История одного священника

      Кай икнул и заворочался под колкой шерстью, не соображая, каким образом в Академии Героев удалось достать такое теплое и одновременно легкое одеяло. Он повернулся, уперся щекой в мягкую подушку и накрылся с головой, укрывшись словно в коконе. Первый колокол еще не звенел, а значит до утренней мессы точно есть время. Которое, что? правильно - надо потратить на сон. Отдых после долгой ночи, проведенной за изучением святых текстов и забытых писаний, когда глаза слезились от напряжения, а буквы сливались в текучую вязь при чахнущем свете свечи. Вот только о каком отдыхе может идти речь, когда за бойницей противно орет неизвестная птица, надрывая глотку задиристым криком? Первое время Кай пытался заткнуть уши, но птица не унималась. Более того, к ней присоединились другие, будто стремясь переплюнуть ее вопли своими. Вскоре звуки дополнил низкий лай, ленивый и хриплый, будто собаки еще сами толком не проснулись, за ними - звон пилы, глухие удары топора и десятки, сотни других. Чем дольше они тревожили слух паренька, тем яснее он понимал, что он не в столице. Тогда где? В поместье отца? Кай перевернулся на другой бок, неловко взмахнув рукой и стукнулся локтем о краешек постели - уж больно узкой для постели, если говорить прямо. Зато в самый раз для широкой лавки. В поместье отца? Это на лавке-то? - Завтрак, завтрак поди забыл! - донесся до Кая далекий женский голос. - Да не забыл, я Миланька. Тута он, у меня! - ответили ей с хечийским говорком, который он не раз слышал в дороге. - За пазухой! Негромко заскрипели ставни и внутрь ворвался прохладный утренний ветерок, забираясь под одеяло, чтобы согреться и лететь дальше. Парень глубоко вдохнул свежий воздух. Да, его же выгнали… Сослали на юго-запад и теперь, он должно быть, лежит на постоялом дворе. Совсем скоро к нему заявится противный отец Себастьян… скажет очередную гадость и потащит дальше, в деревню с дурацким, обидным названием “Малые Шишки”. Где он и проведет остатки своих дней… среди медведей и волков. Среди добрых, прямолинейных людей, вроде кузнеца, глуховатого старосты и бесцеремонного священника Водички. Затуманенный разум юноши окончательно скинул оковы сна; Кай отчетливо вспомнил последние дни. Дорога через лес, дикий зверь в зарослях малины, толпа малошишкинцев и письмо Деметрия - все вдруг стало четким и ясным. Кая охватила бессильная злость на отца и понтифика, но спустя мгновение стихла, вытесненная неожиданным пониманием - все не так уж плохо. В деревне Малые Шишки было то, чего ему не так хватало последние годы, то, что не могло дать высшее общество. Что-то, что он пока не понял, но поймет позже, когда сумеет сформулировать свои мысли… и когда у него перестанет так сильно распирать мочевой пузырь! Кай вскочил, как ужаленный, запутался в одеяле и грохнулся на доски, стукнувшись головой о половицы. Как ни странно, до этого момента она совсем не болела, хотя пить послушник не умел от слова “совсем”. Видимо, в плане алкоголя местные шишкинцы могли дать фору не только виноделам, но и матерым алхимикам. Впрочем, радости это не добавило - голова-то все равно болела, а по какой причине - разве так уж важно? Кай зашипел, вырвался из шерстяного плена и неуклюже поднялся, потирая затылок, где уже набухла здоровая шишка. Юноша быстро огляделся в поисках выхода, невидимого в предрассветном полумраке. Кай был в той же комнатушке, в пристройке часовни, где вчера пил с Водичкой. В спину, скрипя ставнями, дул ветерок из раскрытого окошка. В центре комнаты расположился грубо, но прочно сбитый стол с толстыми ножками, на котором стояли немытые тарелки и целый ряд мутных бутылей. На краю сиротливо валялось обгрызенное яблоко, пучок увядшего лука и краюшка засохшего хлеба. За столом, у стены, примостилась печка с белыми боками, местами покрытыми сажей, и паутиной в углу. Слева от нее были прибиты полки со всякой мелочью, в том числе и парочка толстых книг, судя по всему - священные писания Церковных Отцов. Идеальный порядок на чистой полке резко различался с общим впечатлением от этой холостяцкой берлоги. Оно и понятно… в отличие от богатых столичных священников, отец Богуслав едва ли мог нанять себе служанку, и в первую очередь заботился о наиболее важных вещах. Все это Кай рассмотрел буквально за пару секунд, ни на чем не задерживая взгляда. Юноша очень спешил… он справедливо полагал, что все удобства здесь находятся на улице. И когда послушник, наконец, обнаружил низенькую дверь, он рванул к ней с такой скоростью, будто за ним гналась какая-нибудь суккуба, пытаясь сожрать плоть или высосать душу. Путаясь в примятой робе (юноша спал одетым), Кай выскочил наружу - во мрак под черно-синим небом и золотыми облаками. Парень мгновенно наметил цель, что была установлена в отдалении, у самого частокола, окружившего холм, и добравшись до нее, наконец дал волю своему организму. Возвращаясь назад, он встретил Водичку, что поднимался по тропинке от деревни. За спиной мужчины торчала выцветшая кожаная торба. Богуслав бодро размахивал руками в такт ходьбе и кажется, напевал отрывок из “Катахезиса Верховной”. Делал он это на манер военного марша и заменял слова, что не вписывались в ритм, на бравурный “турум-бурум” или грубую “срань” - в зависимости от мелодии. Поскольку сам “Катахезис” не слишком вписывался в марш, “турум-бурум” и “срань” составляли примерно половину песни Водички. Всего пару дней назад Кай был бы шокирован столь неприкрытым богохульством, но после откровений, выболтанных в пьяном виде отцу Богуславу, он чувствовал странное доверие к простому и в сущности, очень честному священнику-солдату. Пускай Водичка коверкал священные тексты, он делал это не со зла. Он не лицемерил и не притворялся, за что Кай, как оказалось, мог простить многое. Впрочем, совсем промолчать он тоже не имел права. - Отец Водичка, - как можно более твердо заявил юноша, когда священник поравнялся с ним. - Что вы поете? Вы ведь священник Богини! Вы должны нести слово Верховной в незапятнанном виде. А если вас кто-то услышит? - Чего? - непонимающе отозвался Водичка, потом сообразил и усмехнулся. - Да пускай слышат. Не о том речь... Хорошо, что ты уже проснулся, парень. Я думал, тебя с непривычки до обеда не добудишься. Идем в дом, Кай, поговорить надо. - Но все же… это неправильно! - Одна Богиня безгрешна, - философски заметил Водичка. - Не согрешишь, не исповедуешься, не исповедуешься - значит в гордыню впал. Самый страшный грех, между прочим. Чтобы у ангелов все перья выпали, если я вру! Ведь было нам сказано: “извратились они во гордыне и превратились в чудовищ…”. - Во грехе, - машинально поправил Кай, изумленный, что святой отец из захолустья цитирует “Молот монстров”. - А что, гордыня не грех? - священник ехидно усмехнулся. - Конечно, грех… - пробормотал Кай. - Но откуда вы знаете… “Молот монстров”? Я слышал, его преподают только в высших заведениях, куда набирают одних дворян. - А вот так, - Богуслав сделал серьезное лицо, но через мгновение принялся охотно рассказывать очередную историю: - Служил я тогда в Нови-Працике ротным капелланом. Хороший город, красивый, условия прямо царские. В отпуск отправлялись каждый двадцатый день... Паек богатый, ешь не хочу, хлеб без сыра и масла собакам бросали - сами мы его употреблять брезговали. Вот до чего дошли. И не затоскуешь, как в ином месте - за стенами целая куча монстров, на любой вкус и цвет, понимаешь. Усиленные караулы, четыре смены и ругань с мамоно в любое время дня и ночи - они там постоянно у стен терлись. Вообщем, было чем заняться. Не служба, а праздник, - заключил и священник довольно хохотнул. - Ха-ха-ха, не заскучаешь! Возглавлял нас Цурик Саничек, известный Хечийский паладин и славный воин. Ух и дрался он, когда в вылазку ходил! От мамоно только пух да перья летели, как у куриц, что петух топчет. Но, как говорится, всяк человек не без изъяна. Водичка весело вздохнул. - Уж очень Цурик любил о святых текстах спорить, прямо до хрипоты. Заводился с полуслова. И чего только не знал! Ты ему слово - он тебе цитату, ты ему цитату, он - признанный комментарий, что все толкование меняет. Да, за словом Цурик в карман не лез, чего нет, того нет. Так вот, мамоно это смекнули, и стала к нам ночью под стены приходить темная жрица - бывшая канонисса. Красавица писаная и девка неглупая, хотя и мамоно. О спальне она и не заикалась, а все священные строки цитировала, ну, по старой памяти и к своей пользе, разумеется. Сначала Цурик ее пытался зарубить, за то что поганит слова Верховной своим длинным языком. Но та всегда исчезала, стоило ему из ворот выехать. Не успели мы оглянутся, как она все ближе ближе к городу стала подбираться, наглая харя. Подойдет, значит, и Саничка зовет: “иди ко мне, мой святой рыцарь, вопросы Писания со всех сторон оближем! Тебе понравится, миленький!”