Кладбище иллюзий

— ... поможет Юпитер? — тихо смеется Рауль. — Юпитер давно перерос свою игрушку, и где сейчас блуждает его разум, в каких мирах, с какими демонами водит дружбу — этого, боюсь, не знает никто. Мы давно перестали быть ему интересны. Тот минимум от сознания искина, который ещё остается на Амои — даже не для поддержания жизни в своём детище. Просто для наблюдения. Танагура давно автономна, Юпитер больше не вмешивается в дела живых. — Значит, система Зейн, порядок Норам, карающий меч законов Юпитера, висящий над вашими головами... — Цепи, которые не держит ничья рука, Катце. Мы подозревали давно, но окончательно убедились только сейчас. К сожалению, обстоятельства сложились таким образом, что пока оценить все плюсы и минусы не получится. Понятно одно — выкручиваться придется самим. — Мы и не думали, что имперцы уберутся с планеты так просто, — Гидеон уже переоделся. Он спокоен, но то, что Катце замечает в темных глазах, ему совсем не нравится — мрачная решимость. — Конечно, они оставили нам сюрприз. Слишком уж тут наследили. Обычная практика в таких случаях — концы в воду. Если даже кто-то полезет разбираться — уже ничего не доказать. Может имперцы, а может мы сами себя. Доэкспериментировались с непроверенными технологиями: темпоральные поля, холодный синтез — мало ли на что можно свернуть? Доказательств, что для обороны Танагуры мы использовали что-то новое и непонятное, у них предостаточно. — Значит, взорвали сами себя? — Катце невесело усмехается. Да. Вполне ожидаемо, Гидеон прав. — Не всё ли нам равно, что напишут на братской могиле? — кривит в презрительной усмешке губы Рауль. — Ты прав. Всё равно, — Катце замечает, что случайно сломал так и не подкуренную сигарету, и досадливо швыряет её в почти полную пепельницу. — Основной заряд здесь, — Рауль показывает стилом точку на карте города. Старая шахта Дана-Бан. Им даже не пришлось ничего копать. — Логика, — отвечает Гидеон на немой вопрос. — Прикинули, какой заряд и на какую глубину нужно заложить, чтобы запустить цепную реакцию, и чтобы планету гарантированно на куски. Учли серьёзный цейтнот со временем у имперцев и прикинули, что лучше всего подходит по всем условиям. Дана-Бан вписался идеально. Оставалось подтвердить данные наблюдением за объектом. С этим прекрасно справились Дарк и его люди. Всё оборудование уже доставлено на место, — продолжил Гидеон. — Там сложно — направленный конденсированный химический взрыв. Задача для специалистов. Атомный нам не грозит — не хотят оставлять улик. Все должно выглядеть, как несчастный случай. Основной заряд установят завтра. Около полусотни меньших взрывных устройств уже заложено по всей планете: город, побережье, пустыни, даже океан. Как только флот империи покинет планету и пройдёт ПВ тоннель, а это случится между десятью и одиннадцатью вечера, последний отправленный сигнал синхронизирует устройства. Рванёт всё разом. Взрывные волны войдут в резонанс — и Амои перестанет существовать. Но если заряд в Дана-Бан не взорвётся... — Или мы взорвём его раньше назначенного срока, до синхронизации с остальными, — вставляет Рауль, как бы невзначай. — ...тогда цепь разомкнётся. Будет просто около полусотни локальных взрывов. Тоже неприятно, но это зло минимальное. По сравнению. — А... — Катце вовремя останавливается. Спрашивать про охрану объекта бессмысленно. Всё и так понятно — она надежная. Смертники, но вряд ли догадываются об этом. — Надо подобрать людей. У меня остались кое-какие связи. Лучше бывшие даркмэны. Это ребята обученные. Если мы не станем скупиться с оплатой... — Нет, — усмехается Гидеон, и Катце наконец понимает, что же ему так не нравится в лице Лагата. Блонди уже все решили. План разработан и его просто ставят в известность. — Извини, Катце, — совсем не извиняется Гидеон, — но у нас нет времени организовать масштабную операцию. Совсем. Открытая атака нас не устраивает — это городская зона, подкрепление они получат тут же. У нас есть только эта ночь, и она скоро закончится. *** И ещё два часа на продумывание деталей. Нет, всё не сложно. Всё даже слишком просто. Если не принимать в расчёт, что тот, кто уйдёт в шахту, назад не вернётся. Ониксы возвратились в Танагуру. Связи нет, а периметр железного города охраняется так, что ни выйти, ни войти даже с боем. Катакомбы под Кересом и Халаза завалены и тоже охраняются. Есть ещё пара вариантов нырнуть под землю с самого края Диедо, но путь обходной, с петлей под Сасан, а это почти сутки в одну сторону — времени слишком мало. Второй раз провернуть номер, который удался Рики, они не успевают. Придётся справляться самим, и единственный вариант здесь — внезапность и быстрота. Чем меньше шума, чем сильней недооценка противником нападающих, тем вероятней успех. Поэтому пойдут те, кто имеет максимальный шанс прорваться. — Нет, Катце, ты нам нужен здесь. Твой корабль — идеальный пункт