for we live by faith;

fall upon your knees saying «this is my body and soul here»;

Иосиф Сид думает, что решение может быть в этом. Вогнать в вену иглу, приторчать на часы, чтобы потом приторчать снова. Получить досрочную путёвку в героиновый рай, где, взявшись за руки с Элвисом и Иисусом, они с Рэйчел пойдут полями ромашек к вечности в благоденствии. Валетом расположившись на односпальной кровати, дождутся Коллапса и, подхваченные тёплыми мягкими ладонями Господа, отправятся прямиком в свой Эдем. Глядя красными глазами на горку шприцов, пастор Иосиф спрашивает себя о том, чем это хуже пути, предложенного ему свыше. Так и сяк — конец один. Попадают ли праведные торчки в Рай по амнистии? Достаточно ли преклонить колени перед апостолом Петром и покаяться, чтобы вымолить для себя прощение? Имеет ли Бог избирательный слух, улавливающий лишь слова тех, кто ни разу не закидывался крэком? Больше года длится их общее паломничество. И, если подумать, за всё это время они не продвинулись ни на шаг. Иосиф чаще думает о пастве, о всех, кого оставил, отправившись на поиски чего-то, что подкрепило бы его пошатнувшуюся веру. Достанет ли терпения братьям, чтобы суметь не просто успокоить и удержать людей, но и помочь исцелиться их душам? Не проглядят ли они змея, решившего пробраться в Эдем вместе с праведниками? Не окажется ли это промедление длиной в год фатальным для всего проекта? Мужчина смотрит на девушку, раскинувшую руки в стороны, подобно ребёнку, рисующему ангела на свежем белом снегу. Рядом с ней на тумбочке — подвявшие ромашки в стеклянном стакане. Она очень устала на этом пути. Совсем ещё девочка, чуть старше, чем была бы его дочь, если бы малышке было суждено остаться в этом несовершенном грешном мире. Ей тяжело карабкаться из Ада в Рай по острым отвесным скалам. Следом Иосиф смотрит на сгибы собственных локтей. Он думает, что позволил этим рукам стать слишком слабыми, чтобы поддержать её, поддержать Иоанна и Иакова, поддержать свою паству. Он сам исколол себя иглами, сам впрыснул в себя яд, убивающий пока не тело, но силу воли и желание сопротивляться надвигающейся угрозе. Нет смысла взывать к Господу и молить о помощи, когда сам себе вырыл яму, сам в неё влез, сам не искал спасения, поддавшись слабости, променяв на увеличенную дозу потуги сладить с постоянно давящей неотвратимостью Конца Света. Сдавшись, проповедник приблизил свой собственный Коллапс. И её Коллапс — тоже. У идущих одной дорогой общий тупик. Поднимаясь на ноги, Иосиф принимает решение.