. И что ты думаешь? Цурик решил с ней спорить, раз не получается ей голову снести. А как спорили, ты бы слышал! Я на всю жизнь наслушался, столько они друг другу наговорили. И “Молот Монстров”, и “Страдания Александра Святого”, и “Небесная Грамота” и многое другое. Поначалу Саничек ее побеждал. Жрица опускала голову, грустно прощалась, и шла подальше под наш свист - свистели мы знатно, в сотню глоток. Но потихоньку мамоно наловчилась и чем дальше, тем дольше держалась, а Цурик, напротив, грустить начал. Оно и понятно - обидно, когда монстрица не хуже тебя в богословии понимает. Длилось это примерно с месяц, а потом мамоно куда-то пропала на целую неделю. За это время Саничек себе места не находил, каждую ночь до утра на стенах торчал. Взойдет к парапету, обопрется и стоит молча - все в темноту смотрит, ждет ее, значит. Ну а закончилось тем, что показалось паладину, будто заметил он жрицу у дороги. Тут он как с цепи сорвался, вскочил на коня и был таков. Не успели мы его остановить. Так он и не вернулся... Видать, совратила его жрица. Жаль, паладина, конечно, но зато я теперь Писание получше многих других знаю, - заключил Водичка с широкой усмешкой. После этого он посерьезнел, проницательно посмотрел на юношу и положил широкую ладонь на плечо Кая. - Монстр к любому сердцу подберет ключик, даже к сердцу паладина. Так что с ними надо держать свое ухо востро, мальчик, иначе сожрут твою душу. Конечно, мирные мамоно, вроде наших голштавр, как будто душу не едят... Во всяком случае, я такого за Маруськой не замечал... Хотя губят наверняка... Но не о том речь. Пойдем, позавтракаем, пан Кай Мортелл, - на фамилии священник сделал ударение, после чего снял с плеча котомку. - Заодно письмо твое обсудим. Я над ним вчера ночью подумал и понял, что нам есть о чем потолковать. Пока они шли, парень все размышлял о рассказе священника, смакуя самые интересные вопросы. С одной стороны, монстры - зло! Зло, что жрут плоть и души людей, оскверняя сам этот мир одним своим присутствием. Так говорила Пресветлая, об этом рассказывали священные тексты на своих ветхих страницах... Но с другой стороны, есть голшатавры, овцедлаки и кобольды, которые, как-бы, вне этих рамок. Которые мирные и не нападают на людей, не едят плоть с душой... вроде. И есть те, которые раньше были людьми. Девушки и женщины, обычные крестьянки, героини и дворянки, в чьё сердце нашла путь Тьма и перекроила их тела и души. Или... Тьма была в них изначально? Вопросы... миллион вопросов, на которые могут дать ответ одни лишь только монстры. Если захотят говорить, и не соврут, переиначивая все в свою пользу, дабы отвлечь, запутать и пожрать еще больше тел и душ. Что же до паладина и бывшей... каноннисы, то этот рассказ интриговал. Пусть Писание это и запрещает... но и сам Кай не смог бы удержаться от теологического спора с развратной предательницей, дабы выслушать ее аргументы, а затем разнести их в пух и прах. Одна мысль об этом будоражила, хотя парень и гнал ее куда подальше как крайне опасную. Однако... запретный плод всегда слишком сладок, чтобы терпеть... поэтому, чтобы не пасть в один момент, поддавшись соблазну, надо его как следует изучить. По капле, осторожно и не пересекая тех границ, из-за которых уже нет возврата. И тогда воли хватит, чтобы справится. По крайней мере, Кай хотел в это верить. Вернувшись в пристройку, священник придвинул к столу ведро, смел туда остатки пищи и убрал бутылки под лавку, где спал парень. Затем Водичка вручил опешевшему Каю тарелки, скользкие от жира и сказал: - Зола в печке, ведро снаружи. Да смотри, оттирай хорошенько, пане! Чистая посуда - желудку хорошая подспуда, это я еще с армии хорошо понял. Кто в грязи сидит, часто болеет, особенно если телом не вышел. Я пока разложусь. - Позвольте, святой отец! - возмутился послушник, скривившись от такой просьбы-приказа. - Я все же дворянин! И не пристало человеку высокого рода мыть тарелки! Для этого есть слуги, - но понимая, что на Богуслава Водичку, что читал подлое письмецо, эти слова не возымеют эффекта, продолжил немного в другом тоне. - Да и я гость! Это не мой дом, и по закону гостеприимства, я не могу участвовать в сим неприглядном деле! Но Водичка уже отвернулся, поставив котомку на грубую крышку и уселся у печи, щелкая огнивом. При этом Богуслав никак не реагировал на возмущение юного дворянина, а на “закон гостеприимство” лишь весело хмыкнул и произнес непонятную фразу: - Сегодня гость, завтра хозяин, - сказал Водичка. - Помню, служил я под Тарсинкой... Он резко смолк, ибо огниво таки дало искру и теперь Богуслав старательно раздувал мелкий огонек. Кай еще немного постоял, потом обреченно вздохнул и отправился заниматься делом, которое всего неделю назад считал достойным лишь служанок. Хоть в Академии и готовили к походам и будущим тяготам, рассчитывалось, что героев будут сопровождать многочисленные оруженосцы, воины и слуги, а значит им не придется тратить время на нечто подобное. Тарелок было не то, чтобы очень много, но и они оттягивали руки свои весом и налетом… унижения. Налетом настолько неприятным и тяжелым, что хотелось на все плюнуть, кинуть утварь наземь и пойти куда глаза глядят, главное подальше от этого места и всех его жителей. Но, прикрыв глаза и глубоко вздохнув, парень унял свою гордость, одновременно вознося коротенькую молитву Пресветлой, чтобы она ниспослала ему терпения. Идти все равно было некуда… только медведю в пасть или на постой к голшатаврам. Однако, еще не известно, что было хуже. Тем более далеко не факт, что у старосты на “попечении” он будет только баклуши бить да о высоком думать, а не работать в поле, не разгибая спины. Про вопрос души тут и речи быть не могло, и так ясно - искажена и потеряна навсегда! Именно с такими, не самыми веселыми мыслями, парень и принялся за работу, оттирая глиняную посуду от жира и остатков пищи ледяной ключевой водицей… Когда Кай вернулся, отряхивая замерзшие ладони от холодной воды, Богуслав уже развел огонь в печи. Он поставил на нее походный солдатский чайник, и сейчас раскладывал снедь, извлеченную из котомки. На столе один за другим появлялись незамысловатые местные блюда - жареная рыба, завернутая в тряпочку, пучки зелени, крупные луковицы, запеченная куриная грудка и свежий хлеб. Желудок Кая тревожно забурчал. Хотя самогон пощадил его голову, на животе он отыгрался с удвоенной силой. - Тебе хлеб и зелень, юный пан, - усмехаясь сообщил Водичка, принимая от послушника чистые тарелки, и усаживаясь на грубый табурет. - Мясо тяжело пойдет… Эх, придется тебе научиться пить! Вот сегодня и получишь второй урок. Вчера вечером мужики заходили с тобой познакомиться, да ты уже спал. Зато я зря времени не терял, все что надо с ними обмозговал. Вообщем, ждут нас сегодня вечером у старосты дома. Вся деревня соберется на тебя посмотреть, да руку пожать. А такое важное событие у нас без выпивки никак не бывает. - Но… это же грех! Богиня велела не потакать собственным низменным желания! Чревоугодие и безмерное питье ведут к еще большему греху! На это священник сделал важное и серьезное лицо, после чего сотворил святой жест. - Сей грех отпускаю я сыну Верховной, ее именем и именем всех святых. Авансом. Богиня прости! Аминь. Все, садись, есть будем. Важные дела на пустой желудок не обсуждают, мальчик. Кушай давай, хе, пока я твою долю не съел. Водичка вновь усмехнулся и принялся работать челюстями, будто и вправду собирался оставить Кая наедине с пустым столом, без единой крошки. Выслушав данное “отпущение грехов в аванс” с каменным лицом, парень тяжело вздохнул. Большего вздора и ереси он за свою жизнь не видывал… ну, если не считать предложения старосты жениться на его внучке - голшатавре. Хотя, надо признать, логика в словах Водички была… странная логика Малых Шишек, из которых до Богини в разы ближе, чем до святых отцов Лескатии - ибо сказано “живите в простоте и честности”. А раз так, то надо просто перестать этому удивляться, а наоборот, как можно скорее перенять подобные, порой глупые и еретические методы, которые, тем не менее, работают тут подчистую в разы лучше всяких велеречивых указов понтифика или строк из разнообразных святых писаний и