-то завести о них разговор. Брезгливо изогнутые губы, несущие абсолютное молчание, заставляют сделать худшие выводы.       Флетчер выкручивается из удерживающих её рук детектива. Это либо шок, либо аффект, либо какая-то подобная им вещь, мешающая оценить масштаб проблемы здраво. Она-то и ранения своего до конца не чувствует, не осознаёт его, а следовательно и всей опасности нынешнего состояния понять не в силах. С трудом шевелясь, она подходит к столу и заглядывает за него, тут же охая от ужаса, ведь Коннор лежит там без признаков функционирования. Пятна тирума, измызгавшие тёмный пиджак, выглядят почти чёрными, как разводы мазута. Пуля попала, судя по всему, чуть пониже регулятора. Диод не мигает. Он прозрачный, как и пелена на красивых шоколадных глазах, уставившихся вникуда. На лбу, ровно между чуть взъерошенных бровей аккуратная синяя дыра, уходящая вглубь головы. И россыпь тириумных точек на лице, окаменевшем в выражении глубочайшего непонимания.       Эллен кажется, что она падает. Такое впечатление на неё это зрелище не производило ещё ни разу, хотя она чаще желаемого видела RK-800 подстреленным и застреленным. Сейчас же это всецело выше её сил, вынуждает глаза заполниться въёдливыми ядовитыми слезами.       — Коннор… — вздыхает она, выражая невнятное переживание, которое понятно ей лишь одной. И то — лишь отчасти.       Тело и впрямь не справляется с задачей «стоять ровно», и Флетчер оседает, но, благо, оказывается придержана кем-то. Она поворачивает голову, пытаясь увидеть, кто же стал её спасителем, но из-за слёз не может ничего разобрать.       — Не переживай, пришлют тебе нового, — заявляет лейтенант, который, как выясняется, её и держит. Слова, которые он выбирает, равнодушны, но в интонации слышно смятение и беспокойство. Никому не нравится чужая смерть. Даже если это смерть андроида, которую и смертью то назвать нельзя, лишь внеплановой дезактивацией.       — Я знаю, — всхлипывает Эллен и пытается объяснить свою истерику хоть чем-то, — я просто… просто обещала ему, что всё будет хорошо.       В начале вечера у неё хватало энтузиазма даже не смотря на то, что Гэвин Рид выпрыгнул как чёрт из табакерки и порушил весь намеченный план в труху, и она в самом деле рассчитывала сдержать данное обещание. А ещё рассчитывала мастерски сыграть в шпиона, притворившись фем-версией Джеймса Бонда, продемонстрировать непревзойдённое умение взлома серверов при помощи отвёртки и двух нажатий на экран планшета, и под конец, как вишенка на торте — планировала засадить плохого парня за решётку, вытащив из беды Коннора и ещё десяток-другой андроидов. Ничего не получилось. Даже сервера не поддались так легко, как могли бы.       И да, Коннор уже завтра будет целый. Новый. Другой, но всё тот же. Для него ничего не поменяется, ровно как и для Эллен, ровно как и для всех окружающих. Да только что-то дерёт под рёбрами почти до скулежа. Хочется забыть этот ужасный день как можно быстрее.       Лейтенант с Ридом на повышенных тонах спорят, что проще — вызвать скорую или самим довести её до больницы, до которой всего пара кварталов. После этого, остановившись на личной транспортировке, спорят, на чьей машине это сделать. Рид, выступив вперёд и выпятив грудь, заявляет, что на драндулете Хэнка людей можно везти только в морг, ведь это истинный катафалк. Оскорблённый Андерсон рычит, что его машина хотя бы не оказывается дважды в год разбитой почти в хлам, и особенно резко выплёвывает, что он хотя бы знает правила дорожного движения, в отличие от кое кого, любящего ими пренебрегать и гнать на красный по делу и без.       Их голоса для Эллен сливаются в монотонный гул, который, попадая в уши, оборачивается помутнением сознания. Собственные мысли отдаляются, воздуха не хватает. Комната толчками сжимается в размерах.       — Кажется, я сейчас упаду в обморок, — честно предупреждает Флетчер, чем быстро переключает мужчин на себя. В них обоих в этот момент синхронно включаются полицейские, серьёзно обеспокоенные ранением гражданского.       Гэвин отпихивает от неё Андерсона, вновь прижимая руку к плечу с такой силой, что искры норовят посыпаться из глаз. Это ужасно больно, но хорошо бодрит, почти в ноль рассекая спутанность сознания. Обруч из усталости, сомкнувшийся вокруг шеи, распадается на кусочки, чтобы через мгновение собраться вновь, только опутав уже всё тело. Рид ведёт Эллен на выход, контролируя буквально каждый шаг, и даже не очень-то позволяет ей коситься на распластанное по полу тело Леона с дырой в груди. Подумать только, этот человек чуть не убил её из-за риска расстаться со своей анонимностью! Ему не хотелось в тюрьму (да и кому хочется?), но Эллен вот не смогла бы убить человека ради собственной безопасности.       Андерсон грузными тяжёлыми шагами шествует следом, но Гэвин осаждает это рвение прагматичным и, что бывает редко, рассудительным:       — Нет нужды тащиться всем, — говорит он, но неприязнь к лейтенанту или его скверный характер выползает на первый план. — Оставайся и займись бумажками, Хэнк. От тебя перегаром прёт за милю, так наш недоделанный хакер загнётся только быстрее.       — Сам ты недоделанный, — возмущается Эллен так тихо, что её, кажется, никто и не слышит. А может и слышит, ведь Рид как-то странно хмыкает.       Придерживая её, выводит в коридор. Ведёт через главный зал, где людей стало ещё больше — к гостям и персоналу этого спорного заведения добавляются полицейские. Много полицейских. Они все в плотных бронированных костюмах, со штурмовыми винтовками и шлемами. Такое Флетчер видела, наверное, только в кино про захват заложников.       — Вы вызвали подкрепление? — как-то глупо уточняет очевидное она.       — А что, не должны были?       Эллен поджимает губы, злясь такой беспечности.       — Даже не знаю, — с нескрываемой претензией говорит она, а после припоминает его самонадеянные слова, которые напрасно обнадёжили: — у тебя же вроде было всё под контролем, нет?       Эллен не верит, что Рид на деле такая сволочь, какой хочет казаться: по совокупности фактов он не так плох, как о нём думают и говорят другие. Но всё же — смотрите-ка — сегодняшний день мог пойти по совершенно иному сценарию, не объявись здесь он со своей непреодолимой тягой заработать повышение или на худой конец пару лестных слов от начальства. Сам Гэвин, судя по всему, приходит к такому же выводу. Или это её упрёк показался ему неприятно-обоснованным. Он выразительно сжимает свои челюсти, так, что желваки на них начинают ходить туда-сюда, и рычит лишь:       — Умолкни. Раненым вредно чесать языком.       Примитивная, бессмысленная в своей сути попытка заткнуть её оборачивается волной обиды, что шипами впивается в лёгкие. Вопреки этому, Флетчер ничего не возражает. Она не знает, что бы такого сказать, чтобы было по теме и в тоже время не вылилось в явную претензию по типу «во всём виноват ты». Говорливость, в некотором роде привычная и такая характерная ей, не просыпается даже минутой позже на прохладной улице, и даже в ледяной машине, где Рид первым делом включает печку. Он самостоятельно пристёгивает Эллен на переднем сидении и ставит ультиматум — если она отрубится до больницы, то он будет это припоминать ей каждый божий день.       Эллен фыркает, не понимая, с чего её должно «отрубать», но жар печки, бьющий в лицо, усталость и целая куча разных эмоций заставляют её провалиться в обморок уже на первом перекрёстке. Видимо, по-другому этот день закончиться не мог.