К тебе и от тебя

— Чёрт бы его побрал! Столько сил и времени, потраченных на подготовку старших офицеров и рядовых солдат, пропали даром из-за одного развращённого, порочного сукина сына! — бушевал Хакс, услышав неутешительные новости. Первого помощника и всех офицеров Джилеспи по приказу Кайло уже взяли под стражу: их ожидал военный трибунал и наказания в зависимости от степени вины — а служившие под командованием покойного полковника отряды штурмовиков расформировали и отправили на перепрофилирование. — Видел бы ты, что он воображал насчёт тебя, — мрачно заметил Кайло, бросая быстрый и острый взгляд в его сторону. — Он мечтал добраться до тебя, чтобы мучить, буквально истязать, а потом… Хотя иногда он начинал с насилия другого рода — предварительно, разумеется, привязав тебя к койке. — Прошу, избавь меня от этих дивных подробностей, — поморщился Хакс, ёрзая из-за сползших под поясницу подушек, на которые он привычно опирался. — Говорил же: мне регулярно докладывали о его развлечениях, так что я приблизительно представляю, что ты мог увидеть в его голове. Кайло, которого до сих пор буквально трясло от злости и отвращения при одном только воспоминании о Джилеспи, и впрямь замолчал. — Это моя вина, — глухо произнёс Хакс, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Я ведь знал, что он за человек, должен был отстранить его от службы, невзирая на былые заслуги. Моя ошибка. — Твоя ошибка, Хакс, состоит в том, что ты позволял ему даже думать о тебе, — возразил Кайло. — За такую дерзость мерзавца действительно следовало казнить давным-давно. А за всё остальное ты не в ответе. Хакс только головой покачал. — Скажи мне, как мы сможем убедить Галактику, что несём с собой спокойствие и порядок, если наши люди будут вести себя подобным образом? А я, Кайло, отвечаю за них. — Абсолютный порядок невозможен в любом случае, — непривычно мягко откликнулся Рен. — Я знаю, ты считаешь его высшим благом, но как же тогда индивидуальность? Как же свобода воли? Разве они не важны для тебя? — Свобода воли на моей должности не требуется, — голос Хакса наполнился невыразимой горечью, и на пару секунд он отвёл от Кайло взгляд. — А индивидуальность для меня и вовсе может оказаться опасной. К тому же, ты сам видел, что сотворила с полковником Джилеспи потеря контроля и вседозволенность! Вот поэтому нам и нужен порядок, нужен контроль. — Тебе — нет. Ты гораздо лучше его, Хакс, — глядя ему в глаза, твёрдо сказал Кайло. И чувство вины, снедавшее Хакса последние четверть часа, немного отступило.

***

— Армитаж, я слышал, будто ты допустил промах с полковником Джилеспи. Будто твоя ошибка навредила Первому ордену. Это правда? — голос отца звучит холодно, сочится неприязнью и презрением. «Странно, — думает Хакс, — откуда он может знать о злополучном полковнике?» Ведь его, как, собственно, и Первого ордена, пока что нет и в помине, а сам Хакс — тощий, нескладный мальчишка-подросток с острыми локтями и коленками, с нелепыми, худыми и длинными, как у болотной птицы, ногами и слишком тонкими для кадетской формы плечиками… — Армитаж? — повторяет отец уже с явной угрозой, и он, вздрогнув, поднимает на него глаза. Отец, комендант Военной академии Арканиса, сидит в кресле за дорогим — из настоящего дерева! — письменным столом в своём рабочем кабинете, а Хакс стоит на ковре перед ним. Удивительно, до чего же он, единственный сын, не похож на Брендола Хакса: который полон, даже одутловат, и не слишком высок, а черты лица у него грубые, резкие, совсем не такие, как у Армитажа. Тот знает, как быстро, за какие-то мгновения, наливается краской это лицо, — делается страшным, багровым, — когда отец приходит в ярость, а это случается частенько. Годы спустя, в самом начале своей армейской карьеры, Хакс-младший несколько раз поймает себя на подобных вспышках безумной, неконтролируемой злости и приложит все усилия к тому, чтобы достичь безупречного, безотказного самоконтроля — слишком уж мерзко окажется представлять, как его собственные лицо и шея вот так же будут краснеть от гнева. — Это правда, сэр, — Армитаж крайне редко называет отца отцом, а тот и вовсе никогда не зовёт его сыном. Вытянувшись в струнку, он наблюдает за тем, как мужчина, шипяще выдохнув сквозь зубы, резко поднимается из кресла и, сцепив руки за спиной — машинальный жест, который Хакс унаследует и от которого не сможет избавиться даже взрослым, — на мгновение поворачивается к большому окну позади стола. Эта кажущаяся невозмутимость, конечно, обманчива: полоска кожи на шее отца, видная между массивным подбородком и высоким стоячим воротником кителя, постепенно наливается красным. Армитаж внутренне подбирается, готовясь к неизбежному. Он точно знает, что последует дальше, и всё же, несмотря на это, ему страшно. Армитаж