Я никогда больше не скажу эти три слова

За те два года, что я прожил в одном маленьком городке на другом конце страны, многое изменилось. Нет, не только в самом жизни, скорее, просто во мне. Я многое понял, изменился взгляд на мир. И я не жалею о том, что ушёл тогда, от Него. Не жалею, пожалуй, что и Илья, мой альфа, тогда выгнал меня. Не думаю, что мы были бы счастливы, остаться вместе. Зато теперь я по-настоящему жив. Больше не приходится ни от кого зависеть, быть к кому-то привязанным. Да и вряд ли бы кто смог полюбить меня таким, каким я стал. К тому же, и я бы и никогда не смог ответить на чьи-то чувства. Ведь это чёртово глупое сердце теперь навсегда принадлежит Ему. Моему Спасителю. Тому, чьего имени я так и не узнал. Сейчас, после двух лет молчания, я научился говорить, рассказывать людям о том, что думаю, что чувствую. Вкладывать частичку души в каждый, даже самый маленький, самый воздушный мазок кисточки. Так, чтобы после окончания картины во мне наступало полное опустошение. Но в течение последнего месяца это опустошение не проходило. Не было никаких сил даже взять кисточку в руку, чтобы испытать хоть временное облегчение. Закрыв глаза, я видел лишь какие-то неясные образы, заслонённые слоем тумана. И всё куда-то тянуло, да и продолжает тянуть. И я решился. Сегодня. Поезд везёт меня туда, где я столь многое потерял. Туда, где остались все значимые воспоминания, что преследуют меня ночами в виде кошмаров. Туда, где я оставил столько радости и боли. Туда, где жили и живут столь дорогие мне люди. *** Родина встречает меня ледяными порывами ветра, сбивающими с ног, да колкими ледяными снежинками, залетающими за воротник. Поплотнее запахнув пальто, иду вперёд, в поисках машины. Найдя такси, при помощи небольшого потрёпанного блокнотика и простого погрызенного карандаша объясняю водителю, куда меня отвезти. Залезаю на старое и обветшалое заднее сиденье, откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу вспоминать. Вскоре машина останавливается около недорогого и уже потрёпанного стихией и временем отеля. Выйдя из машины и расплатившись с водителем, беру свои немногочисленные вещи и иду к входной двери. Расположившись в номере, падаю на кровать, закрывая лицо руками. Я думал, что пережил все воспоминания. Но они вновь и вновь набрасываются на меня, словно спущенные с цепи собаки. Меня бьёт крупная дрожь, а на щеках пролегли две солёные дорожки. И я понимаю, что мне надо делать. Да, будет ещё больнее, знаю. Не уверен, что переживу это. Но если смогу… Станет легче. Три дома. Три встречи, которых я так боюсь и хочу избежать. Боюсь реакции родителей, когда они узнают о том, каким я стал. Боюсь встречи с тем, кого когда-то так любил, чьего ребёнка потерял. Боюсь узнать, что Он, мой Спаситель, счастлив без меня. Но встретив их в последний раз, порву со своим прошлым. Раз и навсегда. Только после этого смогу начать новую жизнь. Ведь ещё не поздно?.. С трудом встаю, чувствую, как кружится голова. Нет, две встречи я смогу пережить, но одна… Эти два года… Мне так и не удалось забыть Его. Как я не пытался, перед моими глазами вновь и вновь появлялась Его лицо. А Его голос во сне не оставлял меня ни на миг, шептал всякие глупости, от которых когда-то становилось легче, появлялась надежда на светлое будущее… И от этого мне становилось ещё больнее… Я не жалею о том, что ушёл… Неправда. Я сам обманываю себя. Я жалею, конечно, жалею… Но я должен был так поступить. Он достоин счастья, которое я не могу ему подарить. Трясу головой, отгоняя мысли о Нём. Сейчас мне нельзя расклеиваться. Ещё предстоит нелёгкая встреча с родителями… Спускаюсь вниз и вновь ловлю такси. Пишу в потрёпанном