жизнеописаний многочисленных святых, святомученников, героев и ангелов. Да и в конце то концов… именно герои, понтифики и будущие “святые” изгнали и унизили его, поставив на одну линию с холопьем и простонародьем. А раз так, то и нечего цепляться за всякие малопонятные даже самим священникам глупости! Он сам отыщет истину и запишет ее понятным для всех языком! И у кого учится “истине”, как не у бывалого во всех смыслах священника из простонародья, что, наверняка, многое повидал за свою жизнь? К тому времени, как Кай проглотил последний кусочек хлеба, который показался ему невероятно вкусным, и прожевал сочную зелень, священник закончил с мясом. Богуслав снял с печи закипевший железный прибор и заварил лесные травы, что заменяли здесь чай. Забулькала вода, пряно пахнущий пар потянулся вверх, к низкому потолку, бесследно растворяясь по пути. Только тепло и аромат оставались в воздухе, как последний след горячего пара. Водичка с шипением отпил травяного напитка и ненадолго замолчал, внимательно рассматривая парня. Кай обжег язык и отставил кружку в сторону, ожидая, когда тот остынет. Богуслав слегка подался вперед, положил на крышку здоровые ладони, и негромко заговорил: - Вот что, пане… Подумал я вчера над твоими словами, что ты мне тут спьяну болтал. Покумекал, сложил то что видел и слышал, и… Ошибся я, - спокойно заявил священник. - Не самозванец ты и не бастард. Я всякого в жизни навидался, но чтобы сам понтифик о такой шушере заботился - нет, не верю. Водичка достал письмо святого настоятеля со сломанной печатью и разложил его на деревянной крышке. - Веришь или нет, пан Кай Мортелл, раз двадцать его перечитал потом! Вот, слушай. “Второе. Чтобы сей Кай не говорил о дворянстве, родстве с избранными людьми Лескатии, а также о Гласе Богини, что в его голове звучит - в том ему не верить и не потакать”, - прочитал Водичка и сердито нахмурившись, проговорил: - Ишь, чего написали, в какой ереси бумагу вымарали! Глас Богинин, родство, дворянство, не верить… и в тоже время - служка простой. Нет, так не бывает. Да за такую вещь у вас в Лескатии на костре сожгут. В Хечии проще - там тебе только по щее настучат, да хорошенько ребра пересчитают, чтобы не трепался почем зря… Но здесь нам не Хечия. И раз пощадили тебя, выходит, не врал ты про Академию свою, и про то как тебя там невзлюбили. Выходит ты действительно правду сказал. Ты и вправду Карла Мортелла сын и дворянин молодой. А про Богиню… сам дурак, конечно. Не шутят о таких откровениях. Но ничего уж не попишешь, сделанного не вернешь. - Да, я - Кай Мортелл и дворянин, - тяжело вздохнув сказал парень, отодвигая от себя тарелку. - Но смотрите выше, отец Богуслав, меня бы выперли в эту глушь в в любом случае… ак позорящего род отпрыска. Позорящего своей слабостью. Хех, даже девиз семьи у меня такой - “Воля богини в силе”... Вот если бы домой вернуться, с матерью поговорить! Она за меня точно вступится! - Сейчас ты в Малых Шишках, и путь домой тебе заказан, - возразил Водичка, задумчиво хлебая чай из глиняной кружки. - Когда такие люди что-то решают, женщин они обычно не слушают. - Но у дворян… - Все как у других людей, - прервал его священник и предупредил: - Да и ты до матери своей можешь вовсе не доехать. По дороге словят, как пить дать! И местным мужикам о дворянстве своем и не думай заикаться, раз в таком положении находишься. Бывают у нас коробейники. Редко, но бывают. Услышат - разнесут, дойдет до понтифика или твоего отца, что они с тобой сделают, а? А с нами что? - Я не знаю, - тихо ответил Кай. - Вот именно, что не знаешь, - задумчиво произнес Богуслав, допивая и наливая новую кружку. - Зато я знаю. Ничего хорошего, это точно. Срань Пресветлой, пане! В нехорошую ситуацию ты влип. Точно приятель мой, капрал пан Вишенек, который в королевскую слизь сапогом вляпался, когда по нужде пошел. Еле отодрали, липкая, что твоя коровья лепешка. Ну да ладно… О том чтобы тебя тут силком держать, в письме не написано. Но и бежать я тебе пока не советую. Посидишь тут с нами в глуши, глядишь - все само собой уляжется. Да и силенок здесь наберешься, на нашем-то воздухе. А не уляжется или почувствуешь в себе силы, так мир большой, в нем всем места хватит, - Водичка хмыкнул и поднес кружку к носу, вдыхая травяной пар. - С мужиками я уже поговорил, - продолжил он после небольшой паузы. - От голода не помрешь, мужиков лес щедро кормит, а они и тебя без еды не оставят. У нас тут принято друг другу помогать, иначе никак. Вещей мы достанем, ведь священник тот, отец Себастьян, как мне сказали, вместе с ними уехал. Вообщем, будешь жить при церкви и помогать мне в делах священных. А там видно будет… Водичка стукнул кружкой по столу, взял пучок зелени и начал задумчиво жевать, хрустя сочными белыми луковицами. От слов священника стало одновременно легче… и тяжелее. До сих пор не верилось, что собственный отец мог так поступить… Сердце не верило, но разум тихо нашептывал, что это правда. Что он просто избавился от дурной овцы, которая могла стать главой рода… Но в тоже время становилось немного легче. Ведь больше не нужно слушать бесконечные шепотки за спиной, видеть лицемерные улыбки даже от слуг… все это в прошлом, а впереди только Малые шишки. Место, где люди как ни странно, поболее многих придерживаются заветов Пресветлой о доброте и помощи близкому, пусть и в своей, весьма необычной манере. - Да, кстати, Войтеха… - спохватился вдруг Богуслав, но в этот момент у раскрытой двери послышалось старческое покашливание. - Легок на помине, - проворчал священник, смотря за спину Кая. Юноша обернулся. Пока они разговаривали с Водичкой, к порогу незаметно подошла целая делегация - из уже знакомого Каю старосты Войтеха, Славоньки и двух других голштавр. Первая была постарше; она выглядела, как полностью сформировавшаяся женщина, если так можно выразиться о зловещем монстре. Ее довольное, красивое лицо обрамляли соломенные волосы, что едва касались плеч, рога были длиннее, а грудь - значительно больше, чем у других мамоно. Весь облик женщины дышал добротой, и заботой. Ласковый взгляд и нежная полуулыбка выражали искреннее умиление, похожее на материнское. Мамоно смотрела на Кая, как если бы она смотрела на горячо любимого ребенка, который вернулся домой усталым, голодным и расстроенным, и которого надо непременно обнять, приласкать и уложить в постель. Вторая монстродева казалась копией Славоньки, только немного с другими чертами лица и более светлым оттенком волос. Девушки смущенно жались за спиной у Войтеха и взрослой голштавры, переступая с ноги на ногу и избегая смотреть Каю в глаза. Вся троица монстров имела столько сходств, что не оставалось сомнений в том, что здесь стоят дочери вместе со своей мамой. - Ась, Водичка? - переспросил Войтех. - Ты говорил чего? - Легок на помине, вот чего, - проворчал священник. - До вечера подождать не захотели? - А чегось ждать? - Да ничего, - проворчал Богуслав. - Здравствуй, Маруська. - И тебе здравствуй, пан Водичка, - голос старшей голштавры был довольно низким, но очень приятным и плавным. Взрослая монстрица продолжала глядеть на Кая с нежной улыбкой. - Здравствуй, пан Кай… мы решили тебя навестить, помочь и позаботиться, если нужно. Пан Богуслав суровый человек, - мамоно окинула священника взором, в котором читалась чисто материнская укоризна. - Ему и в голову не придет заботиться о милом мальчике, которого недавно оторвали от груди матери. Молодые голшатавры за ее спиной застенчиво закивали, кидая на паренька сочувствующие взгляды. - Маруська, ты чего задумала? - сощурившись, спросил Богуслав. - Не смущай парня. Я в его возрасте уже послужить успел, так что он тебе не молокосос какой. - А что в этом плохого... ведь наше молоко такое вкусное, - складывая руки под огромной упругой грудью, мягко сказала голшатавра. - И нет ничего постыдного в том... чтобы немного его пососать! Я замужем, - она улыбнулась на невысказанный вопрос Кая. - Зато мои доченьки-красавицы будут только за. Девушки от слов матери немного смутились, обменялись между собой быстрыми взглядами, но все равно кивнули, залившись румянцем. - Но... так нельзя! - немного неуверенно сказал Кай, который чувствовал себя в присутствии Маруськи не в своей тарелке. Слишком светлая улыбка и нежный взгляд... ее доброта буквально подавляла, опутывала теплом, заставляя нервничать и искать подвох. - Это ересь! Вы хотите съесть мою душу... - Ха-ха-ха... - рассмеялась от услышанного голшатавра, будто от хорошей шутки. После чего, неожиданно, подошла к