Кладбище иллюзий

Совсем дети… Совсем дети… Пэты... Кровь стучит в висках, и он с трудом сдерживает готовые вырваться проклятия. Особняк Гидеона. То, где всё началось, где прозвучали первые выстрелы. Кажется, это было так давно. До Амои он добирался почти две недели. Почти две недели не находил себе места, ел только то, что совал в руки заботливый Дэрил, и не вылезал из сети сутками, просеивая информацию. — Сколько? — Катце не хочется смотреть на светлое пушистое покрывало, разостланное в большом зале, на то, что лежит на нём, но он всё равно заставляет себя подойти. — Шестнадцать. Восемь мальчиков и столько же… Мы пришли, когда уже всё случилось, господин Катце. Ничего нельзя было сделать, — блондин с нашивками лейтенанта имперской армии. Кажется, зрелище проняло даже его. — Где их фурнитуры? — Кто? — Фурнитуры. Те, кто ухаживал за ними: следил, кормил, одевал, развлекал, спать укладывал — где они? — Воспитатели? Не знаю. Многие разбежались. Давно, когда началось. Когда стали стрелять. А потом про них как-то забыли... — Кто? Какая сволочь это сделала? — кажется, опять Курт. Ещё один «освободитель». Притащился сюда по линии Красного Креста и всё никак не может понять, во что ввязался. Справедливая война за идеи гуманизма, вернуть свободу угнетённым братьям — какая прелесть. Если бы это не касалось Амои, Катце, наверное, посмеялся бы от души. Бедный доверчивый Курт. Сколько тебя ещё ждёт сюрпризов! Катце молча рассматривает неподвижные лица пэтов. Как будто спят... — Я спрашиваю, какая сволочь это сделала-а! — рагон, хорошо бы ему заткнуться. — Никто, господин, это они сами. Сами! Гез, жива! Слава Юпитеру! Теперь не надо всматриваться в застывшие лица, не надо напрягать память и пытаться сообразить, как могут изменить девушку три года и смерть. Гез — спецзаказ, ставший твоей единственной слабостью и тайной, Гидеон. Рыжие, почти такого же оттенка, как у Катце, волосы и смешные веснушки на белой коже. Теперь Пигмалион мёртв, а Галатея… Галатею надо увезти с Амои во что бы то ни стало. Потому что хорошее надо помнить, за него не жаль и двойной цены. А ещё потому, что Гез не остановится, будет мстить, с её способностями это — как запустить кота в клетку с крысами. Только крыс слишком много… Моника, соглядатай, от которого так и не удалось отвязаться, приобнимает рыдающую пэт за плечи и неуклюже тычет ей в руку носовой платок: — Возьми! Возьми! Не плачь. Всё закончилось. Теперь всё будет хорошо. — Господин Катце, это вы? Господин Катце, они… — Успокойся, теперь всё будет так, как сказала эта женщина. — Да-да-да. Я поняла, всё будет хорошо, — девушка злобно зыркает на воркующую Монику, но тут же приходит в себя, вновь становится несчастным и испуганным пэтом. Хорошо, что это Гез, хорошо, что достаточно намёка. — Милая, ты знаешь, что здесь произошло? Кто их? — опять Курт. Да что же ты такой тупой. Сами, они сделали это. Сами. Не хочешь поверить? Это правда , Курт. Правда бывает и вот такой. — Они сами, господин, — Гез криво и очень нехорошо улыбается одними губами. — Попросили фурнитура. Не хотели, чтобы с ними, как с пэтами господина Айши. — А что с пэтами господина Айши? Блондинистый лейтенант с невыразительными рыбьими глазами досадливо сплёвывает на пол: — Ну, бывает. Случайно вышло. Старшим офицером в девятой штурмовой Крыса Тодд, ну и пока вмешались… — Как же так? Как же так? — Моника