блокнотике такой родной адрес и отдаю его водителю. Тот с удивлением смотрит на меня и называет цену. Я киваю и отворачиваюсь к окну. Скоро я увижу их… Да, мы не виделись уже четыре года, с моего шестнадцатилетия. Тогда я просто сбежал к Илье, заявив, что не могу жить без него, потеряв близких и дорогих мне людей. За окном проносились незнакомые и жуткие пейзажи. Старые поваленные берёзки, растущие вдоль дороги. Разбитые машины с облезлой краской на обочине. Наш район. Разбитые фонари. Бетонные стены, покрытые граффити. Разрушенные временем и местным сбродом скамейки. Потоптанная земля, на которой когда-то росли цветы. Погнутые и ржавые когда-то зелёные заборчики. Наш дом. Полуразрушенная серая пятиэтажка. Выбитые окна. Кучи мусора под ними. Наш подъезд. Открытая ржавая железная дверь с остатками зелёной красками. Бетонные ступеньки с лужами алкоголя, выделений и крови. Разбитые бутылки по углам. Старый бомж, который, вероятно, навсегда останется в стенах этого дома. Третий этаж. Наша квартира. Плотно закрытая ржавая железная дверь. Разбитый дверной замок. Четыре года. За это время когда-то благополучный район превратился в это. В пристанище для самого нижнего слоя, которому никогда выбраться отсюда. Людей из которых нельзя назвать людьми. Животные, что сами уничтожили свою жизнь. Не знаю, чего я боюсь больше: обнаружить за этой дверью своих родителей живыми или понять, что больше никогда не смогу увидеть этот весёлый и ласковый взгляд матери, не услышу насмешливый голос отца. Хочу верить, что они успели переехать, успели сбежать, но чувствую, что они здесь, за этой дверью. Прикрыв глаза, стучу в дверь, положив руку на спрятанный во внутреннем кармане нож-бабочку. Давно ношу его с собой. Так надёжнее. Затаил дыхание. В ответ лишь тишина. Вновь дважды ударяю кулаком по двери. Шевелю губами, хотя сомневаюсь, что кто-то бы смог услышать эти слова: - Мам… Пап… Сползаю на грязный пол, крепче сжимая руку. Так больно. Страшно. Безнадёжно. Со всей силы бью кулаком по двери,. Так хочется просто закричать во всю мощь своих лёгких, но не могу. Мог ли я представить, что тогда, четыре года назад, когда кричал, что ненавижу, вижу их в последний раз?… Где-то вдалеке слышится пронзительный вой полицейской сирены. Одновременно с этим раздаётся тихий щелчок замка, а дверь приоткрывается, и в образовавшуюся щель выглядывает голова чумазого парнишки лет шести-семи на вид. - Дяденька, не сидите на полу, пальто испачкаете, - глядя на меня наивными глазками, говорит это чудо. Я, находясь словно во сне, медленно поднимаюсь на колени, протягивая руку к голове парнишки. Тот сразу вздрагивает и прячется за дверью. «Не бойся» - хочу сказать я. Но не могу. Тогда лезу в карман своего серого пальто, нащупываю пару мятных леденцов, что лежат там уже не один месяц, достаю их и протягиваю мальчишке. Тот недоверчиво смотрит на меня, но затем быстро хватает лакомство, снова сразу же прячась за дверью. Тогда достаю блокнот и быстро, но довольно разборчиво пишу: «Дома кто-нибудь есть?». Парнишка отрицательно мотает головой, но, затем, подумав, произносит: - Да, мама спит, а папа обещал скоро придти. Я вздрагиваю от того, как жалко и тонко звучит его детский голосок. Такой хрупкий, такой невинный и наивный. Но между тем в глазах отображается далеко не детская мудрость и усталость, которую можно увидеть в глазах стариков, не мало приживших на этом свете. «Позволишь поговорить с твоей мамой?» - вновь быстро пишу в блокноте. Тот отрицательно мотает головой, боится, но дверь так и не закрывает. - Почему вы ничего не говорите? - подумав, спрашивает тот. «Не могу. Пожалуйста, позволь поговорить с твоей мамой.» 