опешившему парню и окинула его лицо изучающим взглядом, полным материнской заботы. - Ты такой хорошенький, что обязательно бы тебя скушала! Если бы, конечно, могла, - сказав это, женщина положила свою теплую руку Каю на голову и растрепала волосы с доброй, понимающей улыбкой на устах. - Бедный мальчик... Смотря в твои глаза, я вижу много грусти и печали. Вижу, как тебе недостает материнского и женского тепла и заботы. Молодому Мортеллу следовало бы оттолкнуть монстродеву в сторону, разразившись страшными проклятиями, но... он просто не мог этого сделать. Не мог ответить злом на доброту и участие, не такой у него был характер. Да и поглаживания теплой мягкой рукой были настолько приятно, что хотелось прикрыть глаза и тихо заурчать от удовольствия, подобно толстому полосатому коту, что жил в Академии и млел от ласк молоденьких послушниц. И, как бы печально это не звучало... монстродева была права. Да, мать любила своего сына... она вообще единственная из семьи, кто проявляла к нему теплоту. Но, как и все благородные особы, она редко занималась собственным ребёнком, оставляя все это на откуп многочисленным служанкам и кормилицам. - Это да, - важно согласился староста. - Мне пан Кай сразу показался очень грустным. Нам с Богуславом его даже утешать пришлось, вернось Водичка? - Что было, то прошло, - категорично заявил Водичка и слегка пнул Кая под столом, попав по голени, чем вывел его нежного транса. - У парня такая ситуация, когда ему крепчать надо. А будь твоя воля, Маруська, ты бы его в пеленки закатала и от груди бы не отнимала! Вы, монстры, людей только портите, все у вас не как положено! Староста Войтех сказал коронное “Ась?”, пропустив неприятные комментарии насчет снохи. Голштавры-дочки испугано потупили глазки, не решаясь глядеть на сурового священника. - Мы просто дарим людям свою любовь и нежность! - твердо ответила голшатавра-мама, но руку с головы послушника все же убрала. - Разве это плохо? - Да, особенно если взамен душу губите, - нахмурился священник. - Ничего мы не губим, не говори глупостей, пан Водичка! - топнула копытцем голшатавра. - Не слушай его, маленький, - нежно сказала она Каю, будто убеждая ребенка не верить в страшные сказки, услышанные от злых людей. - Не слушай его, наша лапочка… Богуслав прервал ее, раздраженно махнув рукой. - Так, зачем явился? - обратился Водичка к старосте. - Излагай скорее, Войтех, мне с твоей рогатой снохой спорить недосуг. Войтех мнгновенно обрел слух и заявил: - Мы пришли за мальчиком. Ему всё равно негде жить, а у нас много места, и есть кровати, а не жесткие лавки. - Да, двухспальные и с молоденькой голшатаврой в комплекте! - ехидно усмехнулся Водичка. - Знаю я тебя, старый хрыч, все о правнуках мечтаешь. Внучек замуж выдать, да на свадьбе поплясать! А им лишь бы мужика в постель затащить, развратницам! - Разве это плохо? - вмешалась голштавра Маруська. - Мы просто даём любимому то, что он больше всего жаждет. Дарим ему свою нежность, заботу и поим его своим молочком... - К Талеку сходите, ему как раз заботы и нежности не хватает, - со смешком отозвался священник. - По секрету скажу - все время мне жалуется, ха-ха-ха! Какой бы смысл ни имела эта фраза, она попала точно в цель. Староста удивленно поднял косматые брови, потом расплылся в улыбке - мол уел так уел! Славонька с Любонькой протестующе ойкнули, а голштавра-мама обижено надулась, но через секунду нашла достойный ответ, который Кай так же не понял: - А мне Олеська жалуется… Ты к ней постоянно ходишь и она страдает, замуж хочет, а ты все не даёшься! - Я священник, и поклялся Пресветлой, что... - возмутился Богуслав. - Так для тебя небесная властительница важнее любимой женщины! И это при том, что она где-то там, и ты ей не нужен, а Олеська здесь, в соседней избе горюет! - прервала его на полуслове монстродева, продолжая контрнаступление. - А ты не только ей и себе жизнь портить, но и молоденького паренька на плохую дороженьку толкаешь! Вот будет бобылем всю жизнь без женской ласки ходить, бедняжка, а виноват ты! - Пресветлая любит всех людей! - разгорячился священник. - Любить кого-то одного - неприемлемо для Богини! И Кай не будет бобылем... будет ещё у него справная баба, если захочет, но точно не из вашего монстрячего племени! - И тоже будет страдать потому, что жить во грехе придется? - выпятив грудь, ехидно поинтересовалась Маруська. - Нам, мамоно, без разницы это дело, а девушки-то страдают... Как Олеська в соседней избе. - Ты Олеську не трожь! - грозно воскликнул Водичка, вставая. - Вон, за мужем своим следи! До сих пор, небось, из кровати вашей вылезти без посторонней помощи не может, все соки из него выпила! - Олеська тебе не жена, так что это ты ее не трожь! Или женись, или не мучай бедную, - голшатавра не испугалась священника, фигурально говоря, упершись рогом. - И Олежек мой только по первости выдыхался совсем, сейчас привык и полон сил! - Мальчика все равно не отдам, - упрямо заявил Богуслав, сменив тему. - Ты и его испортить хочешь?! - нахмурились голшатавра, уперев руки в бока. - Не дам сыночка в обиду! - Эээ, я не ваш сын... - немного ошалевший от странного спора Кай подал голос. - Ох, это такие мелочи! - отмахнулась монстродева, моментально расплывшись в мягкой улыбке. - Можешь звать меня маменькой, я не против! А как Славеньку мою аль Любаньку в постели возьмёшь, так совсем породнимся! - Но ведь я их не люблю, - подал голос юноша. - В постели все стерпится, слюбится, - отмахнулась голштавра. - Тем более, если сразу с двумя! - Ещё и многоженство... - схватился за голову Богуслав. - Не бывать этому! Пока я тут священник - не бывать! - Так нам венчаться и не надо, и без этого хорошо живём! - хитро сощурилась Маруська. - Во сладком грехе! Кай, мальчик мой, пойдем с нами! Будешь у нас жить, в большом и светлом доме! Не слушай этого старого вояку, он хорошего не посоветует... И хватит уже спорить. Кай, пойдем, я покажу тебе твою новую комнату! Маруська победно улыбнулась. Славонька и Любонька обменялись восторженными взглядами, чуть ли не подпрыгивая на месте от радости. Староста Войтех, что с удовольствием слушал эти пререкания, не остался в стороне и сказал: - Вот так вот, Водичка, как тебя сноха-то моя на лопатки уложила. И я добавлю, я как староста, говорю - айда к нам на житье, пан Кай. - Ну уж нет, никуда он не пойдет! - возмущенно воскликнул Водичка, загораживая дорогу. - Тут жить будет! - Ох... да в этой хибарке и одному места мало, а ты тут вдвоем жить надумал, - почесала основание рога голшатавра. - К Олеське пойду! - решил Богуслав. - У нее жить буду, а Кай пусть тут обретается. - В этом темном и грязном месте? - покачала головой Маруська. - Без любящей женской руки это место больше похоже на берлогу. Это не место для молодого мальчика! Кай, идем со мной, мы о тебе позаботимся! Будем тебя кормить вкусной домашней едой и сладким молочком, сразу станешь крепким и статным мужчиной с двумя славными женами! - Хорошее место, - проворчал Водичка. - А тебе лишь бы дочек своих замуж выдать. - Дети так быстро растут! - ответила Маруська, приятно улыбнувшись одну руку положив под грудь, а второй коснувшись подбородка. - И я должна позаботится о их достойном будущем! Кай хороший мальчик, почти как сын мне, и ему я отдам самое дорогое - своих дочек! Ну же, Кай, пойдем. - Нет... я не могу, - тихо ответил парень, но слова эти дались ему с превеликим трудом, слишком сильным был соблазн, слишком много искренней, нелицемерной доброты... Если все монстры такие, то это очень страшная, обволакивающая сила, что подтачивает веру в разы сильнее, чем обычные слова. - Я не позволю вам загубить мою душу! Буду жить тут, в церкви, как и подобает служителю Пресветлой. И вам не совратить меня сладкими речами! - Ох, Кай... - вздохнула женщина, собираясь коснуться своей ладонью его лица, но в конце передумала. - Почему вы так все упорствуете, хотя и страдаете от этого... Но я уважаю твое решение. Живи как хочешь, но знай, наши двери всегда для тебя открыты, мой мальчик! - Эх, - печально вздохнул Войтех. - Уж если Маруська бессильна… пойдем мы тогда… вечерком увидимся. Он первым покинул комнату. Взрослая голштавра взяла за руки загрустивших голштавр, что печально опустили головки, и вышла. Славонька и Любонька послушно следовали за мамой, но то и дело украдкой оглядывались на парня, сразу пряча глаза. - Это ты правильно, - с облегчением выдохнул Богуслав, когда они остались одни. - Это ты верно. Ладно, парень, буду вещи свои собирать. Переезжаю я, значит.