чувствует, как потеет под его собственным серым кителем спина и как холодеет затылок. И действительно, отец резко разворачивается, — лицо страшное, багровое, — в два широких шага преодолевает разделяющее их расстояние и, коротко замахнувшись, отвешивает ему первую пощёчину. — Глупый, бесполезный мальчишка! Щенок! — рычит Хакс-старший и замахивается ещё раз. Во второй раз он бьёт не открытой ладонью, а кулаком: удар приходится на другую щёку и на долю секунды оглушает Армитажа. Пошатнувшись, он осоловело мотает головой, но тут же снова выпрямляется, глядя прямо перед собой. Армитаж знает правила. Во-первых, нельзя оправдываться, или умолять, или плакать: это разъярит отца ещё больше и значительно продлит экзекуцию. Во-вторых, нельзя падать слишком рано: в таком случае отец посчитает его слабаком и размазнёй и, опять-таки, разозлится ещё больше. Однако держаться слишком долго тоже нельзя — это в третьих. Потому, что тогда отец сочтёт, что Армитаж нарочно выводит его из себя, бросает ему вызов, а это, конечно, разозлит его сильнее всего. Армитаж даже немного гордится тем, что сумел вывести эти правила. Где-то в глубине души он понимает, что это совершенно, абсолютно, чудовищно неправильно — то, что ему вообще пришлось обдумывать и выводить эти правила, — но всё равно чуть-чуть гордится тем, что это ему удалось. Следующий удар приходится по рту — ужасно больно, Армитаж смаргивает слезы и быстро облизывает нижнюю губу, чтобы капли крови не запачкали форму. Он надеется, что отец хотя бы не станет тягать его по всему кабинету, хотя он часто так делает: хватает за волосы на затылке или макушке, либо за шиворот, и треплет, будто Армитаж и вправду жалкий беспородный щенок. В моменты особенной злости он может даже приподнять его над полом за воротник кителя — тогда жёсткая, плотная ткань сдавливает его горло, так что становится невозможно дышать. Быть может, именно поэтому годы спустя способность ситхов душить людей при помощи Силы будет вызывать в Хаксе столько ужаса и негодования?.. Тем временем отец внезапно со всей силы бьёт прямо в солнечное сплетение. Армитаж не ожидает этого — он вообще старается не думать, сосредотачиваясь на вычислении того момента, когда можно и нужно будет упасть. Не в силах вдохнуть он сипит, оседает на колени, хватая ртом воздух, а Хакс-старший мощным толчком в плечо опрокидывает его на ковёр. Армитаж даже не пытается подняться, потому что таково ещё одно правило: нельзя подниматься, пока отец не крикнет что-нибудь вроде: «Вставай, немедленно вставай, чёртово отродье!». Так что, он лежит на боку, онемевшей щекой прижимаясь к мягкому ворсу ковра, и ждёт практически неизбежного теперь удара по рёбрам. И отец бьёт его тяжёлым сапогом по незащищенному боку, приговаривая: «Так тебе и надо, щенок, это тебе за то, что посмел допустить ошибку с Джилеспи!», — и он, конечно же, прав, Армитаж заслужил это наказание, он виноват, хотя история с полковником ещё даже не случилась, но он виноват — если бы только отец бил его по другому боку, не по тому, который и так уже пострадал из-за Рена… Мысли Армитажа путаются из-за ужасной, ослепляющей боли, и он едва разбирает приглушенное «Хватит!», доносящееся откуда-то издалека. Хакс-старший, похоже, не слышит этого возгласа вовсе, — во всяком случае, он и не думает прекращать наказание, — так что ему, скорее всего, померещилось. Да и кому, скажите на милость, может быть дело до него, незаконнорожденного сынка коменданта Хакса? Гранд-адмирал Рей Слоун появится в его жизни лишь через несколько лет, а до того времени всем плевать — пусть бы даже отец забил его до смерти прямо здесь, в этом кабинете. — Я сказал — хватит! Прекрати это немедленно! Довольно! — с неожиданной силой раздаётся прямо у него над ухом, и Хакс, не открывая глаз, узнаёт голос: это голос Кайло, взволнованный, почти испуганный. Только откуда бы здесь взяться Кайло, если они ещё даже не знакомы? Кто-то хватает его за руки, тянет и трясёт. Хакс инстинктивно заслоняется ладонями, уворачивается, думая, что это, наверное, отец — хочет, чтобы он посмотрел на него или встал с ковра. Оттягивать это мгновение бессмысленно, да и опасно, поэтому он действительно открывает глаза, ожидая увидеть перекошенное от гнева лицо Хакса-старшего… Вместо этого он увидел тёмные глаза Кайло Рена. Внезапно Хакс понял, что лежит не на ковре в старом отцовском кабинете в Академии, а на кровати. Судя по мокрым от пота спине, лбу, простыням, судя по тому, что одеяло сбилось в комок где-то у него в ногах, а самого Хакса буквально колотит — ему опять приснился кошмар. Судя по тому, что Кайло — испуганный, бледный, и, кажется, даже с дрожащими губами — стоит над ним на коленях, крепко сжимая его запястья, он тоже его видел. — Пусти, — хрипло выдохнул Хакс, дёрнув руками