 - Зачем тебе с ней говорить? И почему не можешь? А… А если ты не можешь говорить, то как ты с ней поговоришь? - мотает головой тот, словно показывая, что ничего не понимает. Смотрю в его растерянное лицо, не могу сдержать лёгкую улыбку. «Ты прав, поговорить я с ней действительно не смогу. Только так же, как и с тобой.» - пишу я, ничего не говоря о причине, по которой я хочу увидеть его мать. Вполне возможно, что это не она, не та, кто был со мной рядом столько лет, поддерживал, что бы не случилось… Но я должен убедиться. Мальчик, ещё немного подумав, кивает, отстраняется от двери, пропуская меня. Глубоко вздохнув, прикрываю глаза, переступая порог. Такая знакомая обстановка… Серые, сильно потрёпанные временем обои, светлый деревянный обшарпанный пол, полуразвалившаяся, мебель… Прохожу в гостиную, следом за парнишкой. Голубой, поеденный молью диван. Невысокая хрупкая девушка в старой футболке и джинсах, с растрёпанными седыми волосами, закрывающими лицо. Подхожу поближе, убираю волосы с лица. Сердце замирает. Мама. Моя родная, такая безумно любимая мамочка. Лежит, а пустые глаза смотрят в потолок. Бледная, белоснежная кожа. Голубые потрескавшиеся губы. И ни единого признака жизни. Ни пульса. Ни дыхания. Не успел. Совсем немного… Но опоздал. Мальчишка, обойдя диван, садится рядом с ней, берёт за руку и тихо шепчет что-то непонятное. Затем, тяжело вздохнув, поворачивается ко мне, шепчет: - Она ведь умерла? Вздрагиваю от отчаяния, звучащего в совсем недавно таком наивном детском голоске. Не хочу отвечать, просто не могу, но всё же едва заметно киваю. Парнишка кивает в ответ. Я склоняюсь над лицом матери, легко касаюсь губами её лба, рукой опуская её веки. «Прощай» - беззвучно шепчу губами, и, положив руку на плечо пареньку, уверенно иду прочь из квартиры. Тот не противится, лишь перед входной дверью замирает на миг, но делает шаг, навсегда покидая это место. *** Доехав до отеля, заказываю плотный обед. Парнишка сидит на одной единственной кровати, глядя на сложенные на коленях руки. Хочется подойти, обнять его, успокоить… Но что я могу сделать, сказать? Мой младший брат… Наверное, мать была беременна, когда я ушёл из дома. Это объясняет её странное, несдержанное поведение в те дни. Да и отец тогда был сам не свой. «Когда ты в последний раз видел отца?» - пишу я и протягиваю бумажку парнишке, чьего имени я так и не узнал. Не хочется делать ему ещё больнее, но лучше разобраться с этим за один раз, как можно быстрее. - Несколько месяцев назад, - отвечает он дрогнувшим голоском. - Он ушёл на работу и не вернулся. Мама тогда плакала ночью… Но говорила, что папа скоро вернётся. А он так и не пришёл. Киваю. Опускаюсь прямо на пол, на место, где секундой ранее стоял. И… Что дальше? Что я ещё могу сделать? «Как тебя зовут?» - спрашиваю я. - Максим, - шёпот отвечает он. - Или просто Макс, меня так мама с папой называли. Киваю, и вновь пишу. «Останешься со мной, Макс?» - Да, - кивает парнишка. - Останусь… Спасибо вам, дяденька. Я лишь грустно улыбаюсь, стараясь не выдать свои слёзы, которые маленькими капельками замерли на ресницах.