Чёрный день для чёрной птицы

Ворон …Когда они были детьми, то спали вместе на одном раскладном диване. Тогда это никого не смущало. Но однажды в какой-то выходной день будить их пришёл не папа, а отчим. Отец просто растолкал их, ничего не сказав, а к вечеру в комнате уже стояла большая двухъярусная кровать. Ворон не понимал, зачем тратить столько денег. На диване им с Совой было вполне удобно. Да и места хватало. Он осознал, что именно увидел отчим, только годы спустя. Сова обычно мёрз, и от этого во сне льнул к тёплому Ворону, закидывал ноги, ложился ему на грудь вместо подушки. Спать вповалку, тесной кучей было удобно и привычно. Тогда в их близости не было ничего аморального, никакого лишнего подтекста. Только доверие. Меры, принятые отчимом, видимо, носили превентивный характер: чтобы беда не случилась в будущем. Странно, но вот папе, похоже, подобные мысли никогда в голову не приходили. …В тот день никого кроме них дома не оказалось. Папа с самого утра увёз Цыплёнка на корректирующее занятие, дед с Соловьём укатили на шахматы. Отчим тоже непонятно где ошивался. Вернувшись с тренировки, Ворон сразу понял, что что-то не так. Пьяняще ударило в голову, его швырнуло в комнату, так, что Ворон даже не подумал скинуть обувь. Сова лежал на кровати Ворона, внизу, и тихонечко выл. Сове было плохо. Открывшаяся картина напугала, и в то же время в ней было что-то иррационально-привлекательное. Сова, чуть блестящий от пота, словно его лихорадило, мял одной рукой подушку, а другой держался за промежность, елозя ногами по покрывалу. К тому же запах… Запах в комнате стоял просто одуряющий. Сова повернул голову и уставился на брата совершенно больными глазами. Каким образом они оказались у стены, Ворон не помнил. Как отрубило. Но он держал Сову за плечи, вдавливая лицом в цветы на обоях, и прижимался сзади твёрдо стоящим членом. Сова кряхтел и сам неуклюже притирался, хныкал и просил: «Давай, давай, давай же…» Ворон уткнулся носом ему в шею, вбирая сладкий запах. Сова впервые в своей омежьей жизни тёк. Это не могло закончиться ничем хорошим, потому что ни один из них себя уже не контролировал. Наверное, Ворон прямо там бы его и трахнул, изнасиловал, ведь Сова сам толком не соображал и совсем не сопротивлялся. Но всё закончилось ещё хуже. Удар пришёлся по скуле, Ворона отдёрнули от брата и выволокли в коридор. Альфа, в котором Ворон только несколько секунд спустя узнал отчима, зарычал и ударил его ещё раз. Выбило весь воздух, растерянный Ворон оказался не готов к прямому в живот. Он только сморгнул подступившие слёзы, а отчим уже метнулся обратно в спальню. К течному омеге. Альфа. К Сове. Страх сдавил горло, Ворон заскулил и поковылял за ним, выравнивая дыхание. Открывшаяся картина заставила замереть. Сова, уже без рубашки, прижимался к стене. Крупный высокий альфа, отчим, стоял в двух метрах от него. И Ворон понял, что сейчас произойдет. Сова дрожал, а он, его брат, пусть и был рядом, но ничем не мог помочь. И этот запах… Общая кровь приглушала его для Ворона, но что сейчас должен был ощущать отчим… Сову качнуло, он даже не подошёл — сам упал в объятья альфы. Ворон завыл от ужаса. Спустя несколько томительных секунд отчим медленно поднял руку, сжимая её на загривке пасынка. А потом грубым рывком согнул мальчишку вдвое и поволок из комнаты. Сова закричал, и Ворон едва успел соскочить с их пути. На кухне отчим швырнул Сову на стул и принялся один за другим яростно открывать шкафчики. Вытащил банку с таблетками, высыпал горсть в дрожащую ладонь и тут же вернулся к Сове, пальцем свободной руки разжимая ему челюсть и высыпая, впихивая в рот таблетки. Сова обиженно замычал, закашлялся. Но отчим, не медля, набрал в кружку воды и в той же грубой манере принялся его поить. Сова плевался, по подбородку бежали белесые подтёки из раскрошенного лекарства, но что-то он всё же глотал. — Ты! — выдохнул Сова, когда всё закончилось. — Ты! Отчим без разговоров схватил его за руку и швырнул обратно в комнату. Подставил стул под ручку двери, чтобы Сова не выбрался. Огляделся. Заметил Ворона. А ведь он, Ворон, занимался боксом. Он мог бы за две минуты уложить отчима, этого белого воротничка, прозябающего на офисной работе. Но в то же время… То, что исходило сейчас от альфы, заставляло гнуть спину, поджимать уши и несуществующий хвост. Отчим ухватил Ворона точно так же, как до этого брата, — за макушку. Только вот согнуть не смог, но этого и не требовалось. Он быстро вывел его из квартиры, а потом и из подъезда. Ворон только и успевал переставлять ноги, чтобы не споткнуться на лестнице. На улице отчим сразу отшвырнул его от себя. — Если вытворишь что-то подобное ещё раз, я тебя изобью, — пообещал он. И Ворон сразу ему поверил. — Иди, погуляй. — А ты? — спросил Ворон тонким от страха голосом. Он боялся, что отчим может не сдержаться, что он вернётся наверх к Сове. Тот не ответил, только достал из кармана телефон. — Алик? Приезжай, срочно. У Совёнка… началось. Видимо, папа понял всё без лишних вопросов — отчим сразу отключился. — А ты? — ещё раз спросил Ворон. — Тут подожду. И присел на лавочку. Ворон опустился рядом с ним. Его колотило.

