История одного священника

      Солнце величественно и неторопливо, словно Зипангийская принцесса, выплывало из-за гор, озаряя лес своими тёплыми лучами. Наступило утро. Внизу же, среди лесов, маленьким пятном раскинулись Малые шишки… что с гордостью, но не без потерь пережили ночное нападение шаловливых монстриц. Изгороди были поломаны, мутные окна побиты, церковь… подпалена самым кощунственным из образов — магией ехидного чародея. Но досталось и местным жителям. Побитые, они устало хвастались друг перед другом многочисленными шишками и синяками, рассказывая, сколько монстродев победили лично они в этом нелёгком противостоянии. И чем больше они говорили, тем крупнее становилась налетевшая на них орда, в которую входили уже не только озорные рогатые малышки, но и наглые в своей дикости орки и даже могучие огры! Церковь, так вообще, по последним слухам, подожгла самая настоящая драконица, позарившаяся на священный, вылитый в самой Лескатии колокол. Но были и те, кого гоблинский «рок» обошел стороной. Так, например, дом старосты — самый большой на селе, ни капельки не пострадал. Словно шаловливые монстрицы специально стороной обходили его двор, дабы не беспокоить жильцов. И на самом Олежке, сыне Войтеха, не было ни единой шишки или синяка, хотя он честно сражался в первых рядах, на самом острие атаки визжащей орды. Впрочем, мужики и так знали, или, по крайней мере, догадывались, что всё дело в Маруське — его жене голшатавре. Ибо, как гласили многочисленные слухи, мамоно своих не трогали… Но воистину великую славу и почет у местных жителей после бурной ночки заслужили отчаянные защитники церквушки, коим втроем пришлось сдерживать натиск главаря монстродевок и ее самых сильных и умелых подручных! А многочисленные ушибы и шишки Богуслава, опухшее лицо Талека и полностью непрезентабельный вид молодого Мортелла лишь подтверждали их поспешные выводы. Кай, так вообще, по слухам, один на один схлестнулся в великой битве с огромным огром Наной и обратил ту в бегство неимоверно жутким образом! Настолько жутким, что сам пал жертвой собственной силы, и теперь преспокойненько отсыпался на мягком сене близ домов… А, нет, пока все дружно гасили вспыхнувшую церквушку, хитрый староста, пряча кривую ухмылку, утащил парня к себе в дом, тихо бормоча что-то скорую свадьбу, и что молодого героя надобно лечить теплом женского тела и парным молочком…

***

— Какой же он красивый… — нависнув над мерно дышащим Каем, тихо сказала Славонька, любуясь его лицом и беспомощностью. Последнее особенно сильно будоражило молоденькую голшатавру, поднимая из глубин разума древние инстинкты, доставшиеся ей от своих, более диких и воинственных сестер — минотавров. — И милый… Особенно когда спит. Такой слабый и беззащитный. Как же хорошо, что наглые гоблины не утащили тебя в свои грязные и сырые лачуги, чтобы там надругаться… ох… Представив это картину своими глазами девушка смутилась. Нежно заалели ее щечки, а она сама сдвинула ножки, невольно коснувшись рукой своего самого сокровенного места, что теперь возбужденно покалывало. Славоньке страшно хотелось забраться на кровать, придавив молодого человека своим телом к мягкой перине и… просто вдыхать его нежный запах. Чтобы потом, быть может… Представив то самое «потом», коровка покраснела еще сильнее, став по цвету лица напоминать спелую помидорку. Мысли понеслись вскачь, путаясь и переплетаясь, словно клубок змей, подсказывая… самое желанное решение. — Я должна его защитить! — решилась монстродева, сжав кулачки. — Кай слабенький! В следующий раз гоблины его точно утащат! Я… я должна его защитить! От сказанного, на душе девушки стало спокойно. Ведь она всё делала правильно, не ради себя, а ради защиты Кая — бедного мальчика, которого выгнали из родного дома в эти дикие земли, где за ним, непременно, будет охотится каждая уважающая себя монстрица. И защитить его голшатавра могла только один доступным для себя способом… Сделать своим. Показать другим монстродевам, что Кай уже занят, и его нельзя трогать и воровать! Сделать то, что когда-то давно ее мама сделала с папой, заманив того на сеновал, предварительно попросив надеть красную рубаху… Славонька тяжело сглотнула. Пусть вблизи и не было ничего такого возбуждающего цвета, одна мысль об этом заставляла ноги предвкушающе подрагивать, а «холмик удовольствия» призывно пульсировать, пачкая любовными соками ее платье. Остатки сомнений, если таковые и оставались в ее рогатой головке, тут же улетучились, словно их никогда и не было. Оставалось только подготовиться! А именно: очистить милого Кая от грязи и сажи, снять с него закопченные, дурно пахнущие одежды, от которых так и несло мелкими пакостницами. Нет, сами по себе шаловливые гоблинки Славоньку не злили и не раздражали. Она даже иногда играла с ними у леса, когда дел по дому было мало, а украдкой подглядывать за мальчиками не хотелось. Но то, что они подобным образом «осквернили» молодого послушника в столь важный для голшатавры час, ее страшно раздражало. Убедившись, что парень крепко спит, Славновка начала осторожно стягивать с него грязную одежду, складывая ту кулем в дальнем углу комнаты. Как с этим было покончено, на Кае осталось только нижнее бельё — невиданная для сельской жительницы из медвежьего