в качестве подсказки, но Кайло не отпустил. — Хакс. О, Хакс, — пробормотал он с каким-то непонятным отчаянием, большим пальцем мягко погладив его запястье. — Армитаж. Хакс вздрогнул: он практически никогда не использовал своё имя. Звание — генерал — давно заменило его, но это и к лучшему. Имя «Армитаж» дала ему мама, а Хакс, честно говоря, сомневался, что она хотела для него именно такой жизни — так нечего и произносить его вслух. Отец, правда, обычно звал его по имени, но он выплёвывал его с таким пренебрежением, с таким явным отвращением… Совсем не так, как произнёс его Кайло. В его устах Армитаж отчего-то прозвучало так, что Хаксу на мгновение стало больно. — Не надо, — попросил он, больше, однако, не пытаясь вырваться из захвата Рена. — Это просто сон, просто ещё один кошмар. Всё уже закончилось. Странно: кошмар приснился Хаксу, а успокаивать необходимо было Кайло. Тот выглядел так, словно разваливался на части. — Мне так жаль, Хакс, мне так ужасно жаль, — раз за разом повторял Кайло, кажется, даже не слушая его. А Хакс снова сказал: «Всё давно закончилось», — потому что не знал, что ещё тут можно сказать. Кайло покачал головой и, отпустив-таки его руки, встал с кровати. Он принялся ходить туда-сюда по каюте, практически метаться, то и дело запуская пальцы в и без того растрёпанные волосы, кусая губы и страдальчески хмурясь. Даже не обладая Силой, Хакс ощущал исходящие от него горе, ужас и гнев из-за чудовищной несправедливости чужого прошлого. Сам Хакс пережил и изжил все эти чувства давным-давно, но он помнил, каково это — испытывать их, — и потому сочувствовал Кайло. — Сукин сын. Гнусное, отвратительное чудовище! — прорычал тот сквозь зубы. Ясное дело, он имел в виду Хакса-старшего. — Его давно нет на свете, — попытался успокоить его Хакс, принимая сидячее положение, чтобы удобнее было говорить. — Я сам его убил. Застрелил из бластера. — Туда ему и дорога! — зло выкрикнул Рен. Он мучился не своей — чужой болью, с которой понятия не имел, что делать, но считал себя обязанным сделать хоть что-нибудь. Хан Соло, быть может, не был самым лучшим отцом, но он не был и сущим монстром, извергом, каким был Брендол Хакс. Кайло, может, и не знал, что бывают на свете такие отцы… А теперь, узнав, он безумно хотел что-нибудь сделать с этим, исправить то, что уже невозможно исправить. Ему жаль, даже «ужасно жаль» — так, кажется, он сказал? О, Хакс тоже жалел — только не о прошлом, которого всё равно не изменить, а о том, что Кайло вообще увидел сегодня то же, что и он сам. — Послушай, нельзя ли прекратить всё это? — устало поинтересовался Хакс, прикрывая ладонью глаза. — Сделать так, чтобы мы не видели снов друг друга? — Это всё Сила, она связывает нас, — Кайло будто оправдывался, поэтому его голос звучал не вполне уверенно. — То есть ты всё время рядом, и я постоянно думаю о тебе — потому-то и возникает эта связь. — Так не думай обо мне. — Я не могу! Не могу смотреть на тебя, говорить с тобой — и не думать о том, что ты меня любишь! — Люблю! — горько рассмеялся Хакс, на миг жалея о том, что не может избежать этого разговора, просто уйдя из этой комнаты, от этого мужчины, который смотрел на него так, словно это было жизненной необходимостью — и это почти пугало. — Полагаешь, я на это способен? Дети учатся любви у своих родителей, а ты видел моего отца: чему, по-твоему, я мог научиться у Брендола Хакса? Может, я просто хочу обладать тобой, чтобы заполучить ту силу, которой ты владеешь. Сам же говорил: я обожаю власть. Может, мои чувства похожи на то, что испытывал Джилеспи: просто вожделение и жажда обладания, не больше. — Это неправда, Хакс, — Кайло снова сел на кровать и схватил его за руки. — Не сравнивай себя с тем ублюдком! Я видел его грязное, насквозь прогнившее нутро, и оно не имеет ничего общего с тем, что ты испытываешь ко мне, с тем, каким ты видишь меня, как ты на меня смотришь… — Перестань, — Хакс вырвал свои пальцы из горячих ладоней Рена, точно обжегшись, и отвернулся, отчаянно нуждаясь в личном пространстве и уединении. — Хакс… — Пожалуйста, Кайло, уйди. Дай мне побыть одному хоть немного! — выпалил тот, по-прежнему не желая поворачиваться и смотреть ему в глаза. После минутной тишины Кайло вздохнул: — Хорошо. Краем глаза Хакс видел, как тот поднялся и направился к выходу. Но у самого порога каюты он задержался и негромко произнёс, тоже не глядя на Хакса: — Ты знаешь, что я прав. Ты любишь меня, Хакс, даже если почти заставил себя об этом забыть. Да я и сам, возможно… Не закончив, он стремительно вышел прочь, а потрясённый Хакс придвинулся к краю кровати и, спустив ноги на пол, обхватил себя руками за голову. Всё было совсем как тогда, когда он понял, что полюбил Рена — только теперь уже мысль о возможной взаимности приводила его в ужас.