противно чмокает накрашенными морковной помадой губами. — Они попросили Олли, и он дал им таблетки. Они проглотили и легли. Вот… Вот так и лежат. — Я убью! Я убью этого Олли! Он будет умирать долго и мучительно! — Нет, господин. Второй раз убить нельзя никого, — Гез берет Курта за руку, ведёт в угол зала, к накрытому одеялом трупу, и бережно поднимает пропитавшуюся кровью ворсистую ткань. — Это Олли. Он подождал, пока все заснут, а потом перерезал себе горло. Он очень мучился, вы бы остались довольны, господин. Катце смотрит в искажённое предсмертной мукой лицо. Голова запрокинута. Стеклянные, широко распахнутые мёртвые глаза, оскаленный рот. Кровь уже не течёт, и из страшной раны под кадыком торчит какая-то толстая трубка. Катце не сразу понимает, что это перерезанная трахея. Рубашка фурнитура тоже пропиталась кровью — так, что невозможно понять, какого она цвета. Тонкие пальцы сведены предсмертной судорогой. В районе правого подреберья торчит рукоять ножа. — О, мой бог!.. Но… его кто-то добил? Гез, Гез, что же ты делаешь? Ты же профессионал. — Не знаю, не знаю, господин. Я не видела! — разрыдаться ей не сложно. Слёзы давно ищут выход. Пэт опускается на пол и закрывает лицо руками. Вот и хорошо. — А ты? Девочка, как ты спаслась? — идиотка Моника подскочила, трясёт за плечо. Да что тебе ещё непонятно? — Никак. Никак я не спаслась. Я сказала Олли, что не хочу умирать. Что у меня скоро будет ребёнок. Вот же… Катце не верил своим ушам. Не может быть. Или может? Блонди стерильны... — Я не взяла таблетку, и Олли сказал «иди». И ещё сказал: «Пусть тебя хранит Юпитер». — Он их что, не заставлял? Нет? Не заставлял? — снова Курт. Парень смотрит испуганно. Теперь он не похож на бравого офицера — скорее, на растерянного мальчишку. — Как же так, господин Катце? Мы же их спасли. Мы их освободили, ведь правда? — От чего? От чего освободили? — нет, так не пойдёт. Надо держать себя в руках. Он снова натягивает маску холодного безразличия. — Я забираю эту пэт с собой. Никто не возражает. Им нечего возразить. Гез слишком красивая, и они понимают, что ждёт девушку, если они скажут «нет». Уже понимают. — Да, господин Катце, да, пусть. Пусть хоть кто-то… Он молча берёт Гез за руку, и они выходят во двор. — Катце, как хорошо, что ты здесь! Катце, я не могу, я должна кому-то рассказать. Они тащили Гидеона за волосы по полу, за ним тянулся широкий кровавый след, а я не могла ничего сделать. Потому что всё случилось слишком неожиданно. Я могла бы убить многих, но не всех, а главное — я ничего не могла изменить. Я не виновата, Катце, я не успела, и никто бы не успел! — Успокойся, Гез. Хорошо, что ты смогла сдержать себя, хорошо, что ты понимаешь. Не надо, не оправдывайся. Мы не всегда успеваем. Такое случается. — Катце, — девушка почти шептала. — Он жив. Что бы они ни говорили. Он жив, и я найду его. — Гез… — Ты не понимаешь, Катце. Это не я. Это он, — девушка бережно гладит рукой ещё не начавший расти живот. — Он знает точно. Твою мать… Ра-у-уль? Теперь есть ещё один повод найти его как можно скорее. И хорошо бы живым и здоровым. Что, Катце, думал — управишься в два счёта? Вот тебе и первый сюрприз! — Дэрил, аэрокар. Нам надо срочно отсюда убраться. Хорошо, девочка. Все нормально. Сейчас мы прилетим на «Деметру», и ты расскажешь мне подробности. А пока поплачь. Поплачь, сейчас ты ещё можешь себе это позволить.