***

      Первым делом священник показал Каю его новые “владения” - комнатушку в пристройке, объясняя, где хранятся необходимые в хозяйстве предметы, назначение многих из которых открылось послушнику только сейчас. Объяснил, как правильно топить печь, где хранятся дрова, и многие другие привычные для деревенского жителя детали. - Ну, первое время я тебе помогать буду, - пообещал Водичка, озабоченно осматриваясь. - Не в лесу живем, если что - спросишь. Только часовню мне не спали… На это послушник ничего не сказал, пытаясь удержать в голове целый ворох новой информации. Разобравшись с первоочередными вопросами, Богуслав с Каем спустились в погреб под полом, где хранился небольшой запас продуктов, по словам священника - “на черный день, ибо еду ему и так крестьяне принесут”. После этого Водичка сбегал до Олеськи, жившей неподалеку, и скоро вернувшись красным как рак, стер с лица пот и принялся собирать немногочисленные вещи - священные книги, пару штанов, рубах и роб из сундука с тяжелой крышкой, складывая их в мешок. - Ох и баба, - бормотал священник, качая головой то ли сердито, то ли уважительно, чего Кай не разобрал. - Ох и баба наша Олеська, пресвятые угодники... Да и Маруська хороша, сбила меня с панталыку, рогатая чертовка. Хоть мамоно, а погляди-ка, чуть самого Водичку за пояс не заткнула… И Войтех, старый пройдоха, знает, что меня не переспорит, так сноху притащил, спорщицу такую-сякую… Уф! Он вздохнул, затягивая мешок простой веревкой и сказал Каю: - Ну вот и все, пан Кай Мортелл! Отдаю тебе свой дом в целости и сохранности! Поживешь пока здесь. Время придет, поглядим. Вернешься домой, к семье, так тебе и изба не нужна. Решишь сбежать, как силы наберешься - тоже не нужна. А останешься у нас, чем демоны не шутят, мне на замену - так попросим мужиков, они тебе дом срубят. Можешь прогуляться по деревне, ну, а вечером у Войтеха встретимся. У него самый большой дом, не ошибешься. Все, осваивайся. С этими словами Водичка взвалил мешок на спину, в последний раз с сожалением осмотрел комнату и вышел за дверь. Проводив его пустым взглядом, Кай на секунду задумался, а после с тихим стоном лег на уже свою лавку, вымученно прикрыв глаза. Вроде тяжести и не таскал, но все равно вымотался не на шутку со всеми этими переживаниями и откровениями. Мамоно же лишь добавили нервотрёпки одним своим воистину развращающим присутствием. Он укрылся одеялом и сам не заметил, как заснул, проспав до самого вечера.

***

      Отыскать жилище старосты и вправду не составило труда. Видимо, много лет назад он начинал строиться как обычная изба, но постепенно обрастал сенями, пристройками и дополнительными комнатами, чтобы вместить многочисленную семью Войтеха. Теперь дом больше походил на беспорядочное нагромождение крыш, перекатов кровли и даже имел второй этаж - по местным меркам немыслимая роскошь! Вся эта конструкция опоясывалась крепким забором, сравнимым по высоте со внешним частоколом. Во дворе Кай слегка поежился. Из деревянной “крепости” раздавались громкие голоса и смех. Похоже внутри уже собралась вся деревня, тем более, пока юноша шел по вечерней улочке, он не встретил ни одной живой души, не считая странного паренька его же возраста, что сидел прямо на земле и чертил заковыристые символы палочкой. По краешку губ стекала тонкая нитка слюны; паренек не обращал внимания на Кая, бормоча себе под нос невнятные слова, и юноша предпочел обойти его подальше. Так как большинство окон дома Войтеха смотрели в другую сторону, послушнику пришлось нашаривать ручку при свете луны. Наконец, отыскав железную скобу, Кай потянул ее на себя и шагнул в темные сени. Речь стала громче и отчетливее, но поскольку говорили все одновременно, парень с трудом разбирал отдельные фразы. Из-за полуоткрытой двери в зал горел свет, желтая линия расчертила помещение на две неровные части, и выхватила из темноты лопаты, грабли, пилы и другие инструменты. Кай осторожно проследовал к внутреннему входу, чтобы ни дай Верховная, не зацепится и не свалить что-нибудь на себя. Да и входить к… полностью незнакомым людям, которые непонятно как его встретят, показывая свою неуклюжесть, ему не хотелось. Но как всегда, чтобы не задумывал юноша, невезение лишь ухмылялось и похлопывало его по плечу, дескать “да-да, все будет хорошо… конечно, хе-хе-хе”, а потом вмешивалось в самый неподходящий момент. Кай распахнул дверь - слишком сильно, так что она грохнулась в стену, отчего небольшой деревянный брусок упал с полки. Прямо на палку, которая стояла здесь неспроста, и подпирала целую груду предметов. За палкой последовала лопата, за ней тяпка, а за ней остальные сельхоз предметы… Раздался оглушительный грохот, тяжелая рукоятка стукнула Кая по лбу, набив уже вторую шишку за день - кстати, более крупную, - и голоса внутри разом замолкли. В итоге юноша ввалился в зал, запнувшись о порог, и растянулся на полу. - Талек, ты что-ль? - подслеповато щурясь, спросил Войтех. В тишине было слышно каждое слово. - Когдать выпить то ужо успел, пан волшебник? - Нет, это я… - простонал Кай, сдерживая слезы обида на самого себя. - Темно у вас тут и узко… непривычно. - Да это же пан послушник явился! - воскликнул знакомый голос кузнеца. - Которого чуть мишка не задрал! Он теперь тоже малошишкинец! В ту же секунду зал взорвался от радостных криков. Каю почудилось, что он вновь оказался в столице, во время выезда короля на глаза честному люду… Только сейчас монархом был он сам. Спустя миг его аккуратно подхватили с двух сторон, легко подняли над землей и поставили на ноги. Со всех сторон на него навалились здоровые мужики, в простых, но чистых платьях. Он обнимали и хлопали по спине Кая со столь сокрушительной мощью, что у юноши потемнело в глазах, сперло дыхание, а каждый удар вырывался наружу со слабым присвистом. - Етить, какой дохлый, ничего мы тебя откормим! - И напоим. Тащи бутылку Микулка! Парень бледный, выпьет - кровь по жилам-то разгонится! - Меня пустите, - заревели откуда-то сбоку. - Я вчерась его не видал совсем, а он, грят, дочек моих замуж взять хочет, да сказать трусит! - Боиться, бедненький, еще как боиться! - из-за спин с другой стороны подтвердила Маруська. - Сыночку в столицах голову заморочили, и Водичка его к нам не пускает! Со стороны послышался громкий рокот, словно лавина сходила, и в итоге, растолкав радостный люд, перед Кай предстал он - человек с потерянной душой, инкуб и предатель во плоти! Он же - отец голшатаврок и сын Войтеха - Олежек. Мужская половина обитателей Малых Шишек и так производила впечатление помеси людей и диких лесных кабанов, если судить по щетине, размерам, силе и напору, а не свирепому характеру, но Олежек выделялся даже среди них. Почти на две головы выше Кая, и как минимум вдвоем шире, он казался воплощением дикой лесной силы, и одновременно - добродушия, ибо на лице инкуба сияла белоснежная улыбка чуть ли не до ушей. Кроме того, его лицо было… на удивление “светлым”, словно не всея предатель люда людского стоит перед Мортеллом, а взаправдашний герой или святой. Не успей Кай пикнуть, как его сжали в железных, но бережных объятиях. - Ну, будем знакомы, зятек! - пророкотал мужик, подняв юношу на вытянутых руках и весело глядя ему в лицо. - Не тужи, доченьки тебя молочком отпоят, будешь здоров, что твой мишутка! Тихо засопев, парень испуганно захлопал глазами, стараясь лишний раз не делать резких движений. В этот момент, прикажи ему Олежек жениться на дочках, он бы смиренно спросил: - “Когда свадьбу играть? Сколько гостей приглашать?” Но, к счастью