***

Он говорит ей: — Идём. Он спрашивает у неё: — Хочешь дозу? Она пытается вырвать руку: — Ай! Больно! — Отвечай на вопрос. Я должен это услышать от тебя. — Ты совсем свихнулся? Так и знала! У вас вся семейка чокнутая! Из какой психушки вы повылезали? И зачем я только с тобой поехала?.. Дура! Идиотка! Надо было остаться с Джонни! Он и то меньший мудак! — Отвечай на вопрос, — Иосиф непреклонен, непоколебим. Тащит брыкающуюся девушку по коридору полупустого здания, где из арендаторов — парочка торчков на первом этаже, старуха с десятком кошек и вечно ссорящаяся до драк семейная пара, чьи дети глядят на пастыря голодными глазами, когда тот проходит мимо к лестнице на второй этаж. — Пусти! Отпусти меня, псих ненормальный! Помогите! Помогите! Этот чёртов извращенец хочет меня изнасиловать! Где, мать вашу, полиция! Люди! Эй! — Рэйчел вопит во всё горло. В какой-то момент умудряется так выкрутиться, чтобы цапнуть мужчину за запястье. В другой — раздирает ему ногтями шею. — Ты человек вообще? — кричит. — Я — орудие Божье, — в его голосе железные интонации главнокомандующего, отдающего приказ восемнадцатилетним юнцам отправиться в бой и сложить головы за то, о чём они понятия не имеют. — Мне дана власть спасти тебя. Мне дана власть спасти любого, даже того, кто не пожелает быть спасённым. Они добираются до квартиры, где Иосиф с силой швыряет Рэйчел на кровать. Вскрикнув, она сначала закрывает руками голову, ожидая, что будут бить, потом несмело выглядывает и открывает рот, чтобы вывалить на голову в край поехавшего фанатика новую порцию оскорблений, но затихает, увидев в его руках пакетик и шприц. Сид меняется в лице. Ему не нравится, с каким вожделением девушка глядит на прикрытую колпачком иглу. Рэйчел плевать на то, что там ему нравится, а что — нет. Она тянется к нему. Её пальцы дрожат, поэтому Иосиф сам выполняет приготовления, перетягивает худую руку рваными капроновыми колготками, вгоняет иглу. Девушка улыбается, понимая, что вот-вот станет лучше. Несмотря ни на что, она благодарна. И, может, хотя бы в этот момент не жалеет о том, что покинула старый трейлер на заднем дворе бара со скрипящей дверью. Придя в себя на какие-то секунды, Рэйчел видит Иосифа Сида сидящим на полу в углу. Лоб его касается обшарпанных досок. Скрюченное тело обхвачено руками. Девушка не понимает, видит она таинство молитвы или обыкновенную ломку, но ей делается жутко от этого зрелища. Следующее краткое пробуждение — и проповедник уже сидит рядом с ней на кровати, положив ладонь на прохладный лоб. Говорит: — Отдыхай. Нам предстоит долгий путь. Рэйчел пытается сказать, что не хочет больше никуда идти. Они уже год мотаются по всем штатам, спят в междугородних автобусах-развалюхах, мотают мили пешком, застревая изредка тут и там в подобных старых домах. Если честно, девушка не знает, откуда берутся деньги на дозы, жильё и еду. Начинает подозревать в спутнике реального посланника небес, которому под подушку Всевышний лично подсовывает хрустящие купюры ровно в пять утра ежедневно, как сраная Зубная фея. После думает, что это — бред сумасшедшего, что скорее всего — Сид ограбил кого-то, как делают все торчки, как делала не раз сама. Может, даже убил. Как-то он обмолвился, что сидел в тюрьме. Нет оснований ему не верить. Задыхающейся на льду селёдкой под лапой белого медведя, готового откусить ей тупую башку, Рэйчел стонет, Рэйчел плачет. Ей от себя тошно, от жизни тошно. Теряя остатки героиновых грёз, вытекающих из глаз со слезами, она опять уверяется, что не должна была сбегать из дома. От себя не убежишь, только если лезвием по венам. — Шшш. Тихо, — голос Иосифа Сида спокоен и доброжелателен, не в пример недавним стальным ноткам и почти звериному рыку. Он гладит девушку по голове и говорит, — вот, выпей воды, — и подаёт ей чашку, поддерживая под затылок. Рэйчел выпивает, лишь после этого понимая: это была не вода. — Спи, — советует Иосиф, прикрывая её тяжёлые недвижимые веки, как покойнице. В этот миг девушке страшно, как не было, когда её ребёнком наотмашь ударила пустой кастрюлей пьяная мать, как не было, когда отчим почти до смерти задушил бабушку, отказавшуюся отдать ему свои деньги для покупки очередной бутылки пива и пачки сигарет, как не было, когда её, двенадцатилетнюю, старшеклассники поволокли в кладовую для спортивного инвентаря, как не было, когда они вернулись…