угла вещь. Невиданная, но крайне интригующая и волнительная… Еле подавив в себе желание стянуть с парня и его, девушка быстро вышла из комнаты, буквально столкнувшись с собственной матерью в дверях. — Маменька… — виновато пискнула Славонька, стыдливо краснея и опустив глаза. Ее руки вцепились в собственный подол. — Я… — Молодец! — лишь улыбнулась на это голшатавра, посмотрев на лежащего на кровати Кая довольным взглядом. — Действуй смелее, пока он не очнулся или не пришел пан Богуслав. И самое главное, когда начнешь, не останавливайся! По началу они все сопротивляются, но потом… хи-хи-хи! Вперед, девочка моя! Ты сама поймешь, что надо делать! — погладив дочурку по голове, Маруська взглядом указала на стоящее рядом с дверью ведро, полное воды. — Водичка теплая. А теперь иди и сделай мне побольше маленьких внучек! Договорив, женщина развернула тихо ойкнувшую дочку спиной к себе и шлепнув ту по попке, загнала обратно в комнату, предварительно ногой пропихнув туда и ведро. — А теперь надо убедиться, что доченьке никто не помешает… — задумчиво сказала Маруська, тихо закрыв дверь. — Особенно Богуслав. Нечего ему парню жизнь портить, как ему ее испортили глупые Орденские служаки! Договорив, голшатавра ушла. Ушла грудью встать на защиту семейного счастья своей старшей дочки от посягательств злого от перепоя, недосыпа и гоблинского поступка священника.

***

      Каю… Каю снилась битва. Воздух, полной гари и пепла, темные небеса и кроваво-красная луна, что смотрела на землю подобно огромному звериному оку. Напротив молодого послушника, спиной к горящей церкви, замер гигантский рогатый монстр. Безобразный, с огромными кривыми рогами, сплюснутым носом и маленькими глазками, он ворочал своей огромной дубиной размером со взрослого человека, словно прутиком, обрушивая на парня град могучих ударов, от которых, казалось, вздрагивала сама земля. — Постукаю! — ревело чудовище крайне писклявым для своего телосложения женским голоском, от чего становилось еще страшнее. — Залутаю твою душонку, а тело сожру! Диета все равно кончилась! Но столь жуткие откровения не поколебали решимости юного героя! Ведь Богиня смотрела за ним с небес. И поэтому он обязан был победить… стать ее карающим мечом! - Человечинка, как и мучное, вредно для фигуры! — крикнул Кай страшные слова, от чего монстр взвыл от ужаса. Но было уже слишком поздно. Прыгнув вперед, он пронзил тварь своим сияющим мечом, чтобы в следующий момент вместе с ней рухнуть в огромный обрыв, прямо на острые ками. Но подобный славный конец — всего-лишь начало для того, кто верно служил Пресветлой при жизни, ибо после смерти его ждет поистине райская жизнь в ее Небесных чертогах, среди великих героев и почтенных святых, прекрасных ангелов и могучих белокурых валькирий. И вот, как говорили писания, почти бесконечный черный коридор, в конце которого сияет белоснежный свет! Тот, кто сердцем был Богине верен, пройдет его за несколько шагов, другим же и во век путь этот не осилить. И вот врата, что кажется, из света состоят. И стража рядом с ними, валькирий почетный караул из дев прекрасных, средь дочерей земных которым равных нет. Их лик чудесен, кожа словно белый шелк, глаза сияют, что драгоценность в короне короля. Но в блеске этом нет презрительного хлада. Любовью и теплом горят их взоры, улыбки же сих томных губ несут лишь облегченье. — О герой, путь твой был долог! — пропела одна из дев, шагнув навстречу павшему в сражении воину. — Дела благочестивые! А подвиги греметь будут в веках! Иди же с нами, храбрый муж! Впереди тебя ждет лишь нега рая, божественный покой в Ее садах! И в тот же миг, прелестным хороводом, кружатся ангелы кругом. В устах улыбки, добрый смех. Но нотки в нем теперь иные. Прикосновения рождают сладкую истому, срывают валькирии с героя пропахшие кровью и костром одежды. — Отринь же все земное! — о сладкий хор, кружится голова. — Отныне ты нам друг сердечный, ценнейшая душа! Отдайся нам, чтобы познать блаженство неземное! Прими объятия небесных дев! И в сердце трепет, чувств и желаний дивный хоровод средь этих манящих черт, божественных изгибов. И лишь губы тихо шепчут: — Да… я навеки ваш! И снова звонкий смех кругом, что колокольчиков веселый перезвон. Но дольше чем он тут звучит, тем глубже он. Желанней. Тяжелее. И вот уж девы страстно обнимают, вздыхают томно и призывно. Чаруют сладким запахом своих прекрасных тел. — Хоть помыслы чисты, но сам еще ты грязен! — в душе уже пожар, и сердце тает. — Но мы тебя отмоем! Просто стой, и будет все, как смел ты лишь мечтать! В руках их благовонье, повсюду масло. Уж узок совсем круг. Теперь уж не тепло в их взоре — пламя. Так странно, но желанно… и нет уж сил противится их ласкам, да и желания нет. И льнут они, что дикий виноград к опоре. Извиваются, смеются, нежно втирая священные масла своими же телами… Так грязно… но так чисто. — Ну, а теперь… — и вот, лицо к лицу, объятие нежные, по телу жар. Улыбка хищная, в глазах уже нет жара, одна лишь бездна, шею же щекочет раздвоенный язык. — Ты наш! И будешь наш вовек! Раб страсти, заложник наслаждений! И лик теперь по демонически прекрасен, язык уже у губ, чтоб подарить не страстный, ядовитый поцелуй. И сил уж нет сопротивляться… И желаний нет. И шёпот лишь во тьме: — Ты мой!