для юноши, через миг его буквально вырвали из лап инкуба другие мужики, которые тоже хотели познакомится и представиться. - Микулка! - Святогор! - Торичек! Каю казалось, что это никогда не закончится, но вскоре мужики немного поутихли, и настал черед девушек. - Ох, пане Кай, какой вы красивый! - Пан, заходите ко мне как нибудь, я делаю такие вкусные пирожки… особенно когда моих папеньки и маменьки дома нетути… - Дык… малехонький ты какой… А между ног тоже мало? - Пане, вы на энтих коровок не глядите, не глядите! Вот рыбка моя - Глашенька, то девка справная! Без всех этих рогов и копыт! И не смотрите, что косая сажень в плечах и мишку хворостиной гоняить, зато по хозяйству работящая! - Пане, а можно вы мне тоже отпущение грехов наедине устроите? Как Водичка Олеське? Ой, вы же голодный... После этого его повели ужинать. Зал под деревянными сводами был заставлен столами, что буквально ломились от снеди, в основном мясной или рыбной, самогон разливали прямо из бочки, а окна распахнуты настежь, чтобы гостям не стало душно. Над потолком висели свечи - диких пчел в лесах водилось в избытке, поэтому на освящении тут не экономили. - Ну, как на новом месте, Кай? - спросил уже слегка поддатый Водичка, хлопая рукой по табурету, приглашая юношу занять место рядом. - Эх, жаль Талек не придет - работает, зараза! Теперь из дома неделю не вылезет... Но не успел юноша ответить, как его взял под руку староста Войтех, а на свободный табурет рядом с Богуславом уселся инкуб Олежек, приобняв Водичку за плечи. Священник только и смог что хекнуть, да сказать: - Занято здесь, Олежек! Иди к жене и дочкам! - Да я с тобой потрещать хотел, - заявил инкуб, наливая Водичке полную кружку самогона, и наклоняя голову к лицу священника. - Помню, рассказывал ты историю про Тарсинку, прямо страсть, как интересную, а вот что там было - забыл… Расскажи ее, друже, еще разок! Но сначала мы с тобой выпьем… Водичка, поначалу глядевший на Олежка с неодобрением, сразу посветлел лицом , словно ему только что простили большой долг. Он одним глотком опрокинул кружку, занюхал пучком лука и весело начал: - Да, страсть какая интересная, клянусь Пресветлой! Было это лет эдак тридцать назад. Служил я тогда под Тарсинкой… В этом время, Войтех вместе с Каем протиснулись между столами, широкими спинами мужиков и… замерли возле двух женских спинок, которые тут же подвинулись в разные стороны, освобождая место дорогому гостю. И все бы хорошо, но этими двумя были голшатавры Славонька и Любанька. Напротив по-матерински ласково улыбалась Маруська. - Может в другое место… - попытался было рыпнуться Кай, но хватка Войтеха стала воистину стальной, а в ответ раздалось лишь безвариативное “ась?”. - Впрочем… тут тоже хорошо. Добродушно улыбнувшись, староста хлопнул севшего парня по плечу, после чего пошел на свое место - во главу стола. Некоторое время Кай сидел молча, оглядывая шумное застолье, за которым в основном обсуждали его скромную персону, пересыпая разговор пожеланиями удачи, счастья и легкого новоселья. Мужики, женщины и девушки - каждый хотел потолковать с ним одним. За всеобщим гомоном и суматохой, Кай толком не разглядел, как Маруська - мама голштавр, начала показывать дочкам недвухсмысленные знаки. - Пан Кай… хотите моего молочка? - буквально через мгновение после этого, коснулась его плеча девушка слева, оказавшаяся Любонькой. Раскрасневшаяся голшатавра постоянно отводила взгляд, смущаясь от чужого внимания, но все равно настырно двигала к парню большой кувшин. - Попробуйте… оно очень вкусное… Ведь когда я себя доила… то думала о вас, п-пан К-к-кай! - И м-мое тоже п-п-попробуйте! - налетела с другой стороны Славонька, прижавшись к плечу парня своей мягкой грудью. - В-вот оно, пан… пейте, пока не остыло… Но Кай проигнорировал эти поползновения. С выдержкой, достойной святого мужа, он потянулся за мутной бутылью с самогоном и, откупорив ее, щедру плесканул в свой стакан, после чего столь же щедро из него и отхлебнул, заставив коварную жидкость провалиться вниз живота. - Ух, всего два дня у нас, а пьет не хуже других, - восхищенно протянул кузнец Святогор. - Талек-то, Франтишек наш, месяц учился, пока с пива на самогон не перешел! При звуках имени чародея, Маруська слегка нахмурилась и негромко сказала Каю: - Ты с ним не дружи, мой хороший… он тебя научит плохому... Хватит нам и Водички. Сбоку согласно закивал рогатые головушки дочек. - Очень п-п-пплохому, - смущенно пролепетала Любонька, теребя подол платья. - Чему? - спросил заинтересованный Кай, которому уже слегка похорошело. Под одобрительными взглядами местных, он принялся наполнять вторую кружку. - Обидные вещи говорить, - тихо прошептала Славонька уже без запинки, но ее голос слегка дрогнул, будто воспоминания об “обидных вещах” пробирали ее до слез. - Дурные вещи… - Давайте не будем о чародее, - вмешалась голштавра мама, ласково глядя на Кая. - Он все равно только работает, да изредка с Водичкой пьянствует, затворник… Мне кажется, в глубине души он очень несчастен... Лучше расскажи нам, малыш, что ты любишь, что тебе нравится в девушках, как жил раньше… Почуяв подвох, юноша зацепился за третью часть вопроса. Он заглотил кусок мяса, и запил его жгучей жидкостью. Самогон будто размыл невидимую плотину, и тут Кая понесло. Он говорил и говорил - о поместье отца, о столице, зубчатых стенах и высоких башнях замков, о славных героях и рыцарях, которых ему удавалось увидеть воочию. Гомон стих, гости слушали его самым внимательным образом, временами ахая и охая от изумления, и все подливая и подливая самогона, чокаясь огромными кружками. Временами в разговор влезал здорово поддатый Водичка, и весело вставлял комментарии из своего богатого жизненного опыта. Олежек стучал кулаком по столу, восхищенно повторяя лишь одну фразу: “Да быть того не может, зятек! Вот чудеса-то!”, староста Войтех хитро щурил глаза и в основном отмалчивался. Разгоряченный Кай сам не замечал, как голштавры жмутся к нему все теснее и теснее, а в их глазах сияет искренний восторг. - Ну… значит это… ик… воздал я, значица, руки к… ик… потолку и как призову анхела! А она это, значит… ик… красиваяяя! Вот как сестра Маруськи… ток грудь чуток меньше... что значит нет сестры?! А рядом кто сидит?! Уф... В горле пересохло, парень схватил первый попавшийся сосуд, удивляясь, что он больно тяжел для кружки, и принялся жадно пить. И не понял парень, что пьет прямо из кувшина не самогон, а молочко голшатаврино. Что Маруська уже радостно потирает ручки, задорно подмигивая старшей доченьке, что и принесла кувшин, словно говоря: “Дерзай доча! Дерзай, милая, и без паренька не возвращайся! Он уже почти твой!” А Кай все пил нежный и теплый напиток, от чего в голове и на душе становилось легко, будто легендарную “Живую воду” из старых сказок хлебал, а не голштаврово молоко. Наконец, когда напиток закончился, парень отложил в сторону кувшин, пошатнувшись прямо на лавке, недоуменно хлопая глазами. Именно тогда он вдруг понял, что он сильно пьян и более того, заврался настолько, что начал ангелов всусе не то, что поминать, а уже и призывать. Слава Богине, хоть Водичка не слышал… или просто делал вид, что не слышал. Впрочем, самого главного - того что он дворянин, Кай все же не упоминал, ограничившись своими выдуманными геройствами… - Мне что-то, ик.. жарко… проветриться надо… - юноша поднялся и спотыкаясь о табуреты, медленно побрел в сторону выхода, не заметив, как вслед ему встала Славонька под одобрительную улыбку собственной маменьки и напутственное проглаживание сестры.