***

Сосредоточенно хмурясь, Хакс раз за разом обходил кровать по кругу. От долгой неподвижности все его мышцы словно одеревенели, поэтому он и затеял эту импровизированную разминку. Начать решил с малого: обойти вокруг кровати один, два, три, десять, двадцать раз, поначалу медленно и скованно, но по мере того, как разогревалась и быстрее бежала по телу кровь — всё быстрее и быстрее. Затем Хакс планировал обойти по периметру и всю немаленькую каюту Кайло — столько раз, сколько потребуется, чтобы шаг снова стал твёрдым, чётким, уверенным. К счастью, сам Кайло до сих пор не вернулся в свои покои: он ведь непременно принялся бы возмущаться и снова укладывать Хакса в постель! А тому крайне важно было привести себя в порядок как можно скорее. Хакс уже понял: надо убираться отсюда, и немедленно. Не то, чтобы ему было плохо здесь, рядом с Кайло — вовсе нет. Наоборот, несмотря на периодически мучившие их обоих кошмары и другие, хм, сны, несмотря на полученные ранее травмы, Хакс давно не испытывал такого… спокойствия. Да, рядом с Кайло ему было на удивление спокойно, свободно — словно даже дышать становилось легче, — и комфортно. Именно поэтому следовало бежать от него как можно скорее. Хакс чувствовал, что всего этого становится слишком много — комфорта, спокойствия, даже откуда-бы-ему-вообще-взяться-доверия, и скоро уже нельзя будет вернуться к тому, с чего начиналась эта невероятная, абсурдная неделя. Слишком много было увлекательных разговоров с Реном и его глубокого грудного голоса, слишком много прямых, долгих, вызывающих неясную тёплую тревогу взглядов глаза в глаза… А ведь была ещё и эта невозможная, робкая и немного кривоватая улыбка, которую Кайло зачем-то позволил ему увидеть! То, как светлело его лицо, когда он говорил о чём-то ему интересном и то, как он, волнуясь, нервно откидывал со лба непослушные волнистые пряди… Хакс уже практически попался в ловушку, из которой ему потом не захочется выбираться — самый опасный, идеальный тип ловушек. Он и так чувствовал себя переполненным, перегруженным всеми этими мелкими деталями, подробностями повседневной жизни, привычек и реакций Кайло, а уж если учесть ещё и то неявное, но всё же заметное волнение, колебание воздуха между ними, которое, кажется, ощущал и Рен… Словно они действительно вернулись к началу — только не недели, а всего своего знакомства, когда ещё могли позволить себе испытывать взаимное влечение. Однако Хакс отчётливо осознавал, что время безнадёжно упущено, а всё, что когда-то могло бы быть между ним и Кайло, — испорчено, отравлено и сломано Сноуком. Любая попытка вернуть то, что когда-то едва не началось у них, обречена на провал из-за накопившихся взаимных претензий, обид и недоверия. А если они всё же не выдержат, сорвутся, окунутся друг в друга, как в омут, их чувства станут слабостью, уязвимостью, которую затем обязательно используют против них. Конечно, существовала и другая возможность: что Кайло просто… любопытно, что влечение его мимолётно, а страсть, если таковая и возникнет, рассеется после первой же совместной ночи. Но такая возможность, пусть даже и наиболее простая, удобная для всех, совершенно не устраивала Хакса. Он знал, что любовь, ставшая взаимной всего однажды, в итоге сломает его. Стоит один только раз лишиться контроля над собственными чувствами и жизнью — и всё, падение и гибель неизбежны. Вот почему ему надо было уйти. На самом деле ему следовало уйти отсюда давным-давно, а лучше — не оставаться здесь, в каюте Рена, вовсе, но что уж теперь… Да, Хакс совершил ошибку, но её ещё можно исправить, если только ему удастся вернуть свою жизнь в привычное русло уже до завтра — или до послезавтра, если Фазма не успеет возвратиться на базу так быстро. Он пообещал себе, что свяжется с ней, как только покончит с разминкой. Когда Кайло, наконец, вернулся в каюту, Хакс в очередной раз обходил её по кругу. Остановившись, он бросил предупреждающий взгляд на Рена, уже открывшего рот, чтобы начать возмущаться, и только после этого продолжил свой путь, напрочь игнорируя недовольное фырканье за спиной. Впрочем, Кайло всё равно нашел способ ему помешать: усевшись в стоявшее чуть поодаль от кровати кресло, он стал с интересом наблюдать за разминкой. Молча. Пристально. Буквально физически ощутимо наблюдать за каждым его шагом. Хакс сцепил зубы и упрямо выпрямил спину, тщательно следя за тем, чтобы не сбиться с шага и не споткнуться о собственные, а точнее, Реновы штаны, постоянно норовившие сползти с талии. У него разминка, и точка. Если Кайло угодно сверлить взглядом его спину или ноги — вернее, скользить взглядом по всей длине ног, от бёдер до виднеющихся из-под закатанных штанин лодыжек, — пожалуйста! Хакс и ухом не поведёт… — Тебе не мешало бы немного подкачаться. Ты слишком тонкий, ты знаешь? Ладно, всё-таки поведёт. — Благодарю за это ценное наблюдение, Верховный лидер, — обернувшись, ядовито откликнулся Хакс. — К вашему сведению, прежнего Верховного лидера, лорда Сноука, вполне устраивала моя физическая форма. Точнее сказать, ему не было до неё никакого дела, так как он ценил, в первую очередь, мой ум и эффективность на посту генерала. — Ты неправильно меня понял, Хакс. Я вовсе не считаю тебя слабым или что-то в этом роде, — отмахнулся Кайло. — Но за последние пару дней мы с тобой, кажется, убедились, что предателей в Ордене хватает, и напади кто-нибудь из них на тебя… Взять хоть того