корректировки. Ты сможешь туда попасть? - спрашивает Рауль. Катце молча кивает. — Будешь нашими глазами. Имперцы обязательно проследят сигнал, но не смогут войти на «Деметру». Это территория Иллирии. Им придется соблюсти дипломатический протокол, у тебя гарантированно будет полчаса. Нам хватит. — Нам? — губы сводит судорогой. Он знал, что Рауль скажет это, но теперь, когда слова произнесены, сознание верить отказывается. Это правда, Катце. Он не понимает жив или уже мертв. Жив. Мертвые не испытывают ужас, мертвые не задыхаются, у них не текут слезы от встречи с догнавшей неизбежностью. — Ты не сможешь ничего изменить, Катце. Не пытайся, — Рауль смотрит в сторону. Слишком поздно получили информацию. Прикинули все варианты. Поверь, если бы была другая возможность… — Но её нет, — Гидеон резко ставит точку. Обсуждать нечего. Всё. — Гидеон?! — Поверь, я тоже не спешу на тот свет, — хищно скалится Лагат, и это раздражает до белых звезд перед глазами, — но из этого лабиринта один выход. Он не для всех. Заканчивай, Катце. Нам еще многое надо обговорить, — Гидеон нервничает, он раздражён. — Если мы собрались сдохнуть, то пусть это будет с толком. Проклятые блонди! Проклятая планета... *** «Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя, Рауль!» — руки мёртвой хваткой вцепились в воротник рубашки. Катце с трудом удерживает рвущиеся на свободу проклятья. Нельзя. Ему сейчас много хуже, чем тебе. Просто умеет держать себя в руках. Рауль. Даже не в сьюте — он блонди. До мозга, мать его, титановых костей. — Гидеон отправил Гез в Танагуру ещё вчера, — Рауль идеально спокоен, разве что чуть заторможен, и на странное поведение Катце внимания не обращает. — Он ей ничего не сказал. По вашим, по человеческим меркам, так правильно? — никакого подтекста. Блонди интересно. — Да. Если любишь, то правильно, — ворот рубашки выскальзывает из пальцев, руки опускаются сами, Катце садится на постель. Безысходность. Рагон, надо взять себя в руки. Раулю и так тяжело. Что можно чувствовать, зная, что это твоя последняя ночь, что завтрашняя не наступит? Гез, скорее всего, уже в Танагуре. Почти сутки пути. Только сутки... Конечно. Ей же совсем скоро. Гидеон один в своей комнате. О чём он думает? Спит или вспоминает? Скоро. Острое ощущение, что времени почти не остаётся, болезненно бьёт по нервам. Руки сразу отзываются мелкой дрожью. Успеть... Катце стаскивает с себя свитер, швыряет на пол. За ним штаны вместе с трусами. Идиотизм. Наверное, в такие минуты надо думать о чём-то чистом и возвышенном. О душе, о смерти, долге и о предназначении. О том, зачем человек приходит в этот мир. Но думается что-то неправильное, и хочется совсем другого. Пока ещё живого и горячего тяжелого тела сверху. Просто ощутить ещё раз. Последний. Катце ложится на кровать и раздвигает согнутые в коленях ноги. Ему всё равно, как это выглядит. Он смотрит в глаза Раулю не отрываясь, а тот смотрит в его глаза. Ещё немного, последняя капля тепла перед холодом неизбежного. Рауль молча раздевается и осторожно ложится сверху, потом придавливает, даёт почувствовать свое желание, трётся твёрдым членом ему между бедер, мнёт плечи, жадно целует шею. Мало! Этого всё равно мало! Катце задыхается. Животная, неконтролируемая страсть не отпускает, прорываясь крупной дрожью, сводит пальцы. Мой! Не отпущу! Рауль тоже вспыхивает, словно загорается от одного прикосновения. Он тихо рычит и выгибается, подставляясь под грубые жадные ласки, рвёт простынь сильными пальцами, чтобы выплеснуть накопившееся напряжение, не навредив любовнику. Два диких зверя... Животные не умеют жертвовать собой сознательно. Интересно, есть ли у блонди инстинкт самосохранения? Есть, конечно, иначе и быть не может. Нет, не думай об этом! Время замирает. Рауль вдруг переворачивается на спину, и, удерживая Катце руками, опрокидывает на себя, заглядывает в лицо. Блонди хорошо видят в темноте. Катце — не очень. Только острый профиль, только контур лица с тёмным росчерком губ. — Пожалуйста, — шепчет Рауль. — Я хочу запомнить, — сильные ноги обнимают Катце за бедра. — Хочу почувствовать себя живым. Хочу сегодня быть для тебя. Рауль вцепляется в его плечи так жёстко, что кожа не выдерживает, боль обжигает, даря безумный восторг обладания. Снова пустил кровь, дурное животное. Катце отрешенно, почти томно улыбается, впадая в экстаз. Отчаяние отступает, оставляя место наслаждению. Сознание плывёт. Андроид, бездушная кукла — как же! Если бы Рауль попросил Катце перегрызть самому себе вены, тот бы сделал это не задумываясь. Он быстро целует лицо блонди: лоб, брови, скулы. На губах солоно и мокро. Слезы? Чьи? Он плачет? Нет, это Рауль... Блонди умеют, теперь он знает это точно. Не важно. Больше это не имеет значения. Больше значения не имеет ничего. Скоро рассвет. " У нас одна ночь и она скоро закончится, — снова тихо говорит Гидеон. — ...у нас одна ночь”.