***

      Выскользнув из наполненного веселыми и захмелевшими людьми холла, Кай, покачиваясь, присел на широкую деревянную ступень. Он приложился лбом к деревянной опоре, приходя в себя после моря новых впечатлений. Столько народу, что были искренне рады его видеть... по простому, без задних мыслей - все это было слишком много для парня, привыкшего скрывать свои мысли. Да еще и каждый мужик считал своим долгом опрокинуть с "новеньким" стаканчик доброго самогона, а то и не один. А если же Кай отказывался, то все воспринимали это как личное оскорбление, начинали бить себя в грудь в потешно раздувать ноздри, не забывая шевелить усами. Чего-чего, а почти все местные жители сильного пола обладали весьма густыми усами и не менее густыми бородами, чего в столице было и днем с огнем не сыскать. "Ох... как же хорошо на улице..." - расслаблено подумал Кай, позволяя мыслям медленно и лениво ползти в затуманенной хмелем голове. - "Свежо и прохладно..." Полностью отдавшись приятным ощущениям, молодой послушник прикрыл глаза, погружаясь в слабую полудрему. Он не среагировал на скрип дверей и тихий, осторожный цокот копыт за спиной. И только когда рядом с ним кто-то сел, прижавшись с другого бока разгоряченным мягким телом, парень сумел открыть глаза. - Кто? - немного невпопад пробормотал Кай, поворачивая голову в сторону того, кто побеспокоил его столь... странным образом. - Славонька? Это ты?! И правда, расплывчатое изображение сфокусировалось. Рядом с ним, робко пряча глаза, сидела молодая голшатавра, утопив его руку промеж своих мягких огромных грудей. - Я, пан Кай... - тихо ответила девушка, все-таки найдя в себе храбрость посмотреть в лицо парня. - Вы вышли и я забеспокоилась, как бы вам худо не стало. Вы ведь того, городской... слабенький... - Я не слабенький! - недовольно воскликнул юный Мортелл, невольно качнувшись вперед и вырывая руку. - Не слабенький! Просто разморило... вот! И ты это... не ешь мою душу. Я... ик... не дамся! Не дамся я! Меня.. ик... Пресветлая защитит! Вот! - Вы не слабенький... просто непривычный, - послушно согласилась девушка, но руку не отпустила. Голштавра вела себя намного увереннее. Видимо, разговор наедине и полумраке был для нее в разы приятнее и легче, нежели при свете яркого солнышка или людей. - И маменька уже говорила - мы не едим души. Только травку и овощи... мясо и то, очень редко. Пане, разве можно скушать то, что невидимо и потрогать нельзя? - Ик... - задумчиво ответил на это Кай, ни на шутку задумавшись о данном противоречии. - Ну... дым тоже неосязаем и почти не видим! Но его можно.. ик... вздохнуть! Всосать...ик... испить! - Мы так не можем, - голшатавра прижалась еще теснее. - Ведь человек умрет, если не будет души. А это очень грустно... Пан Кай, мы не хотим, чтобы любимый человек умирал. Мы просто хотим, чтобы ему было хорошо с нами. Очень... очень хорошо. Как маме с папой по ночам... Скажите, пан Кай... а вам сейчас... хорошо? - тихо спросила Славонька. Такой неожиданный вопрос застал парня врасплох. Не будь он пьян, он бы просто высвободился из нежных объятий монстродевы и сказал бы что-нибудь про загубленную душу. Или процитировал что-нибудь из Святого писания. Но сейчас... ему хотелось быть честным. Честным с самим собой и этими людьми, что на проверку оказали во сто крат лучше всех тех, с кем он до этого был знаком. - Мне... тепло, - наконец, выдавил он осипшим голосом, отворачиваясь, чтобы не выдавать собственного смущения. - И мягко... А еще голову немного кружит. Зачем ты так делаешь? Я... ик... не понимаю... зачем ты... ик... прижалась ко мне?! - Чтобы вам было приятно, - удивленно хлопая ресницами, ответила девушка, словно доносила прописную истину, после чего потерлась грудью о плечо парня. - Вам нравится? - Д-да... - сглотнув, и покосившись на упругие дыньки, ответил парень. Ощущения и вправду были приятными, теплыми и какими-то... домашними. Они ненадолго замолчали. Кай пытался разобраться, грешит ли он в данный момент, или нет, а мамоно словно набиралась смелости. Славонька заговорила первой. - Кай... а еще у меня сисечки очень... зудят, - тихо призналась голштавра. - Меня надо подоить. Вы же пили мое молочко? Оно вам понравилось? - Оно очень вкусное... - проговорил юноша, перед глазами которого пронесся процесс доения в таких подробностях, что вогнал его в краску. - Обычно я сама себя дою, - доверчиво сообщила Славонька. - Но чтобы молочко стало еще вкуснее, надо чтобы мои груди мял... мужчина. Сильный и красивый... как вы, пан Кай. Помогите мне... - смущенно попросила девушка. - Подоите меня, пожалуйста. - Но... как же... ик! - прошептал парень, ощущая тепло ниже пояса. - Нельзя.. ик... я же послушник Пресветлой! Дворянин.. ик… Это простым людям можно, а мне нельзя. - А мы никому не скажем... - еще сильнее прижалась к нему коровка, начав активнее тереться мягкой грудью. - Пан Кай... там все так зудит! Так горит… Ах! Очень-очень горит. Вы же поможете бедной девушке с ее недугом? - Но я же... ик... не умею... - почти отчаянно сказал Мортелл, для которого запреты церкви стали уже не столь запретными и критичными. Ведь ночью Пресветлая, наверное, спит на Небесах, а значит не увидит маленького грешка своего верного слуги. - Я покажу, пане... - ответила Славонька, после чего, взяв правую руку Кая, положила его ладонь на свою грудь, а сама подалась вперед, заставляя пальцы сжаться. - Ох... да-а... вот так, милый! Не жалейте меня… Сильнее! Мните ее... сильнее, пожалуйста! Ааах... Кай знал, что должен был с криком оттолкнуть от себя девушку. После чего встать и уйти, одновременно молясь Пресветлой о спасении души... но, в этот момент все его внимание поглотила она - мягкая и упругая грудь с набухшим сосочком, который так приятно касался кожи... Ему хотелось мять, мять эту податливую горячую плоть. Мять, словно горячий кусочек воска, словно глину или пластилин. Мять без остановок и сожалений, слушая эти сладкие полустоны, ставшие для парня в этот момент приятнее и звонче пения птиц. Девушка часто задышала, и по ладони стекли первые теплые капли. Поддавшись на его невольные ласки, платье голштавры потихоньку намокло, что делало происходящее еще более пикантным и чарующим. - Ох… спасибо, пан Кай… Только вот платье испачкается, маменька сердится будет... - словно сквозь пелену донесся до него нежный девичий голосок. - Дайте я платьице полностью сниму, и так молочко сладкое потечет! Вы выпьете его - вам намного лучше станет! - Но как же... ик... - вздохнул послушник. - Ни стакана, ни кувшина же нету... из чего же мне пить?! - А вы сразу так пейте, пан Кай! - тут же ответила девушка, доверчиво заглядывая ему в глаза. - Не стесняйтесь… Как ребеночек к груди прильните и сосите! Так оно совсем вкусным будет. Сосите и руками мните, чтобы еще сильнее молочко шло. Будьте моим ребеночком... - Да... ик... - согласился с ней парень. - Давай попробуем. Славонька поднялась, встала напротив и начала медленно стягивать платье через голову. Обнажились округлые бедра и женственный животик. В лунном свете кожа мамоно казалась снежно-белой, а шерстка на ногах и в паху - такой бархатной и нежной, что ее отчаянно хотелось погладить. И не только... От такого зрелища у Кая захватило дух. Между ног вдруг стало горячо и тесно; штаны поднялись предательским колом. Казалось бы, вот оно - измена вере и Богине, ересь и продажа собственной души коварному монстру… но Пресветлая там, на небесах, а голштавра Славонька здесь, готова подарить рай на земле прямо сейчас, а не когда-то потом… И гром сверху не гремит, поражая недостойных, а значит, может так и надо? Вера юноши, опьяненного ночью, прекрасным женским телом и крепким самогоном не прошла бы испытания, что послала Богиня, если бы не вмешательство ее земного представителя - пана Водички. Дверь за спиной Кая открылась в мощном порыве. Наружу выпал священник, весело крича в проем, очевидно, заканчивая фразу: - … у тебя порося, пятачок не отрос, чтобы Богуслава насиловать. Зато на холодец или похлебку - хорошо пойдет. Иди сюда, моя свинка... будем суп варить! Внутри оглушительно и дружно залились хохотом. Водичка воскликнул: - Срань Пресветлой… Не верите, что ли? Ангелами клянусь, так и сказал! Под Сваженкой это было... А, ну как хотите! - он широко махнул рукой и слепо двинулся вперед, не увидев со света послушника и монстродевы. Результат был довольно предсказуем. Слегка заторможенный от выпитого, Кай не успел и глазом моргнуть, как запнувшийся Водичка толкнул его прямо на девушку, что застенчиво снимала платье при свете огромной луны. Все трое охнули. Священник