***

Слышится море. Тёплое море, ласковое, шелестящее, пенное море. Рядом пляж. На пляже не песок, но цветочный луг, по которому можно идти босиком, не боясь уколоть стопу обломком ракушки. Там хочется остаться, но кто-то с силой выдёргивает из воды. — Услышь меня, Господи! Голос громом гремит под потолком крошечной ванной, где вместо ясного неба над бескрайними водами — серый кафельный потолок. — Через святое крещение прими её в общину Церкви Своей. Ладонь нажимает на лоб, другая — на грудь, и тело вновь погружается в воду. Не успев схватить ртом воздуха и задержать дыхание, Рэйчел захлёбывается, широко распахивает глаза, беспорядочно машет руками, пытаясь найти, за что уцепиться. — Возродившись силой Святого Духа и крещения, да пребудет она в любви и вере, пока Ты не призовёшь её. Тело снова вытаскивают, целуют в мокрую макушку, чтобы повторить погружение тут же. Откуда-то издалека доносится приглушённое: — Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа. Перебивается стуком взбесившегося сердца. В следующий раз Рэйчел умнее. Чуть откашлявшись и продышавшись, она хватается за плечи Иосифа Сида, стискивает в кулаках рубашку, держится, как дворовая псина, сжимающая в челюстях кусок полугнилого мяса и намеренная драться до конца, лишь бы его не выпускать, но снова кричит: — Отпусти меня! Хватается ещё крепче и кричит: — Просто пусти! Я справлюсь сама! Я просто сдохну прямо здесь! И пусть твои отцы, сыновья и кому ещё там есть до меня дело решают сами, что будет дальше! Иосиф смотрит на неё совсем не так, как глядят на умирающих на смертном одре. Смотрит не так, как ей хочется. Но и не отворачивается. Никогда не отворачивается. Подняв влажные больные глаза, она смаргивает слёзы. — Ты стала новым творением. Ты облеклась во Христа. Отныне твоё имя — Вера, дитя. Оно принесёт тебе больше счастья. Ткнувшись лбом ему в грудь Рэйчел, рыдает в голос, вовсе не слыша слова. — Господь указал мне путь. Открыл грядущее. К назначенному дню мы будем готовы. Мы построим свой Новый Эдем. Вместе. Теперь ты с нами. Ты никогда не будешь одна. Что-то подлив в воду, Иосиф отнимает дрожащую девушку от себя. Говорит: — Всё будет хорошо, Вера, — её трясёт сильнее при звуке этого имени, — доверься мне. Белая поволока застилает глаза. Больше не страшно.