***

— А-а-а!!! — с тихим вскриком проснулся Кай, ибо слишком уж неправильным выходил тот сон. Слишком явными были все эти ощущения, слишком страшен конец, когда небесные воительницы, на самом деле, оказались чем-то… совсем иным. И что самое страшное, ощущения нежных, но жарких прикосновений не покинули его и после пробуждения. Мало того, они стали в разы реальней! Словно прекрасный в своем обличии монстр до сих пор сжимал свои хищные объятия вокруг его души и тела. И словно в подтверждение этому, нечто теплое и мягкое коснулось его губ, прерывая короткий вскрик. В рот тут же проникло нечто весьма гибкое и настойчивое, начав нагло переплетаться с языком парня в странном, грязном, но весьма приятном, возбуждающем танце. Кай растерялся. Судорожно дыша, он открыл сонные, слипающиеся после сна глаза, пытаясь как можно скорее понять, что вообще происходит. Но единственное, что парень осознавал в тот самый момент, так это крайнюю неправильность происходящего… и это это ему начинает нравиться! Ощущения от прикосновений, поцелуй, полный нежной страсти, вкус слюны, от которого внутри все начинало сладко трепетать, тяжесть женского тела, что жарко прильнув, буквально вжимала молодого послушника в на удивление мягкое ложе. «Кто? Почему?! Зачем?!» — тысячи вопросов, словно мошкара, крутились в его голове, пока незнакомка, тихо урча от удовольствия, орудовала своим язычком. Казалось бы, он должен был ее оттолкнуть и потребовать объяснений, но что-то ему мешало. И это что-то — сладкое оцепенение от первого в его жизни поцелуя, первых, немного неуклюжих, но нежных и настойчивых девичьих ласк, от мягкой тяжести упругой женской груди, что своими разбухшими сосочками приятно ласкала его бледную кожу. — «Но как хорошо… Я и не думал, что целоваться — это так приятно! Хочу… хочу ещё! О Богиня, прости своего грешного слугу, но этот плод слишком сладок!» Конечно, Кай прекрасно знал, откуда берутся дети и чем занимаются возлюбленные вдали от чужих глаз, наедине. Но одно дело знать и догадываться, и совсем другое — испытать подобное на собственном опыте, особенно молодому парню, который почти всю свою сознательную жизнь провел в учебе, тренировках или молитвах. Особенно когда поцелуи ему дарила только собственная мать… в лоб… лет до девяти, да подруга детства пару раз чмокала в щёчку. Но тогда все это было ненужным и, даже, немного противным. Сейчас же, особенно после столь возбуждающего сна, хотелось с головой нырнуть в этот омут. Полностью отдаться сладострастию и, вопреки всему и вся, стать мужчиной! Воистину дьявольское искушение! Но как бы сладок ни был этот плод… — Кай! — разнёсся по дому хриплый крик Богуслава. — Кай, курва, Мортелл, отзовись! Срань Пресветлой, если сейчас же не выйдешь, я за себя не отвечаю! — Пан Богуслав, что вы делаете! — раздался в ответ полный возмущения и недовольства женский голос. — Не беспокойте МОЕГО ДОРОГОГО СЫНОЧКА! После ночных происшествий мальчику просто необходимо помилова… стойте! Стойте, кому говорю! — Отстань горемычная, я в печали! — тяжёлой поступью ответил ей священник. — Дура, зашибу! «Да он не на шутку злой…» — пронеслось у Кая в голове, ибо обычно таких слов старый капеллан себе не позволял. Особенно по отношению к своим хорошим знакомым… можно сказать, почти друзьям. Все возбуждение как рукой сняло, словно его и не было. «Волшебство» происходящего тоже магическим образом испарилось, что ощутила и сама девушка, обеспокоенно разорвав поцелуй и отстранившись, немного стыдливо опуская глаза. — Славонька… — только и пробормотал парень, пока полуголая голшатавра в белоснежной, но явно помятой ночнушке слезла с кровати со своим платьем в охапку, пристыжено при этом молча. — Где… почему я голый?! Что ты со мной сделала?! Но ответить она ничего не успел, ибо почти в тот же миг дверь резко открылась, глухо ударившись о стену, пропуская вперёд грязного, опухшего и явно побитого Богуслава, который сейчас больше походил на разбойника с большой дороги, нежели чем на священника. Следом за ним показалась и старшая голшатавра, явно возмущенная столь грубым поведением гостя. А заметив голого Кая и полуголую дочь, что были не в одной кровати, недовольно цыкнула сквозь зубы, зло покосившись на священника. Впрочем, Водичка этого просто не заметил. Вместо этого он разочарованно посмотрел на послушника, после чего, тяжело вздохнув, перевел тяжёлый взгляд на Славеньку, что стыдливо понурила голову, буквально вжимая в себя собственное платье. — Суккубе семя, — чуть ли не сплюнул Богуслав, но поскольку