***

…Цыплёнок оказался копией папы, он забрал себе все самые яркие его черты, при этом ещё и помножив надвое. Хорошенький, как солнышко, белокожий и светловолосый, он всегда был добрым и рассеянным. То, что Цыплёнок не такой как остальные дети, стало понятно, когда он немного подрос. Он поздно заговорил, почти не играл с другими ребятами и часто зависал, задумавшись о чём-то своём. Цыплёнка отвели к тому же психотерапевту, что до этого работал с Воронёнком и его приступами агрессии. Диагноз ставили долго, потребовался почти год, чтобы Цыплёнка всё-таки назвали аутистом. В пограничном состоянии, ребёнок мог существовать в обществе и даже ходить в школу. Но требовалась коррекция. Цыплёнок был слабым, и Ворон всегда его защищал. А вот Сова к Цыпу был равнодушен. Он почти не обращал внимания на младшего, не играл с ним, лишь позволял приходить и смотреть, как он делает уроки или играет на приставке. Цыплёнок завороженно следил за братом. Он-то Сову обожал. Ворон был уверен, что Сова не любит Цыпа. До тех пор, пока однажды Совёнка не сняли с какого-то пацана, которого он чуть насмерть не задушил за то, что тот дразнил Цыпа «дурачком». В тот раз семью поставили на учёт. Сову погоняли по специалистам, и спустя несколько месяцев он научился с честным видом говорить им: «Я поступил ужасно, я никогда так больше не сделаю». И только ночью, оставаясь наедине с Вороном, Сова давился смехом, пересказывая шёпотом, какие же все взрослые слепые дураки. Совести у Совы не было уже тогда. Несмотря на неудачную первую попытку, папа с отчимом решились на ещё одного ребёнка. И в этот раз звёзды сошлись как надо: четвёртый, тогда ещё безымянный Соловей, получился самым славным. Если Цып был наследником папы, но Соловей пошёл в отца. Тёмной шевелюрой, твёрдым характером и, к счастью, умом. Лишь черты лица немного смягчились красотой папы. Соловей родился маленьким совершенством. Сол рано заговорил, рано выучился читать и писать, он здорово обгонял всех сверстников в развитии, чем безмерно радовал деда. Он был дедовским любимчиком. Дед с удовольствием взял на себя заботу о младшем, пока папа занимался Цыпом, а отец зарабатывал деньги. Наверное, именно из-за их тесной связи, смерть деда так сильно сказалась на Соловье. Теперь его кличка звучала, как издевательство.

***

Соловей Когда в самом начале Солу в бок ткнули пистолетом, он почти не испугался. Тот стоял на предохранителе, Сол сразу разобрался. Он помнил картинки из детской книжки. Дед постоянно приносил из библиотеки разные энциклопедии про животных, про космос, про профессии и военное дело. Соловей читал всё подряд, ему каждая была интересна. Он помнил красочную книжку с разными видами оружия и даже мог угадать марку того пистолета, что упирался ему в бок. Почему-то очень хотелось подержать оружие в руках. Соловей поёжился. Хорошо, что он не стал зазря дёргаться. Мало ли. Дед всегда говорил, что единственным пороком Соловья было излишнее любопытство. Когда дед узнал, что помимо этого Соловей ещё и трус, было уже слишком поздно. В полутёмном и затхлом подвале Сол почти сразу забился в угол. Никто из братьев не позвал его к себе, но Сол бы и не пошёл. Он сейчас не хотел ни с кем общаться. Не хотел никого видеть. Ему было плохо. Один раз им вкатили бутыли с водой и поставили ведро в углу. Мочиться в ведро у всех на виду было стыдно, но постепенно люди подходили и делали это, понимая, что никуда не деться и все они в одной лодке. Ситуация казалась каким-то бредом сумасшедшего, Сол следил за временем на наручных часах, отмечая каждый прошедший час. Часы ему подарил дед, и у Сола не хватило духу снять их после его смерти. Так и ходил. Кожаный ремешок со временем обтрепался и теперь выглядел неаккуратно. …Соловью тогда только исполнилось десять. Он был круглым отличником, таскал грамоты с олимпиад и шахматных турниров. Дед устроил дома целый алтарь, где собирал все достижения внука. Он был единственным, кто им по-настоящему гордился. В тот раз Соловей у него ночевал. Пожилой бета, с которым дед жил, уехал на месяц в санаторий поправлять здоровье. Деду было скучно. А дома Сова ругался с отцом, Цып устраивал истерики, и не было никакой возможности в тишине сделать уроки и спокойно почитать. Соловей любил ночевать у деда. Потом говорили, что у него не выдержало сердце. Дед таращился на Соловья выпученными глазами и хрипел, задыхался. Тонкие сухие пальцы болезненно скрючились, сжимая майку. Агония длилась и длилась, а Соловей просто стоял рядом, от ужаса не в силах ни пошевелиться, ни закричать. Соловей ничего не сделал. Он ничем ему не помог. Как потом оказалось, он вполне мог позвонить, вызвать скорую, спросить, что нужно делать в таких случаях, чтобы не дать человеку умереть. Но он ничего не сделал. Утром его нашёл папа, пришедший из-за того, что позвонили из школы и сообщили, что Соловей туда не явился. Соловей сидел рядом с мёртвым телом человека, которого любил больше всех на свете и молчал. С той ночи он не сказал больше ни слова.