же ублюдка Джилеспи — он был раза в три крупнее и тяжелее тебя! — Я смотрю, история с полковником по-прежнему не даёт тебе покоя? — вздохнул Хакс. Смирившись с тем, что спокойно закончить разминку ему всё равно не дадут, он остановился около стола, лицом к собеседнику, и опёрся о столешницу позади себя руками. — Подозреваю, он был такой не один, — мрачно заметил Кайло. Хакс хмыкнул: естественно, не один, пускай большинство потенциальных предателей мечтают о его должности генерала, а не о нём самом! — Я вполне способен постоять за себя, Кайло. К тому же, при мне всегда есть оружие. — Можно не успеть им воспользоваться, — Кайло поднялся из кресла и, быстро сократив разделявшее их расстояние, попытался ткнуть его кулаком в плечо. — Что, если завяжется рукопашная? — Ты будешь удивлён тем, насколько я хорош в ближнем бою, — хмыкнул Хакс, легко отбивая удар. Хотя Кайло и бил-то не всерьёз, едва ли в четверть силы. — Ты полагаешься на скорость и… — Кайло снова окинул его пытливым взглядом, — и ловкость, так? Но едва ли это может продолжаться долго. — Верно, затяжные поединки — не для меня, — досадливо признался Хакс. — Если не удаётся закончить схватку быстро, я предпочитаю попросту оборвать её выстрелом в упор. Но я всегда считал чисто физическое превосходство минусом, а не плюсом. Во всяком случае, сам я спокойно обхожусь без него. — Объясни, — заинтересованно попросил Рен, склонив набок голову. Он продолжал стоять довольно близко, — не нарушая, впрочем, личного пространства, — однако Хакс не испытывал ни малейшего дискомфорта. Должно быть, он просто слишком привык к постоянному присутствию, близости Кайло. — Преклонение перед физической силой, даже страх перед ней — недолговечны, — Хакс пожал плечами, стараясь как можно более чётко сформулировать свою мысль. — Ведь даже самого сильного можно одолеть, если навалиться всем скопом или подловить его в удачный момент. Преклонение перед умом, напротив, длится гораздо дольше, хотя завоевать его сложнее. Поразмыслив, Кайло кивнул, а Хаксу невольно подумалось, что он, возможно, вспомнил смерть Сноука: ведь чёрта с два Хакс поверил бы, что девчонка Рей прикончила и его, и всю преторианскую гвардию в одиночку! — Когда-то давно, ещё в Академии, мне удалось стать лидером в кругу своих сверстников, хотя в то время я уж точно не мог похвастаться хорошей физической формой, — Хакс невесело усмехнулся, вспоминая себя тогдашнего — тощего, слабосильного мальчишку. По сравнению с другими юными кадетами Академии Арканиса он выглядел сущим заморышем. — Конечно, это случилось не сразу. Не так-то просто завоевать авторитет в глазах ребят, которые постоянно видят тебя в синяках после аудиенций с отцом-комендантом! Он жестом остановил вскинувшегося было Кайло — не хотел снова говорить о своих неудавшихся детстве и юности, — и продолжил: — Но затем, когда появилась адмирал Слоун и оградила меня от жестокости отца, я добился того, что люди, ещё вчера не ставившие меня ни во что, признали мое лидерство. Я один мог помочь им выбраться из любой переделки, из любых неприятностей без последствий — либо продумать и спланировать всё так, что никаких неприятностей не возникало вовсе. Взрослея, я открывал перед ними такие перспективы, о которых они не смели и задумываться — невероятные, но всё же достижимые. И, конечно, я не позволял себе ни малейшего проявления слабости или неуверенности. Со временем я стал тем, на кого эти молодые люди равнялись, за кем они готовы были идти вперёд… С этого и начался Первый орден. — И что, несогласных вообще не было? — с любопытством спросил Кайло. — Ну почему же? Очень даже были. Однако я уже научился убеждать, манипулировать… и драться, если до этого доходило. Причём, драться чем угодно, использовать всё, что только под руку подвернётся, только бы победить и выжить. Понимаешь, к чему я веду? Я умею драться, Кайло, умею выдирать победу: кулаками, клыками, когтями, да чем угодно! Если бы Джилеспи и впрямь вздумал напасть на меня, ему пришлось бы пожалеть об этом. Но обычно я стараюсь не доводить дело до крайностей. — Иными словами, ты полагаешься на свой ум и предусмотрительность, тогда как я просто пру напролом при помощи грубой силы? — иронично подытожил Кайло. И, прежде чем Хакс начал возражать, — хотя сказанное Реном было во многом справедливо, — добавил: — Что же, тогда я, быть может, стану силой, преклоняющейся перед разумом. У Хакса перехватило дыхание. Бесконечно долгое и слишком короткое мгновение они смотрели друг другу в глаза, и было во взгляде Кайло что-то такое — какая-то теплота, а может, и нежность, — что заставило Хакса неосознанно потянуться к нему… Но стоило тому сделать ответное движение, как Хакс опомнился и первым разорвал зрительный контакт. — Мне нужно принять душ, — как можно спокойнее заметил он, обходя разочарованно замершего на месте Рена. Тот кисло кивнул, но спорить и удерживать его не стал. Хакс же, горько поздравив самого себя с ещё одной упущенной возможностью, подхватил с кровати заранее приготовленный комплект свежей одежды, снова позаимствованной у Кайло, в которой был припрятан небольшой передатчик. На мгновение он заколебался: после слов Кайло он чувствовал себя виноватым, собираясь связаться с Фазмой и покинуть эту каюту как можно скорее… Но минута слабости миновала, и к Хаксу вернулись обычные уверенность и благоразумие. Он поступает правильно. Так будет лучше для всех.