был в чужом доме, сдержался. — Тут дикие мамоно лютуют, а у вас все одно на уме! Брысь Славка! Брысь, а то за себя не ручаюсь! Так хворостиной по причинному месту отхожу, неделю сидеть не сможешь! Тихо пискнув, девушка, стуча копытцами, рванула прочь, чуть не растянувшись на полу у двери, наступив на край собственной одежды. Но мать ее вовремя подхватила и, успокаивающе поглаживая по голове, увела, одарив перед уходом священника недовольным, а юного Мортелла обеспокоенным, взглядами. Как только монстродевы удалились, Богуслав прикрыл дверь и ногой пододвинув к себе табурет, уселся на него, спиной эту самую дверку и подперев. — Кай, мальчик мой… — тихо процедил он, зачем-то рассматривая белоснежную простыню, на которой лежал послушник. — Так, крови нет, значит непоправимого не случилось… — Какого… непоправимого? — ошалело спросил парень, у которого от подобных страшных откровений спина покрылась холодным потом. — П-почему кровь? Они же людей н-не едят… — От другого кровь, балда! — недовольно повысил голос священник, после чего скривился, схватившись за поясницу. — Годков то сколько уже, подобных вещей чтобы не знать?! — Двадцать зим, — ответил Кай, которого тон Богуслава начинал потихоньку злить. — А такое ощущение, что всего пять, — продолжил Водичка. — Ладно, просвещу тебя, непутевого… Когда девка… эмм… как это по благородному то будет… во! Когда девка чиста и непорочна, то после брачной ночи из срамного места у нее кровь идёт. У мамоно также. Но если у людских женщин это через боль проходит, то у монстриц как у последней бл… гуляющей бабы в руках знатного тр… любовника. И хрен ты их в этот момент остановишь. Могут и трое суток с мужика не слезать, окаянные, — Богуслав снова тяжело вздохнул. — Ладно, погорячился я. И дураку понятно, что это всё Войтех с Маруськой под шумок устроили. Вот уж действительно… душа в душу живут, паразиты! Вчера то что произошло, помнишь? — Эм… мы перепили? — немного неуверенно спросил Кай. — Я после третьей партии в «Петуха» мало чего помню. — Ох… срань Пресветлой… — священник в сердцах приложил ладонь к своему лицу, устало прикрыв глаза. — Кай, мальчик мой, вчера ночью на нас вероломно напала орда гоблинов, которых вела хобгоблинша Нана. Печально известная в наших краях дебоширка, между прочим. — Богиня защити! — испуганно пробормотал парень, сотворив оберегающий от зла символ, начиная смутно припоминать нечто подобное. — Скольких… скольких они утащили? Сколько невинных душ осквернили? — Да нет, — краем губ улыбнулся священник. — Только окна немного побили, мужикам шишек да синяков понаставили, да яйца из одного курятника уволокли, — казалось, Водичка снова стал добродушен, но тут его лицо помрачнело. — Но из-за них Франта умудрился подпалить нашу церковь. И пока монстрицы убегали, сверкая пятками, одна из них додумалась… уволочь священный колокол! Пока мы тушили церковь, мерзавка украла наш колокол! — Это непростительно! — в свою очередь возмутился Кай, процитировав строфу из святого писания. — Колокол езм звонок в Царство мое… — И приду я лишь на его благословенный звон, дабы взирать на верных детей своих, — закончил за него Богуслав. — Стих двадцать пятый, строфа пятнадцатая. Ты знаешь, что это значит, юный Мортелл? — Ну… придется заказать новый колокол? — тихо вопросил послушник, буквально съежившись под тяжёлым взглядом старого капеллана.  — Да, хорошая идея! — нарочно жизнерадостным голосом ответил Водичка, который, казалось, вот-вот разразится страшной бранью. — Сейчас, только клич мужикам кину, эдак на полторы сотни серебра, ишака верного оседлаю и поскачу прямиком в Лескатию, понтифику нашему пред светлы очи, шоб ему век икалось, козлу старому… Охо-ох-ох, пан Кай, да пойми ты уже! Мы не в столицах главный храм, и даже не в городке уездном! Нам волкодлаки скорее займ дадут, чем попы городские! Им дешевле нас с тобой анафеме предать, как доверие высокое не оправдавших, а храм закрыть, нежели колокол новый, освященный, выдать… — Но, что делать-то тогда? — вцепившись в одеяло мертвой хваткой, спросил Кай, уже зная ответ, но все равно надеясь на нечто иное… например — чудо! Или что вредный маг выдаст им нужную сумму как единственным друзьям и собутыльниками просто так… за красивые глаза и во имя спасения своей грешной души. — Как что?! — воскликнул Богуслав, вскакивая с табурета. — Колокол надобно вернуть! И как можно скорее, пока они его не продали кому или, не дай Пресветлая, не изрисовали похабными картинками! В век же не отмоемся. Лучше сразу в миряне податься… вот