***

Пробуждение даётся ещё тяжелее, чем прошлое. Ноют плечи. Руки заломлены за спину, перемотаны чем-то, наверное — упаковочной серой липкой лентой, забытой прошлыми жильцами. Ноги свободны, но так слабы, что своего тюремщика девушка не смогла бы пнуть даже при всём желании. — Ооооооотппппустттти меня. Рэйчел чувствует себя полярником, провалившимся под лёд, после выбравшимся из воды, но осознающим, что умрёт от обморожения через десяток минут, что нос уже отмёрз и почернел, а ноги — атрофировались. Зачем было выплывать? Ради этого? Её ломает. Челюсть ходуном ходит, глаза закатываются, слабое тело выкручивает долгими судорогами, тянет ноющей болью. Она не может удержать во рту слюну, та стекает из уголков рта, пока её не подбирают платком, идеальная белизна которого — сродни насмешке. — Расскажи мне, откуда ты, Вера? — скорее просьба, чем вопрос. Ебаный святоша игнорирует её. Это он только на словах такой добренький, а на деле — хренов Чарли Мэнсон в рясе! Его Бог дал ему право делать такое с восемнадцатилетними девчонками? Он часто проворачивал подобное? Чем всё это закончится? Не хочется отвечать. По правде говоря, вообще ничего уже не хочется, но, погодя, Рэйчел говорит: — Мммммонтана. Оккккруг Хоуппп. — Вот как, — Иосиф Сид убирает с её лица налипшие влажные волосы, улыбается. — Это место причинило тебе много боли, сестра. Уверен, что не только тебе. Господь указывает мне путь в эти земли греха и порока. Я пойду. Мы пойдём. И принесём новый порядок. — Я не хочу возвращаться, — трясёт головой Рэйчел. На лице — выражение первобытного ужаса. Нет! Нет! Только не туда! Только не снова! — Всё будет хорошо, — повторяет долбанутый проповедник, склонившись к её уху. — С Божьей помощью — мы справимся. Хрена с два Бог сделает ей халявный гемодиализ. Хрена с два он подкинет под дверь чемодан, до отказа набитый портретами мёртвых президентов. Хрена с два сотрёт из её памяти отца и мать, всех уродов из средней школы, аборт первый и аборт второй, мудака Джонни вместе с его байком, когда-то казавшимся таким крутым. Рэйчел готова протестовать, но кто-то стучится в дверь. Сорвавшись с места, отбитый проповедник торопится открыть. — Слава Богу! — восклицает Иосиф, и Рэйчел поднимает голову, такую тяжёлую, словно она — коктейльная вишня, вокруг которой намёрз ледяной куб. В комнату входит второй бородатый мужик, по виду — немногим моложе Сида. В руке он держит нож, что не очень-то вдохновляет на знакомство с ним. Несмотря на это, Иосиф хлопает незнакомца по плечу, произносит: — Спасибо, Иоанн. Я не ждал тебя так быстро. Имя смутно знакомо Рэйчел. Мозги медленно ворочаются, вспоминая, что это тот самый говнюк с хобби в виде резьбы по живому телу. И это уже совсем не похоже на шутку. Даже на самую дерьмовую. — Она плохо выглядит. Надо ехать к нашим, иначе мы её потеряем. — Да, — тут же соглашается Иосиф. Возвращается к пленнице. Вместо того, чтобы развязать уже наконец, заклеивает рот липкой лентой. Негодующе помычав, девушка стихает. Её тошнит, а голова не держится прямо, как срезанный цветочный бутон. — Машина внизу, — отчитывается Иоанн. — Я и водитель, как ты просил. — Я понесу Веру, собирай вещи, — пастор отдаёт распоряжение, пока Рэйчел думает, что в комнате есть кто-то ещё по-имени Вера, кто-то, кого заберут, а её оставят здесь, но младший брат не успевает выполнить наказ. — Сэр? Мэм? Откройте, полиция. От ваших соседей поступила жалоба на шум, — доносится из-за двери, слышится стук. — Это лишь формальная проверка. Мы должны убедиться, что у вас всё в порядке. — Дьявол! — шипит Иоанн, пряча нож под ремень за спиной. — Нам нужно уходить. Сейчас! — Тише, — Иосиф придерживает брата за плечо. — Мы не преступники. И мы не станем убегать. Рэйчел в очередной раз думает, что связалась с каким-то больным на всю голову шизиком. У него в спальне связанная девушка, в тумбочке — кадиллак, а в сумке — пара доз крэка. На кровати валяется заряженный револьвер, а у этого фрика Иоанна — грёбаный мясницкий тесак, которым можно потрошить гризли и звёзд рестлинга. Копы закроют их обоих мигом. Как минимум одного — прямиком в дурдом, а может — двоих сразу. Только вот… после этого Рэйчел снова останется одна. Она не знает, что это за город, что за штат. Её мутит, а ноги ватные. В таком виде ни один псих не возьмёт её на работу. Сделавшись бродяжкой, она будет спать в коробке, трахаться с таксистами за пятёрку и сигарету, драться с собаками и крысами за подтухшие недоеденные жирдяями из ближайшей забегаловки бургеры. А копы… копы будут пытаться вернуть её домой. И лучше уж на улицах, чем там. Лучше с этим ненормальным фанатиком, чем на улицах. Это ведь не так сложно: подлизаться, сказать ему то, что он хочет слышать, прикинуться паинькой. Смолчать лишний раз, прогнуться, поулыбаться, как дурочка. Взамен Бог подсунет под подушку пару банкнот и ей. Даст место для ночлега, может — ещё и дозу. Не так уж плохо, разве нет? Кто-то называет такое счастьем. — Ты знаешь, что нам пока лучше не светиться, — упрямится Иоанн, — настанет день, когда я не смогу найти в законе лазейку, чтобы избавиться от преследования. — И никто не похитит их из руки Моей, — заводит старую пластинку святоша-Иосиф, воздевая руки к небу, — ибо всякий, кто призовет имя Господне, спасётся. Помолись со мной, брат мой. Помолись, и вместе мы спасём эту заблудшую душу. Рэйчел закатывает глаза. Видит, как второй мужчина складывает руки в ладью, как что-то шепчет над ними, словно слова его наполняют этот сосуд чем-то очень важным. Следом слышит щелчок револьверного барабана. Иосиф подносит к губам палец, наказывая пленнице молчать. Она мычит в знак протеста, пытается раскачаться на стуле и упасть, привлекая внимание стражей порядка, но за подбородок ловят пальцы Иоанна. В его руке та самая сила, о которой он просил Бога. Его рука — стальные тиски. Скованная цепенящим страхом дичи перед хищником, девушка стихает. Таращится на проём, ведущий в коридор. Ждёт, что вот-вот ворвутся бравые копы и всё закончат. И почему она снова была такой глупой, чтобы поверить? Как она могла подумать, что рядом с этими сумасшедшими — лучше? Так ли он ошибся, давая ей новое имя? Тем временем Иоанн освобождает её ноги и руки. Не похоже, что ему есть дело до той, кого его брат нарёк Верой, скорее он просто не хочет лишних проблем. Мужчина почти не касается девушки, словно ему противно, словно она вся мерзкая и грязная. Рэйчел бы оскорбиться, попытаться его лягнуть, чтобы не задирал нос, но девушка лишь чувствует себя так, словно он прав. В этот момент должны прозвучать выстрелы, но в коридоре — тишина, после — звук затворяющейся двери, щелчок ночной задвижки.