***

— Фазма? Это генерал Хакс. Как слышишь меня, капитан? Стоя напротив зеркала, Хакс напряжённо вслушивался в треск помех на линии связи. Щекочущие капли то и дело падали с его мокрых, потемневших от воды волос на плечи и спину, заставляя генерала поминутно ёжиться, но даже это не могло заставить его отвлечься и накинуть на голову сухое полотенце. Хакс был полностью сосредоточен на ожидании ответа от капитана. Передатчик, который он держал в руке, был довольно мощный, так что его вызов, по идее, должен был дойти до Фазмы, но полной уверенности у него не было. Если она находилась на каком-нибудь особенно отдалённом форпосте, либо рядом с большой планетой, или, к примеру, астероидным полем, которые способны искажать и даже блокировать прохождение радиосигнала… — Генерал, сэр? Это вы? Слышу вас неплохо, хотя и не вижу. Хакс облегчённо выдохнул и усмехнулся: отсутствие визуального сигнала было как нельзя кстати, ведь прямо сейчас он стоял рядом с кабинкой освежителя, одетый в одно только обернутое вокруг бёдер полотенце и белесые клубы пара от горячей воды. Хотя Кайло и должен был снова отлучиться из каюты, чтобы самостоятельно забрать их ужин (из-за присутствия в его покоях якобы улетевшего на тайное задание генерала, пришлось ограничить доступ туда посторонним, обслуживающему персоналу и кухонным дроидам, обычно приносившим Рену пищу — в том числе), Хакс предпочёл на всякий случай всё же включить воду в освежителе на максимум, заглушая её шумом свой разговор с капитаном. — Как ваше самочувствие, сэр? Надеюсь, вам уже лучше? В её голосе чувствовалось искреннее беспокойство и у Хакса на душе немедленно потеплело — он даже позволил себе немного расслабить плечи и спину, словно часть его извечной напряжённости растворилась в этом тепле. Он не знал, что именно рассказал Фазме Кайло перед тем, как отправить её с инспекцией к дальним рубежам-форпостам Ордена, но даже в том случае, если она знала всю правду, Хакс мог быть совершенно спокоен: его капитан не из тех, кто любит распускать сплетни. К тому же, он не сомневался в её преданности. — Гораздо лучше, капитан, — твёрдо ответил Хакс. — Как скоро ты сможешь вернуться на базу? — Не раньше завтрашнего утра, сэр, — после короткого раздумья откликнулась Фазма. И добавила, услышав его тяжёлый вздох: — Простите. Приказа о возвращении не поступало, а Верховный лидер не сообщил мне никаких временных рамок, поэтому я успела забраться довольно далеко. — Ничего, Фазма, всё в порядке, — по правде, он надеялся убраться из каюты Кайло уже до отбоя, но что поделаешь? Очевидно, ему придётся провести здесь ещё одну ночь. — В таком случае, постарайся вернуться до общей побудки. И свяжись с Митакой: пусть проследит, чтобы утром никто не крутился возле моего личного ангара. Вели ему отключить все камеры, установленные в самом ангаре и в ведущем к нему коридоре, а также в тех коридорах и лифтах, которые сообщают доки с верхними уровнями. Я буду ждать тебя в ангаре, прямо у стыковочной платформы. Всё понятно? — Так точно. Всё будет сделано в точности, как вы приказали, сэр, — отчеканила Фазма. — Тогда до скорой встречи. И вот ещё что… Счастливого пути, капитан, — он коротко улыбнулся, хотя она и не могла этого видеть. — Благодарю вас, генерал, сэр. Хакс не стал сразу же сообщать Кайло о своём решении уйти. Он предвидел яростные возражения и продолжительный спор, быть может, даже ссору, и не хотел портить чем-либо из перечисленного свой — их — последний вечер вместе. Пусть это станет его единственной, самой последней слабостью перед тем, как всё закончится, перед тем, как он оборвёт их едва-едва наметившуюся связь собственными руками и снова наденет на себя непроницаемую ледяную броню! Всего один вечер: ужин и, возможно, приятная беседа ни о чём, а потом и последняя ночь, которую он, Хакс, проведёт в постели Кайло, ощущая рядом его тепло и слушая спокойное, глубокое дыхание в темноте, после чего его жизнь вернётся в привычное русло, а влечение, интерес и понимание, существующие между ними, вероятно, исчезнут… Но Хаксу хотя бы будет, что вспомнить об этом последнем вечере: что-то приятное и тёплое, что он сможет сохранить для себя, что-то, что затем поможет ему пережить самые тяжёлые дни. В конце концов, Хакс полностью управлял ситуацией, а значит, большого вреда от этого маленького послабления контроля, отступления от правил не будет, ведь так? И он не стал говорить Кайло о том, что эти вечер и ночь — последние, а утром он уйдёт. Они действительно вполне мирно поужинали, устроившись, по обыкновению, прямо на кровати. На самом деле Хакс не единожды предлагал переместиться хотя бы за письменный стол, раз он уже способен нормально сидеть, но Кайло неизменно отмахивался от подобного благоразумия — должно быть, считал, что кушать вот так запросто, сидя на кровати с тарелками на коленях, намного уютнее. В принципе, в чём-то он был прав. Затем, после ужина, пока Хакс неторопливо потягивал любимый чай — без подсластителя! — грея ладони о горячую чашку, они с Кайло немного поговорили об истории. Рен, оказывается, не меньше Хакса увлекался древнейшей историей галактики, а о приходе к власти Императора, пожалуй, знал даже больше — но зато Хакс мог рассказать обо всём, что касалось армии и устройства старой Империи. Увлёкшись, Кайло немного рассказал ему о великих, практически легендарных лордах-ситхах: об их огромном