Олеська то обрадуется… Ха… Ха-ха-ха… Вот только смех священника не был весёлым. Скорее наоборот… поминальным. Кай понимал его чувства. Понимал, но после изгнания из родного дома в позорную ссылку, после лишения дворянских привилегий и подобающего статуса, относился к таким вещам… более философски. Да и утро, встреченное женскими ласками, пусть и от богохульной монстродевы, ещё приятно жгло кожу. Грех, но такой сладкий… — Колокол надо вернуть! — наконец, подвёл итог своим измышлениям Богуслав. — Одевайся Кай, нас ждут великие дела. — Но… подобным же должны заниматься солдаты… и герои, — немного неуверенно сказал парень, вспоминая, как из-за небольшой стаи волкодлак близ родного города поднимали чуть ли не дюжину совсем не слабых воителей Пресветлой с большим отрядом гвардии в качестве прикрытия. — А не кучка крестьян, вооруженных косами и вилами с двумя мирными служителями Богини во главе. — А у нас есть выбор? — скептически хмыкнул Водичка, после чего немного потише добавил. — Да и мужики один суккуб не пойдут… — К-как не пойдут?! — охнул юный Мортелл, шокированный такими страшными откровениями. — Но как же тогда… Как?! Почему не пойдут?! — Вот сам посуди, — на пальцах начал объяснять Каю местные реалии Богуслав. — У нас тут из холостых только ты, я, Франта да дурачок Славик. У мужиков же женки, да детки малые. Кто ж их в поход то отпустит? Не дай Пресветлая мамоно утащат, так горе же в семье! А ежели потом ещё и воротится под ручку с монстрицей своей, чтобы семью воссоединить, так вообще пропадем вконец! А прогнать мужики не позволят, свояк же! Так тут для монстриц разгулье и наступит, мать их демоница… — Как вернутся? — не совсем понял парень. — Зачем? Монстрица же душу вытянет да сожрёт… — Да ну тебя, — раздражённо кинул Водичка. — Говорил же уже, не едят они людей! Не едят! И души тоже не едят! Портят они их. — Пока лично в этом не удостоверюсь, не поверю! — ответил послушник, все ещё цепляясь за сказанное в святых текстах, как за спасательный круг, что уберегает привычный ему мир от полного развала и краха. — Так… зачем они возвращаются? — Дак, ты ж не веришь старому капеллану, — хитро сощурился мужик. — У тебя усех уже скушали, пан. Никто никуда не воротиться. — Ну, а все же? — Чтобы семью… не разрушать, — словно давясь, ответил священник. — В этом вопросе суккубье семя очень щепетильны. Детишек чужих, как своих любят. Жинку же совратят в итоге, чтобы «Дорогая сестрица тоже почувствовала радость бытия монстром!» Последнюю фразу Водичка произнес писклявым тоном, словно кого-то старательно пародируя. Вышло на удивление мерзко… особенно с учётом того, что вышло хрипло, с насыщенным запахом перегара и от лица небрито-побитого, что больше подошло бы матерому разбойнику, нежели священнику. — Так что идете вдвоем, — подвёл итог Богусав. — В смысле, идите? — зацепился за несоответствие Кай. — А как же ты? И с кем это я иду? — Поверь, я бы с радостью тряхнул стариной, но… — попытавшись встать со своего места, священник неожиданно охнул, в очередной раз схватившись за поясницу. — Ночью мне довольно сильно… перепало. Срань Пресветлой… то есть Ее благословенная целительная сила тоже не особо помогает. Да и не лекарь я, а капеллан! Ууу, дьявол, Кай, помоги! Вот жеш… Тяжело закряхтев, Водичка с трудом, не без помощи подскочившего Кая, уселся обратно на табуретку, тяжело при этом дыша. — Ух… опять Олеську просить придется мне спину всякими мазями мазать… — процедил он, все ещё морщась от неприятных ощущений. — Но ты не волнуйся. Богуслава Водичку так просто не поймёшь, хе-хе-хе! Пойдешь вместе с Талеком. У Франты эти прохиндейки утащили его блокнот волшебный. Иначе он бы и носа из своей лачуги не высунул, пся крев! И не волнуйся, я дам тебе свою старую кирасу, боевое кадило, благовония кое-какие и тарч железный… если он, конечно, ещё не заржавел. Ну ничего, если что, отчистишь. — Но как же… — отступил назад послушник. — Я же не герой! Совсем не герой! И не воин я… Вон, даже Талек сказал, что бесполезнее священника ещё поискать. Боялся ли Кай? Конечно боялся. Все же его возвышенные мечты о славе и признании… умерли ещё в столице Лескатии, как только он покинул ее негостеприимные стены. Все остальное было всего лишь агонией, что закончилась словами волшебника. Кай больше не собирался обманывать ни себя, ни других. В этом просто не было смысла. Он смирился. Смирился с тем, что остаток жизни проведет среди крестьян и вековых деревьев, как самый обычный деревенский священник. Или же, отринув все духовное, как