***

По лестнице пути пожарной эвакуации Иосиф выносит Веру к фургону. Он не знает опрятного, напоминающего школьного учителя, человека средних лет, сидящего за рулём. Должно быть, тот влился в паству в течение года паломничества. В грузовом отделении — медицинские носилки. Уложив на них девушку, Сид стягивает ремни, накрывает одеялом. Иоанн садится рядом, закидывает под сидение сумку. Водитель закрывает двери. Фургон трогается с места. Вера беспокойно вертится, но порция блажи дарит ей успокоение. Иосиф и сам не отказался бы от покоя. Последние дни проповедник пережил с немалым трудом, справляясь с эффектом отмены. Это ещё не конец. После прибытия он велит Иакову приковать себя наручниками к кровати и держать, пока не будет чист. — Ты нашёл его? Место для всех нас, — спрашивает младший брат, из-за шторки поглядывая на дорогу. — Нас стало больше. Людям нужен дом. — Монтана, округ Хоуп, — коротко отвечает Иосиф. — Далекова-а-ато, — вздыхает Иоанн. Он не перечит и не задаётся вопросом, почему старший выбрал именно эту точку на карте. Это вопрос веры. — Да, путь неблизкий. Но именно там мы станем ближе к Эдемским Вратам, — пастор раскрывает пуговицы на рубашке одну за другой, сбрасывает её, оставляя болтаться на локтях, разворачивается спиной к брату. — Режь здесь, — Иосиф указывает на участок кожи под плечом. — Я согрешил, Иоанн. Имя моему греху — чревоугодие. — Но… — обычно уверенный в своём пути, Иоанн медлит, всё-таки доставая нож. — Режь, — настаивает грешник.

fall and begging, pleading «You’ve got the power and control».