могуществе и борьбе с джедаями. По мнению Хакса, эти истории были похожи скорее на старые, чуточку страшные сказки, чем на описания реальных исторических событий, но слушал он их с интересом: не каждый день появляется возможность узнать чуть больше о Тёмной стороне Силы. В общем и целом, последний вечер оказался именно таким, о каком мечтал Хакс: спокойным, тихим, но с парой весьма… волнительных моментов, когда они цеплялись друг за друга взглядами и синхронно замирали, не в силах отвести глаз, или когда Кайло улыбался своей робкой, кривоватой улыбкой в ответ на какое-то меткое замечание или шутку собеседника. Кажется, ещё никогда они не были настолько открыты друг перед другом, пусть даже и в простом, совершенно обыденном разговоре — никогда, даже в то время, когда они ещё хоть как-то ладили, не ощущал Хакс такой лёгкости, такого согласия в общении с Кайло. Собравшись наконец спать, они даже неуклюже пожелали друг другу доброй ночи, чего не делали прежде, так что Хакс ещё некоторое время улыбался, глядя в темноту и прислушиваясь к тихой возне Рена на другой стороне кровати. Когда же сон всё-таки пришел, он незаметно окутал его тёплым облаком, обнял своими большими мягкими крыльями и понёс за собой — но этого Хакс уже не почувствовал. Он лежит на спине прямо в траве, а над его головой с тихим шелестом покачиваются кроны могучих деревьев. Где-то высоко в небе, очевидно, светит солнце, но свет этот не острый, а приятный, согревающий — лёжа в кружевной тени деревьев, Хакс только иногда морщится от пробившихся сквозь листву быстрых солнечных зайчиков. Он слышит звонкие трели невидимых в лесной чаще птиц, многочисленные шорохи и скрипы и даже, кажется, весёлую песню бегущего по камням ручья, но ни один шум не тревожит его. Наоборот, Хаксу спокойно и тепло: его греют солнечный свет, тёплая земля с мягкой травой, на которой он лежит, и неясное предвкушение чего-то хорошего, какой-то нежданной радости, как бывало в раннем детстве. А ещё, Хакс уверен, что никогда в жизни не бывал в подобном месте. Рядом с ним, плечом к плечу, лежит Кайло — он так близко, что смоляные пряди немного щекочут Хаксу щёку. С кем угодно другим Хакс непременно отодвинулся бы, но сейчас, наоборот, придвигается ещё ближе, коротко потирается своим виском о его. Он отчего-то знает, что ничего ему за это не будет — Кайло не оттолкнёт его и не накажет за подобную дерзость. Быть может, дело в том, что Хакс уже понял: это всё не взаправду, они в очередном сне. Однако здесь так хорошо, что он не собирается как-то влиять на сновидение или, пуще того, пытаться его прервать. Ощутив прикосновение, Кайло поворачивает голову — Хаксу всё же приходится немного отодвинуться, чтобы они не столкнулись носами, — и улыбается ему той самой робкой улыбкой. Хакс улыбается в ответ. — Здорово здесь, правда? — негромко произносит Кайло, снова поднимая взгляд на игру света в переплетении зелёных ветвей над ними. — Да. Очень красиво, — соглашается Хакс, только смотрит он не вверх, а вбок, на Кайло. Тот находится в своем нынешнем возрасте, и лицо его, как и в реальности, пересекает неровный тонкий шрам, уходящий на шею и скрытое под одеждой плечо, и глаза его, и густые тёмные ресницы, и губы, и рассыпавшиеся по траве волосы — всё в точности такое же, как на самом деле… И Хаксу кажется, что он не видел ничего прекраснее. — Ты тоже красивый, Хакс, — Кайло будто отвечает на его мысли. — Мне нравятся твои волосы и лицо. И твои тонкие руки. Словно в доказательство, он нащупывает и осторожно сжимает пальцами его запястье, и Хакс не выдерживает: поворачивается, приподнимается и нависает над Кайло, берёт его лицо в свои ладони. Кайло смотрит на него непривычно мягко, ласково, в тёмных глазах искрятся солнечные блики — или это они сияют сами по себе, Хакс не может решить. Он гладит большими пальцами его скулы, щёки, спускается к подбородку, а сам постепенно наклоняется всё ниже, будто его тянет к Кайло мощным магнитом. Тот приоткрывает рот и выдыхает, щекоча дыханием губы самого Хакса, тянется навстречу — и где-то на полпути они встречаются. Хакс целует его нежно, почти невесомо, обнимает ладонями его голову, чтобы Кайло не тяжело было держать её приподнятой, а Кайло кладёт руки ему на спину, прижимает, окончательно укладывая на себя, и шепчет в самые губы: «Хакс…» — Хакс… — тихий, практически умоляющий шёпот тягуче влился в его уши, и Хакс инстинктивно подался на звук. Сильные руки обхватили его, потянули вперёд и вверх, мгновение — и он оказался сидящим на бёдрах Кайло. Хакс склонился, вслепую ища его губы, поцеловал, вновь обхватил его лицо, тогда как сам Кайло снова и снова скользил ладонями по его рукам и спине и всё шептал, точно в забытьи, его имя. Над головой вспыхнул свет, только не согревающе-солнечный, а какой-то неестественный, приглушённый — как если бы он шёл от работающих в четверть мощности ламп под потолком каюты. Хакс, впрочем, не обратил на это несоответствие ни малейшего внимания: откинувшись назад, он гладил ладонями широкую, быстро вздымающуюся грудь Кайло, а тот спустился прикосновениями до его бёдер, голеней, обхватил пальцами тонкие лодыжки. Его лицо, а главное, губы горели от поцелуев, взгляд метался от губ Хакса к его глазам, растрёпанным волосам, к белеющей в полумраке шее и оголённым плечам. — Звёзды, Хакс, какой же ты красивый, — выдохнул Кайло, и Хакс снова потянулся к