простой человек, забывший славу своих великих предков, обретя взамен покой и просто человеческое, семейное счастье посреди этих забытых Богиней мест. В конце концов… Славонька была очень красивой девушкой, хоть и монстром. Но у каждого свои недостатки, главное их просто принять… И словно приманенного этими крамольными мыслями, дверь со скрипом приоткрылась, упёршись на полпути в табурет, пропуская вперёд полного хитрости и тайных замыслов Войтеха. — Ух, дверку то не подпирай, Водичка, не подпирай! — весело погрозил он священнику пальцем, пока тот понемногу отодвигался, скорчив до ужаса кислую мину. — Вот ведь нелёгкая принесла… — на всю комнату, пробормотал Богуслав. — Староста, не мешай! Не до тебя сейчас. Важные вопросы решаем. — Как же, не до меня то? — чуть подслеповато сощурился старик, пропуская следом на удивление серьезную Маруську, что обожгла священника холодным взглядом. Кая же она удостоила по-матерински теплой улыбкой. — Важное дело, и без старосты! Смешно же, в самом деле. Тем более, у меня тоже дело есть. И поважнее всяких заплесневелых колокольчиков. — Войтех… — начал наливаться дурной кровью Водичка, но старик, словно не замечая этого, продолжил: — Не хорошо это, Богуславушка. Пошто доченьку мою обижаешь? В моем то доме. Гостя дорогого тревожишь почём зря. А ведь он мне почти как внук! Совсем немного, и родня. — Какая родня? — уловив в словах старосты нечто странное, подал голос Кай, чем привлек его добродушное внимание. Старик улыбнулся, хитро щуря свои на удивление ясные глаза, после чего громогласно гаркнул на весь свой дом: — Стервец! Песий потрох! — налет доброжелательности с Войтеха слетел, словно его и не было. Сейчас перед Каем стоял старый, расчётливый волк с ледяным взглядом, что увидел свою добычу. — Я принял тебя, как сына! Дал тебе крышу, еду и кров! А ты, мерзавец, покусился на самое дорогое! От подобных перемен в старосте ошалела даже голшатавра, чего уж говорить про хватающего ртом воздух Водичку и морально забившегося в угол послушника, у которого перед глазами стоял его отец… с тем же холодным взглядом. — Своими ручищами загребущими, губищами нахальными осквернил! — продолжал надрываться старик. — Славеньку, внученьку мою, изверг проклятущий, опозорил! — Но… — попытался было подать голос Кай. — Тихо! — рявкнул в ответ старик. — Внученьку мою доверчивую, что коровушка божья, облапал похотливо! Облабзал губами страстными! Надругался над телом девичьим! Сердечко нежное похитил! — Но… — снова попытался ответить парень. — Тихо! — в очередной раз повысил голос Войтех, повернувшись к двери и продолжил елейным голосом: — Славонька, внученька, заходи. Понурила голову и теребя платьице, в комнату вошла молодая голшатавра, смущённо пряча взгляд. — Девочка моя, не бойся, — продолжал играть свою роль старик. — Скажи, целовал ли тебя этот юноша, трогал ли груди твои пышные? — Да… — тихо ответила девушка, после чего добавила. — Он был нежен… — Вот! — поднял к потолку указательный палец, словно знамя, торжествующий староста. — Надругался над красной девицей! У нее же доме, под боком у семьи! Мерзавец, отвечай как перед Богиней, понравились груди пышные мять, да губы сладкие лобзать?! — Д-да… — полностью дезориентированный таким напором, ответил Кай чистую правду. — Вот и славненько! — уже спокойным голосом сказал Войтех, тем самым вбивая последний гвоздь в крышку «гроба». — Свадьбу сыграем завтра. — Старый, ты совсем обезумел?! — наконец, нашел что сказать, Богуслав, вскакивая с табурета и тут же хватаясь за спину, криво морщась. — Никогда в жизни не поверю, что это Кай к внучке твоей полез! Он же зелен в этом деле, как молодой укроп. Про характер вообще молчу. Не дозволяю чинить самосуд над божьим человеком! — Ой ли, Водичка, — хитро улыбнулся староста. — Дак ежели память мне не изменяет, простой послушник он. Не званий, ни чинов, ни обетов не имеет. К тому-же ссыльный, считай грешен по всем статьям. — Приемник он мой, — грозно насупился священник. — Не дозволю! — - Приемник, это, конечно, хорошо… — почесал бороду старик, криво ухмыльнувшись. — Дак, разве ж у простого мужика можно чегось перенять? — О чем ты? — нахмурился Богуслав. — С каких это пор ты в мужичьё меня простое записал?! — С тех самых, Богуславушка, — примирительно улыбнулся Войтех. — Как колокол священненький гобла унесла в края далёкие. Облапошив тебя, недалёкого, как малого ребёнка. Ты сам недавече парню сказал, что без колокол считай и храма нетуть. Проклятое место, плохое. А раз плохое, я, как староста, велю его