от удивления, Кай от боли, а Славонька от смущения и неожиданности, ибо парень повалил ее на землю, уткнувшись головой в грудь, как в мягкую подушку. Пока послушник неловко барахтался на девушке, Богуслав успел все хорошенько разглядеть и даже прийти к кое-каким выводам. - Эй, Кай, да ты никак детей завести вздумал? - хмуро, но без особой злости, спросил священник с толикой ехидства в голосе. - Эх, молодежь, молодежь! Молодо-зелено… Да что ты делаешь, что делаешь?! Как мнешь-то ее неловко, словно подушку какую! Первый раз у тебя, что ли? Может тебе советом помочь? Так, слушай. Сперва штаны сними, детей в штанах делать неудобно. Это я по своему опыту знаю, ха-ха-ха! От такого поворота Славонька ойкнула, закрыла глаза ладошками и попыталась натянуть платье обратно. Кай смутился, насупился и, собрав себя в руки, таки встал с голшатавры, слегка качаясь на ровном месте. - Ик… ничего не было! - выдал он, избегая смотреть Богуславу в глаза. - Не было ничего! - Само собой, - отозвался Водичка, ехидно усмехаясь. - Штаны-то снимать надобно! Ты мне напомни, чтобы я тебе потом рассказал, от чего дети на свет народятся, и как сей процесс Богиней устроен... А ты, Славька, кыш отсюда. Ишь чего удумала - помощника меня лишить на старости лет. Ай-ай-ай! - он укоризненно покачал пальцем. - А ведь я тебя на проповеди пускаю, негодницу, как человека Божьего. Слово Верховной тебе читаю, а ты... Несчастная девушка все же натянула платье и неловко встала на копытца, пристыженно опустив головку. Даже в темноте было видно, как ярко горят ее щеки. - Стыдно, Славька, стыдно! - громко сказал Богуслав. - Очень стыдно! При этих словах девушка всхлипнула, шмыгнула носом и со слезами на глазах побежала за забор, по пути что-то громко уронив. Кай едва справился с порывом ринуться за ней, но все же остался на месте, нерешительно переступая с ноги на ногу. - Вроде и монстр, а все равно жаль, - негромко сказал Водичка и взял Кая за плечо. - Идем, пан-развратник. Мужики тебя спросить хотели, как у вас в столицах это делается, да видно, ты и сам не знаешь. - Знаю я все… - смущенно ответил парень, поведя плечом. - Просто молока попить хотел… а тары не было, вот и… - Монах не кот: молока с груди не пьет, - отрезал Богуслав. - Пьет монашек самогон - вот такой у нас закон. А вообще, пане, ты смотри… сначало у нее молочко из груди сосешь, а потом, и сам не заметишь, как оседлает и твое… молочко высосет. Верховная такого не простит. Мы ее слуги, как-никак. С нас спрос особый. Если не монстры, так Богиня уж точно осерчает, душеньку проклянет и на перерождение не пустит. Будешь век-вечный по земле бродить, словно Черный Десятник! Водичка сказал это столь зловещим тоном, что Каю вдруг показалась, как тьма вдруг жадно шевельнулась, внимая ужасным словам. - Кто это? - хрипло спросил юноша, в голове которого гудело от выпитого, и непроизвольно огляделся. - Не слышал о таком? И чему вас в этих столицах учат… Водичка усмехнулся в седые усы, и начал свой рассказ: - Это очень старая история. Двести лет назад в одном форте, под Жижново, служил один десятник. И оставалось ему служить три дня и три ночи. Очень десятник любил девку Олесю из соседнего с фортом хутора. Должны они были пожениться. А в части служил еще один сотник. Гад редкий. Он тоже на Олесю глаз положил. И как-то ночью, когда десятник уснул, сотник подкрался к нему с мечом и голову отрубил. Послали десятника в гробу с пришитой головой домой. Написали, мол, погиб ваш сынок за Богиню — с дерева упал на меч. Прошло два года. Отплакала Олеся все слёзы и за воина-душегуба замуж собралась. В общем, собрались свадьбу играть. Собрались все: и староста пришел, и начальник форта, и дружки. Тут стук в дверь. Входит какой-то мужик в капюшоне и блюдо с крышкой несёт. Поставил на стол перед молодыми. Те крышку открыли и видят — это десятникова голова отрубленная. - “Ты кто?!” - крикнул сотник незнакомцу. А голова ему: - “Я - Чёрный Десятник, Пресветлую держать за ногу…” Тут свечи все погасли, а когда их снова зажгли, то в доме все мертвые лежат. И с тех пор Чёрный Десятник ходит по свету, ищет новую невесту, и нет его чёрной душе покоя. - А монстры-то тут причем? - спросил разом протрезвевший Кай. - Да, девка та - Олеся, у голшатавр дояркой была, - охотно пояснил Водичка. - Вот такая вот история, послушничек. Пойдем ко всем, ждут нас...

***

- Ахх... нет... умоляю... хватит! - в перерывах между стонами и ахами, молил абсолютно голый мужчина свою "истязательницу", что прижав того к ложу из шкур, с довольным рыком насаживалась на его достоинство, уже полностью покрытое любовными соками. - Не... могу... не могу больше... конча-а-ать!!! С последним полувскриком-полувсхлипом человек забился, словно в припадке, его глаза закатились, а рот растянулся в не то в улыбке, не то полном наслаждения оскале. После этого мужчина затих, снова потеряв сознание от почти непрекращающегося секса со своей могучей партнёршей, что была больше его раза, эдак, в два. - Ох, опять отлючился, маленький мой... - раздосадованно пророкотала великанша, после чего нежно и властно поцеловала любовника в губы, распластавшись у него на груди своим огромным женским достоинством. - Но ничего, я тебя как следует натренирую! Будешь неделями напролет меня радовать, малыш! - Если хочешь, могу немного в этом тебе помочь, Матрона! - прошелестел чарующий женский голос из темноты, куда не доставал свет факелов. - Станет знатным жеребцом, и скакать будет неделями без передышек, хи-хи-хи! - Ты ещё здесь? - немного недовольно буркнула зеленокожая огра, садясь на своем ложе рядом с мирно спящим мужчиной. - Мне твои подачки не нужны. И я не люблю, когда мои вещи несут на себе следы других мамоно! От этого я становлюсь особенно свирепой! И чего это ты в моей добыче копаешься?! - Ох, не будь букой! - хихикнула неизвестная из темноты, после чего там хитро блеснули два оранжевых глаза, что светились мистическим светом. - Все равно они принадлежат не твоей игрушке, а кое-кому другому... и этот кое-кто мне очень интересен! Такой запах... так и хочется надеть его нижнее белье на голову и дышать ароматом сладкой духовной энергии! - Если это все, что тебе нужно, забирай эти шмотки и проваливай, - Матрона незлобно кинула ей вещи. - Надоела тут везде сновать со своей сестрой. - Ку-хи-хи, а ты мне немного помоги, и я более не буду тебя раздражать! - немного хрипло рассмеялась девушка из темноты грудным голосом. - Были ли у твоего милого суженого какие письма с собой, или свитки? И что вообще забыл маленький, но очень важный фанатик крылатой курицы в этой глуши? - Ммм, мне это не интересно! - проворчала монстродева, посмотрев на бесчувственного мужчину взглядом, полной нечеловеческой похоти вперемешку с нечеловеческой же любовью. Очень пугающим взглядом... - Но вон там валяется его одежда... остатки одежды. Если гоблины не растащили ещё... Бумажки, свитки... кому нужны эти непонятные вещи с закорючками, если можно просто поймать человечка и сделать его своим?! - Да-да, а от чтения ещё голова болит и зрение портится! - с сарказмом вздохнула монстрица, изящно и грациозно скользнув в нужную сторону, словно огромная тень. - Сила есть, ума не надо... - Да, хорошие слова! - подхватила Матрона. - Все таки иногда и от тебя можно услышать что-нибудь верное, чешуйчатая прохиндейка. Но девушка ей ничего не ответила. Вместо этого она, пошебуршав в куче порванных тряпок, когда-то являющимися одеждой, извлекла на свет немного потрёпанный, но ещё достаточно целый свиток. Развернув его, монстродева тут же погрузилась в чтение. Смысл написанного ее интересовал мало, зато взгляд сразу зацепился за упоминание "Академии героев" и фамилию Мортелл... Очень известную семью, из которой выходил не один могучий герой. Уж что-что, но родословные всех мало-мальских известных семей мать постаралась вбить в голову своей немного ветренной дочурки. Правда, тогда она больше мечтала о своем личном дворце, красавце-герое и власти, но сейчас... эти знания оказалась как нельзя к месту, заставив девушку радостно не то хихикать, не то шипеть в предвкушении. - Эй, Матрона, а не одолжишь ли ты мне свою банду? - сверкнув глазами, томно прошептала монстродева, и словно повинуясь ее настроению, темнота вокруг шевельнулась, став пугающе неоднородной. - У меня для них, хи-хи-хи, есть одна интересная игра! Договорив, девушка задумчиво покосилась на едва закрытую старую клетку, стоящую в отдалении от входа, и, словно ей в голову пришла ещё одна изощрённая идея, хищно усмехнулась, демонстрируя идеально-острые белоснежные зубки.