нему, чувствуя, как бешено колотится в груди его сердце. — Прямо, как во сне. Хакс тут же замер, потрясённо распахнув глаза и осознав наконец-то, что происходит. Он отшатнулся, выпрямился, да так и замер, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить — с ладонями, по-прежнему прижатыми к груди Кайло, глядя на него сверху вниз расширившимися, испуганными глазами. — Хакс, что?.. — начал было Кайло, но тут же догадался сам. — Ты думал, что это всё ещё сон. Хакс… — Отпусти, — с трудом, не узнав собственного голоса, прохрипел тот. Он и вправду думал, что им по-прежнему снится сон, а значит, можно делать всё, что угодно: целовать и ласкать Кайло, без слов отдавать ему всю нежность, всю тоску и жажду, всего себя… Теперь к неверию примешивался ещё и острый, невыносимый стыд. И он ещё осмеливался считать, что полностью контролирует ситуацию! Какое там — Хакс давно утратил контроль над собственными чувствами, над самой своей жизнью, и вот чем всё закончилось! Он буквально набросился на Рена, он готов был… Звёзды, да он был готов на всё, чего бы тот ни пожелал, на что бы ни согласился! Он кое-как сполз с бёдер Кайло и тут же отодвинулся подальше, к самому краю кровати. — Хакс, всё в порядке. Ничего страшного не случилось. Успокойся, — позвал его Кайло и даже неуверенно протянул к нему руку, но Хакс шарахнулся назад, рискуя свалиться с кровати, и, зажмурившись, отчаянно замотал головой. Он не мог говорить с Кайло, прикасаться к нему, он… Он просто не мог. — Ладно, давай поступим так — сейчас я быстро схожу в душ… Мне, гм, надо принять душ, — Кайло запнулся и покраснел больше, чем это, кажется, было возможно для человеческого существа. Хакс и сам понимал — видел, — почему Рену надо принять душ, желательно даже холодный. Его самого избавил от подобной проблемы до сих пор не прошедший шок, приливной волной стёрший всё возбуждение. Жаль, что эта самая волна его не утопила: сейчас он мечтал лишь о том, чтобы исчезнуть. — В общем, я схожу в душ, а ты постарайся успокоиться, ладно? Ты так побледнел, что мне за тебя страшно, — скороговоркой выпалил Кайло. — Мы… мы поговорим об этом, потом. Хакс молча отвернулся, чтобы не смущать его прямым взглядом ещё больше, а когда Кайло поспешно скрылся в освежителе — медленно опустился лицом в подушку и завыл, зарычал от отчаяния, от собственного позорного бессилия.

***

Стоя перед зеркалом в освежителе, Хакс застегнул последнюю пуговицу на кителе и, набрав в ладони воды, пригладил непослушные волосы. Теперь осталось только накинуть на плечи шинель, а на руки надеть кожаные перчатки. Хакс невесело усмехнулся своему отражению: старый панцирь сел, как влитой, шовчик к шовчику, пуговка к петельке. Надев давно выстиранную и выглаженную дроидами форму, он неосознанно расправил спину и плечи, вздёрнул гладко выбритый подбородок — не хватало только непроницаемой ледяной маски на лице. Но сначала нужно сообщить о своём уходе Кайло. Вчера, стоило Рену выйти из освежителя, как Хакс метнулся туда же и проторчал там остаток ночи, приводя в порядок себя и свои взбунтовавшиеся чувства. Зато теперь он окончательно, совершенно убедился в том, что ему пора убраться из покоев Кайло, закончить всё, пока не поздно. На мгновение он прикрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул, а затем, быстро развернувшись, вышел из освежителя. Кайло сидел на краю кровати, ссутулив плечи и опустив голову. Услышав щелчок двери, он вскинул голову — взгляд его при виде Хакса, одетого по всей форме, стал изумлённо-недоверчивым. — Я ухожу, — ровным голосом сообщил генерал, буквально заставляя себя смотреть на него, хотя всё его существо требовало тут же отвернуться, а лучше — просто исчезнуть из этой каюты, без всяких объяснений. — Моё сотрясение прошло, ребро больше не болит — я в полном порядке. У меня больше нет причин для того, чтобы оставаться в твоей каюте. Фазма вот-вот прибудет на базу, и я якобы прибуду вместе с ней. — Нет! Ты не можешь уйти сейчас! — воскликнул Кайло, вскакивая на ноги. Не обращая на него внимания, Хакс прошел к стенному шкафу и достал оттуда свою шинель. Накинул на плечи и обернулся к встревоженному, почти испуганному Рену: — Благодарю вас за вашу помощь, Верховный лидер, и приношу свои извинения за доставленное неудобство. — Не смей! Не вздумай, Хакс! — закричал Кайло, теперь уже откровенно разозлившись. — Ты не можешь! — Я могу и ухожу, если только ты не собираешься снова приложить меня об пол, — отчеканил Хакс и, развернувшись, сделал первый шаг к двери в каюту… Больше он не смог ступить и шагу. Всё тело мгновенно одеревенело, оцепенело, и это было жутко — он чувствовал себя, но не мог пошевелиться. Кайло держал его Силой, не сжимая, однако, горла или грудной клетки, чтобы не мешать ему дышать. — Если ты сейчас же меня не отпустишь, клянусь, я воткну нож, спрятанный в голенище моего сапога, тебе прямо в сердце, как только смогу двигаться! — прошипел взбешённый Хакс. Должно быть, почувствовав, что он вполне способен выполнить свою угрозу, Кайло послушался. — Ты трус! Ты просто убегаешь! — выкрикнул он ему в спину. Хакс вздрогнул, — по сердцу коротко резануло болью, — но не обернулся. Не обернулся даже после того, как за спиной послышались гудение и свист лазерного меча и треск обшивки — очевидно, Кайло в ярости от его «предательства» принялся громить свою каюту. Вот теперь всё точно было кончено.