разобрать на бревна. Нечегось недовольство Богинюшки кличать. Пусть лучше совсем в нашу сторону не глазеет. И ей спокойнее, и нам. — Ах ты ж старый лис! — зло процедил Богуслав. — Я к тебе, семье твоей со всей душой и пониманием, а ты! — Не бузи, Водичка, — прицокнул языком старик. — Дак, у нас ведь тоже одна обиженная есть. Всё плачет по возлюбленному своему, жинькой стать хочет, детишек завести, а не в позоре, тобою же и сотворенном жить. — Да как ты… — Смею, — просто ответил староста, смотря священнику в глаза. — Я просто смею, Богуслав. Хватит. Олеска и так настрадалась. И ты настрадался. Мы же всё видим, не слепые. И парню жизнь не порти, пожалей. — Но он обязан! — груз всего сказанного буквально давил на уже немолодого капеллана, заставляя руки подрагивать, а кадык ходит ходуном, словно в припадке. Ведь в глубине души он знал, что это правда. Знал, от того и злился. От того и пил как проклятый на пару с магом, а то и один, в разы больше остальных деревенских. Пытался запить собственную скребущую на душе совесть. — Ничего он не обязан! — встряла Маруська, подойдя к Каю и, цепко того схватив, прижала его голову к своей груди, начав нежно поглаживать ошалевшего парня по голове. — Ничего вы не понимаете, грубые мужланы… Мальчика и так дома лишили, семьи, так ты его на гибель отправляешь, мученья сладкие! Его там аль гоблины веселые окрутят, аль волкодлаки дикие захомутают, и то, если повезет! А так миша задерет какой, волчары лютые на части разорвут. Нет, не позволю! Только зазря погубишь! Сынка не трожь! — Ох… — тяжело простонав, выпрямился во весь свой немалый рост Водичка. Было видно, что ему еще есть, что сказать старосте и голшатавре. Есть, но он сдержался. Вместо этого, он обратился к Каю: — Решай сам парень. Винить ни в чем я тебя не буду, если откажешь. В каком-то смысле они правы, погорячился я взваливать подобный груз… на ссыльного недодворянчика без сил, способностей, воли и веры. Может, твоё место как раз в этом доме, под юбкой красавицы-жены с рогами, вкусным грудным молочком и с добрым сердцем. Быть может, ты найдешь здесь то, чего у тебя никогда не было, чего тебя лишили. Договорив, Богуслав развернулся по военному, на пятках, и молча вышел сначала из комнаты, а потом и из дома, тихо затворив за собой дверь. — Не слушай его, — продолжила нежно поглаживать послушника по голове старшая голшатавра. — Ты хороший парень, добрый. И заслужил спокойной счастливой жизни. Только дай срок, и всё это у тебя и Славоньки будет! Я то уж об этом позабочусь. Добрый голос. Приятные прикосновение. Тепло на душе и обещания похожие на правду. Но что-то не давало Каю покоя… то ли немного сгорбленная спина старого священника, то ли горькое осознание собственной никчемности и ничтожности, которые, казалось, больше не должны были его задевать, но, почему-то, задевали. Задевали настолько, что Кай сам себе начинал казаться жалким. Жалким существом, что недостойно всей этой любви и заботы, коей его с лихвой собирались одарить добрые голшатавры. И словно в унисон с этими мыслями трещал его мир. Мир, черного и белого, который ему показали священные тексты и благочестивые откровения святых. Правда и ложь смешивались воедино, бурлили и переливаясь, подменяли друг-друга в самом просто, и одновременно самым сложном из вопросов… Вопросе веры. Веры в себя, Богиню, собственные глаза и уши. Веры во всё с ним произошедшее и происходящее в этот самый тяжелый миг, когда его, словно мать, обнимала «коварный и уродливый телом, душой и разумом монстр», оберегая ото зла и опасного пути. Когда его собственный отец избавился от него, словно от ненужного мусора. Сломанного, не оправдавшего ожидания инструмента, а родная мать… даже не сильно то и стремилась этому помешать. Ведь скорее всего, она все знала. Знала или догадывалась, но предпочла не замечать… Всё это было слишком сложно. Да и просто слишком для мятежной, слабой души… — Мне… мне нужно подумать, — положив свою ладонь на теплую и мягкую руку Маруськи, тихо сказал Кай. — Я хочу побыть один. И подумать. — Но Кай… — попыталась было мягко ему перечить голшатавра. — Пусть идет, — остановил ее Войтех, снова подслеповато щурясь и уверенно улыбаясь. — Усе равно никуда не сбежит, соколик наш ясный. Благодарно ему кивнув, парень, наконец, оделся в свои старые, пропахшие костром, потом и самогоном одежды, после чего молча вышел, напоследок тепло сжав руку пытающейся ему что-то сказать Славоньке. Ей этого хватило, чтобы снова замолчать, налившись краской, словно спелой помидоринке.

***

— Где колокол?! — строго спросила девушка, буквально нависая над несчастной хобгоблиншей, словно скала над морем. — Я видела, как ты его тащила, так куда он теперь делся?! Глаза Наны наполнились слезами. Ведь колокол она утащила только ради того, чтобы унять терзающую ее тоску по упущенному мужу, который, буквально, «плюнул» ей в душу, навсегда оставив незаживающую моральную травму… до первой веселой пирушки с подружками, само собой. Но именно сейчас это тяготило маленького босса больше всего, ведь запутанный колокол… оказался чертовски тяжелым, и подруженькам быстро надоело его тащить. Ибо не крутечно, и рядом как раз проползала гусеничка, весело переворачиваясь через голову и смешно дергая многочисленными лапками при падении. Брошенный же колокол благополучно укатился в ближайшие кусты, где и был оставлен погрузившейся в омут печали хобгоблинкой, которой слишком сильно хотелось спать, а не тащить звенящую штуку следом за собой. — Потеряла… — наконец, не придумав ничего более путного для привлечения всеобщего гоблинского внимания, разревелась девчушка. — Ва-а-а-ааааа!!! Копающиеся в песочке у пещеры малышки тут же встрепенулись, оборачиваясь на тоскливый плач своей позабытой подруженьки. — Нана плачет! — стало раздаваться со всех сторон. — Это не крутечно… Змеюка обидела Нану! Со всех сторон посыпались обвинения, полетел всякий мусор и шишки, и всё это на голову удивленно округлившей глаза монстродеве, которую все дружно назначили виновницей всех своих бед. -Отойди! Нана крутечная, змеюка-злюка! — кричали гоблинши обидные кричалки. — Гусеничка лучше змеюки! Гусеничку в атаманы! — Девочки… — начало зло хмурить свое прекрасное личико красотка, недовольно потрясая кончиком хвоста, словно «погремушкой». — Злюка-змеюка! — все продолжали кричать осмелевшие гоблинки, найдя для себя новое, крайне увлекательное развлечение. — Земляной червячок! Давайте стукать червячка! Это, как и попавшую ей в лоб шишку, гордая мамоно простить уже не смогла. С громким шипением она ринулась вперед, буквально раскидав оплеухами самых неторопливых малышек, что не успели, как их товарки, с визгом разбежаться по лачужкам и пещеркам, которых было предостаточно в гоблинском лагере на дне небольшого ущелья. Не успела сбежать и заварившая всё эту кашу Нана, которую туго оплел холодный чешуйчатый змеиный хвост, буквально поднимая ее на один уровень со своей хозяйкой, в глазах которой не осталось ни капельки терпения, а только всепоглощающее раздражение, которое могли унять только различные «игры» со связанной, беззащитной жертвой, постанывающей от жестоких «змеиных» ласк. И судя по горящим недобрым светом глазам монстродевы, Нана как раз и станет такой «игрушкой». — Где колокол? — настойчиво повторила свой вопрос красотка, поднеся дрожащую хобгоблину совсем близко к своему лицу. — Ну же, милая, отвечай! Обещаю, если не обманешь, я буду особенно… нежной! — раздвоенный язык медленно слизнул одну из слезинок, оставив на гладкой коже Наны горячий след. — А то ты такая беззащитная, такая маленькая… как кролик. Боюсь, не смогу удержаться от того, чтобы не осквернить такое нежное тельце, хи-хи-хи… — О-он там… в кустах… в сотне шагов от заборчика, — наконец, ответила хобгоблинша, а монстродева, вспоминая, где именно находится ближайший забор, раздраженно зашипела от прозрения, ибо это самое сооружение было только в одном места на многие километры вокруг — в Малых шишках. А о том, как именно столь священную вещь весь день напролет под палящим солнцем пёрла на себе прекрасная и властная монстродева, история тактично умалчивает…