Никогда не иди назад

11.

К выпуску из корпуса она относилась… никак. Мина очень убедительно рассказала про мандраж и Дейзи умудрилась искренне в него поверить, но с удивлением обнаружила себя в достаточно спокойном и уравновешенном состоянии, стоя двадцать шестым местом в шеренге (Марко ужасно гордился ею и немного самим собой за то, что вытащил). Церемония прошла быстро. Все напутствия инструкторов и комкора Шадиса были благополучно пропущены мимо ушей — очень уж хотелось попасть на организованный в честь них, новоиспечённых выпускников и будущих рекрутов, банкет. В мыслях крутились только блюда, которыми их обещали угостить по особому случаю. На спиртном топливе, разрешённом невесть когда и невесть кем, веселье очень быстро набрало обороты и обещало продолжаться до победного. Судя по снисходительным (и чуточку злорадным) взглядам, влиять на развернувшийся в главном штабе Троста угар старшие офицеры не собирались. Сидя за полупустым столом, подперев голову рукой, Дейзи без интереса смотрела на покрасневшие, покосившиеся, почти потерявшие всякий намёк на существование разума, лица, и в очередной раз убеждалась — «безопасная» по заверениям папы служба в Гарнизоне ей и даром не сдалась. Представляя, какое умственное тление ожидало штатного гарнизонного медика, она испытывала неметафорический ужас, от которого волосы на загривке вставали дыбом. Во-первых, это лишило бы смысла все её усилия, работу над собой и выстраданный потом и кровью военный билет; а во-вторых, заканчивать жизнь глубокой седой старухой, которая за годы приёма одних и тех же пациентов с одними и теми же жалобами забыла все рецепты, кроме избавляющих от похмелья, Белл не собиралась. Хотя, судя по нынешнему состоянию ещё-вчера-кадетов, исключение сделать всё-таки придётся. Минуя подступавшую волну аргументов, подбивавших бросить сокурсников на перепойный произвол, девушка решила что необходимого минимума присутствия на этой вечеринке она уже достигла, и засобиралась в общежитие. Драгоценные часы здорового сна определённо понадобятся ей, когда толпы веселящихся и неприспособленных к алкоголю организмов понесутся в лазарет, ища спасение своим дурным головам. На выходе из столовой её нагнал Марко.       — Барашек, притормози, пожалуйста. Он был умилительно взлохмаченный и с прелестно порозовевшими щеками. Дейзи впервые наблюдала его, всегда аккуратного и опрятного, таким расслабленным и чуть-чуть небрежным, поэтому она позволила себе мягко улыбнуться... А ещё какой-то частью сознания приготовилась слушать любую ерунду, какую он только был способен изобразить сейчас.       — Что такое?       — Ты рано уходишь. Скучно? Девушка покачала головой и взяла его за руку, перебирая ладонь своими пальцами.       — Я немного устала, — тихо призналась она, плавно и мягко выводя на сухой, горячей коже хаотичные узоры. — Не переборщи с весельем, ладно? Ты единственный, кто может присмотреть за своим другом, чтобы он спьяну не вляпался в неприятности. Они почти синхронно обернулись: Жан стоял у стены, активно что-то обсуждая или доказывая некую неписанную истину Райнеру. Лицо, нравившееся Дейзи, несмотря на разнообразные гримасы, в которых Кирштайн мог его кривить, хмельно зарделось на самых краях высоких скул; мило загорелись кончики ушей. Лёгкий пьяный расфокус во взгляде приглушил задиристый блеск жидкого золота радужки. Всё в жестах Жана выдавало приподнятое на волне спиртного настроение. В отличие от него, Браун — массивная скала из мышц — не выглядел даже слегка поддатым, но с интересом слушал и комментировал речь собеседника, изредка разражаясь хохотом, звук которого доносился до самого выхода. Дейзи предполагала, что ввиду физиологии Райнер мог опьянеть, только если влить в него конскую дозу спиртного прямиком из корыта на голодный желудок.       — Дейзи… — Марко вновь обратил на себя внимание подруги, увлёкшейся забавным размышлениями. — Он пойдёт в Военную Полицию.       — Я знаю, — Белл кивнула. Это было очевидно. — Ты это к чему?       — К тому, что у тебя может не представиться возможности сказать что ты чувствуешь. Неловкое молчание, воцарившееся между ними, не сдабривал даже гулявший по столовой шум праздного веселья. Всё-таки Дейзи была права, приготовившись слушать вещи, которые, будучи в трезвом уме, Марко не стал бы обсуждать. Иногда она на удивление чётко осознавала, что лишилась матери слишком рано. Задолго до того, как вошла в тот возраст, когда можно задуматься о том, что вообще подбивало людей влюбляться друг в друга. Такие моменты наступали редко, но ощущались чрезвычайно остро. Даже для Дейзи-не-от-мира-сего-Белл. Нагревая её замурованный в холод медицинской стали ум до знойных, опалённых стыдливым жаром, сердечных метаний. Научные тома отца толщиной с ширину ладони, раскрывали множество подробностей о человеческих телах, препарируя их вплоть до самых мельчайших сосудов, и — к необыкновенной досаде — не включали в себя ни единой главы или даже крохотной строчки о том, как проанализировать чувства. О способе совладать с ними можно было даже не помышлять. Некоторые статьи в научных журналах, выпускаемых учёными докторами Центрального госпиталя, сравнивали людей с животными и вскользь упоминали что-то про инстинкты, отбор партнёра и размножение… Но к тому времени, как любопытная девушка добралась до этих куцых публикаций, стало поздно примерять на себя возможные сценарии. Уже случился Жан. Именно «случился» — Дейзи не ждала его в своей жизни и поначалу даже не хотела, чтобы это был «тот невоспитанный грубиян и редкое хамло», которого Кирштайн порой выдавал в себе безобразными словами и поведением (до сих пор временами выдаёт). Откуда, спрашивается, ей — никогда не интересовавшейся сказками о всепоглощающей любви, которой подвластно разбить любые чары и преодолеть любые преграды — было знать, что от разумных доводов будет столь мало проку? Вопреки здравому смыслу, чувства продолжали находить среди малоприятных человеческих качеств те заветные, которые всё решили для сердца. Но она всё ещё оставалась со своей незрелой влюблённостью один на один. И разбираться с ней намеревалась точно также — не вовлекая третью (пусть и очень важную) сторону.       — Я никогда не собиралась говорить. Даже если придётся уповать на то, что время и расстояние всё расставят по своим местам.       — Рано или поздно это начнёт тебя мучить, — грустно вздохнул Марко. Дейзи сжала его ладонь и искренне улыбнулась, чтобы подбодрить. У неё было достаточно времени, чтобы придумать удобный ответ, способный хоть немного убедить его, что всё идёт как надо и своим чередом:       — Это лучше, чем повесить на него свою безответную любовь и обременить чувством вины, если вдруг я умру раньше, чем он забудет про моё признание.       — Не говори так, Барашек. Марко очень не любил, когда Дейзи говорила о смерти. О любой, в общем-то, но о собственной — особенно. Порой его взгляды были такими идеалистическими, что даже ей казались непозволительно наивными. Хотя в этом было его очарование — никто так не верил в лучшее, наблюдая худшее.       — В Разведчики не идут с планами дожить до пенсии — ты же знаешь, — сделав шаг вперёд и подтянувшись на носочках, Дейзи невесомо коснулась его щеки тёплыми губами. — Но я очень постараюсь. Обещаю. Прежде, чем он успел что-то ответить, девушка скрылась за дверью, оставляя Марко переосмысливать их диалог.

12.

К утру переосмыслить многое пришлось ей самой.       — На работу, как на праздник, да? — плотненькая и румяная медсестра в белом фартуке, повязанном поверх длинной землистого цвета юбки, подхватила металлический таз, в котором плескалась чья-то жёлчь и слюна.       — Что ж это за праздник-то такой? — подхватила унылую нотку её коллега, собиравшая рядом с Дейзи очередной набор борьбы с похмельем для очередного «бойца».       — Единый день болванов. Услышав недомогающее оханье, вторившее неофициальному празднику, Дейзи закрыла застеклённые дверцы шкафчика чуть резче, чем могла бы. Деревянные рамки створок хлопнули и лёгкие бутыльки, пузырьки и прочие ёмкости с лекарственными препаратами противно задребезжали, причинив временным посетителям медпункта порцию невыносимых страданий от похмельной мигрени. Настроение девушки от изнемогающих стенаний вокруг стремительно опускалось на уровень Подземного города под Синой. Несмотря на то, что Дейзи практически наверняка знала, как пройдёт её утро, она вовсе не планировала встречать рассвет в компании выпускников кадетского корпуса, напившихся до дурноты и блевоты. Нехватка рабочих рук и почти трещавший по швам лазарет насильно выдернули девушку из сладких объятий ночной дремоты. Страдающий от похмелья молодняк, знатно погулявший на прощальной вечеринке, с первыми петухами дружной толпой восставших из ада попёр за спасением.       — Кудрявая, Господом-Богом прошу: будь тише, — измученно застонал Конни, закрыв уши ладонями и прижав их к голове так сильно, что казалось, будто он вот-вот вдавит раковины себе в череп, лишь бы оглохнуть и не дёргаться от каждого взмаха голубиного крыла за окном. Валявшийся на соседней койке Даз, больше напоминавший больного чахоткой на предсмертном одре, нежели будущего гарнизонского пьяницу, одобрительно завыл. Или замычал. Особо в его нечленораздельные звуки вдаваться не хотелось.       — Не упоминай бога всуе, — тихо пожурила его Дейзи и налила в большую столовую ложку янтарно-тёмную настойку горицвета. — Выпей, это на основе горицвета сделано, так что полегчает. Одним уже запахом настойки — ядрёным, продирающим до самых нервных окончаний, — наверняка можно было мёртвого поднять на ноги. При условии, что издох страдалец, не пережив жутчайшего похмелья, конечно же.       — Ну и гадость, — Спрингера передёрнуло и скривило: всё лицо собралось в одну морщинистую кучку вокруг носа. А согнувший его пополам спазм тошноты добавил финальный штришок в виде заслезившихся глаз с припухшими веками. Дейзи, коротко усмехнувшись, ощутила прилив злорадного удовлетворения от того, что никто из побывавших в лазарете этим погожим утром, не миновал несчастливой участи. Они-то думали, что в медицинском крыле их обласкают и будут нянчить, ворковать, подкладывая под спинку лебяжью подушечку. На деле же только самые везучие выбрались из лазарета, не познав грубо затолканных в глотку пальцев, чтобы вызвать рвоту, и влитых насильно горько-кислых настоек.       — А нечего брать пример с гарнизонских и вливать в себя пинту пива, когда до этого ничего крепче чая не пил, — резонно заметила Белл, тактично выпроваживая однокурсника из своей святая святых. — И тогда не придётся больше никаких настоек пить. Они, между прочим, тоже не из дешёвых. Старший врач даже поначалу приказал всем давать рыбьих потрохов с варёным луком. Ещё не отошедший от выпитого, Конни за секунду поменял оттенок лица на бледно-оливковый и схватился за живот, надув щёки. Дейзи подхватила его под руку — мало ли, шандарахнется ещё обо что-нибудь. С такой-то координацией. Конечно она шутила — подобные методы избавления от вездесущего похмелья устарели лет эдак сорок назад, и считались анахронизмом. Настойку из горицвета использовали практически везде — дело было лишь в том, что мало кто знал все области её применения и свойства. Зато, когда однокурсник стал рассыпаться в искренних благодарностях за бескорыстное избавление от страшной участи — быть излеченным «проверенным дедовским методом» — Белл не пришлось ему читать занудную, пусть и поучительную, лекцию о том, что «когда много — это тоже плохо».       — Мой папа говорит: вина и пива на свете много, — она снисходительно похлопала Конни по плечу, мягко ему улыбнувшись. — А ты, такой красивый, у мамы один. Заложив обе руки за спину, Дейзи обогнула заулыбавшегося Спрингера и свернула в коридор, из которого вела прямая дорожка к столовой. Желудок уже долгое время недовольно ворчал — ужасно, просто до одури хотелось есть. Было бы приятно позавтракать горячей кашей с кусочком сливочного масла... Но нужно уметь принимать реальность — из горячего к этому времени не осталось даже кипятка в чайнике. Хотя в нынешнем состоянии Дейзи согласилась бы даже на разваренное, безвкусное овощное рагу, а его почти никто не любил и добавки никогда не просил.       — ... Я же сказал, что всё нормально! Чего пристала? Но поесть, несмотря на рвение, не светило. По крайней мере у обстоятельств (сомнительной, конечно, радости) на оставшееся время заветного обеда были свои планы: на пути голода и огорчения Дейзи выросла омрачённая глубоким беспокойством Микаса. Дотошно пытаясь окружить Эрена заботой, которая ему явно никуда не впилась, Аккерман вдруг остановилась и тревожно посмотрела Дейзи прямо в лицо, словно ища в ней какой-нибудь отклик. Ища понимание.       — Мне кажется, будет лучше, если Дейзи тебя осмотрит, — предложила Микаса. Ещё более мрачный и как будто немного растерянный, Эрен не сразу осознал смысловой посыл фразы, но быстро сложил два и два, и предпочёл ощериться. Это была его самая простая и понятная реакция. А медицинский осмотр всё равно был ему нужен, как собаке пятая нога.       — Нашла кого дёргать! Подумаешь — голова болит, — Эрен махнул рукой. Дейзи, стоявшую к ним практически в упор, он, полностью сосредоточенный на том, чтобы вылезти из опротивившей заботы Микасы, не замечал. — Мне вот только занудства Остроухой и не хватало. Остановить выгнувшуюсь бровь, придавшую лицу ироничное выражение, было невозможно. Да Белл и не стала бы. Народная мудрость гласит: слово — серебро, молчание — золото. Ни то ни другое, явно не было сильной стороной Эрена Йегера. Слова он разбазаривал, как пустоголовый транжира монетки на рынке, а молчать, слушать и мотать на ус, будто самим Провидением не было велено. Своё мнение Дейзи, естественно, предпочитала держать при себе, но она взаправду считала, что для человека, который однажды побывал в аду и выбрался оттуда живым, Эрен вёл себя крайне неразумно и чересчур вспыльчиво. Будто нарочно нарывался на неприятности, чтобы держаться в тонусе. При этом его гибкий детский ум не просто затвердел, а приобрёл плотность чугунного котелка. Не пробьёшь. Когда он вслух толкал доблестные речи о Разведкорпусе и подспудно обвинял в трусости тех, кому смертный час хотелось отсрочить, Дейзи глубоко в душе надеялась, что кто-нибудь подойдёт и ткнёт остолопа носом в статистические данные о прогрессе легионеров в вылазках за стену. И сравнит их с астрономическими цифрами человеческих потерь. Сам решил, куда хотел пойти, не зная броду, и других с собой тащил. Натуральный засранец.       — Но это давно тебя беспокоит...       — Что ты заладила? Сам как-нибудь разберусь — не маленький! Хотя, что Эрен, что Микаса, были чудо как хороши в крайностях: первый любую заботу воспринимал в штыки и огрызался вместо того, чтобы попытаться её принять; у второй от неуверенности и желания оградить от всех опасностей мира, напрочь отказывали тормоза.       — Если у вас ко мне нет никаких вопросов, то дай, пожалуйста, пройти, Микаса, — тактично кашлянув, чтобы привлечь внимание обоих, сказала Дейзи. Наконец заметив её, Эрен насупился и сжал губы. Микаса на мгновение заколебалась, поглядывая то на Йегера, то на Белл. Привычная картина ослиного упрямства во взгляде юноши быстро вынудила её сдаться и отступить. Бороться с Эреном, если он всё для себя решил или вбил некую истину в голову, в девяти случаях из десяти было бесполезно, и это знали все вокруг. Дейзи охотно воспользовалась данной ей возможностью, чтобы ускользнуть и не становиться свидетелем дальнейшего разговора, который ни коим образом её не касался. Она быстро юркнула между двумя колоннами — прямиком ко входу в обеденный зал — и, окрылённая скорым утолением зверского голода, вошла в столовую. Где едой уже даже из кухни не пахло.       — Вы, должно быть шутите, — только-только зародившаяся в душе радость покатилась по наклонной, воздвигнув на пьедестал чистой воды негодование. Привалившись спиной к стене и повернувшись к ней лицом, Белл с выражением непереносимой муки на лице обречённо застонала, прижавшись рёбрами сжатых кулаков к серому облицовочному кирпичу: время, отведённое на завтрак, истекло. Наступало время дежурства, и его придётся провести в несчастии и голоде. Из просто недовольного ворчание желудка превратилось в скорбное. Он подал последний сигнал спасения и сиротливо сжался в голодный крошечный комок. Дейзи обиженно пожевала бледные губы и мысленно помолилась за здоровье всех тех, кто этим утром не только выдернул её из постели раньше времени, но и лишил завтрака. Пусть паршивенького, но всё-таки завтрака. Какое-то время она подпирала лбом стену, искренне желая юным алкоголикам заработать непереносимость спиртного (всё ради их собственного блага, конечно же!), затем перекрестилась и, сверкая оголодавшим взглядом, поплелась к группе по дежурству на сегодняшний день. Смирение, как и терпение, всё-таки, тоже добродетель.

13.

Каждый знает: когда в лесу что-то происходит, становится кладбищенски-тихо; когда на воде всё затихает, словно застыло время — это предвестие бури; когда человек долго молчит — жди взрыва. Тишина — тревожный звоночек, предвосхищающий катастрофы. Пускай сигнал этот и приходит раньше лишь на несколько секунд. Но почему же с людьми так не выходит? Почему, когда к человечеству подступает очередная трагедия, природа не даёт им никакой подсказки?.. Дейзи никуда не торопилась. Она поймала ту волну расслабленности и незамороченности, на которой находилась вся их группа, назначеная в последний кадетский патруль по Тросту. Стоял тёплый, немного ветреный полдень. Солнце находилось в самом зените, изредка его загораживали сгрудившиеся в большие воздушные комочки облака. Небо над головой было настолько насыщенным, что его синий цвет слепил глаза. Словно в полотно втёрли стёртые в пудру камни ляпис-лазури. Незадавшееся утро плавно перетекло в погожий, добрый день. Армин купил ей свежую булочку, когда их группа патрулировала рынок близ жилого района. По пути, к счастью, встречались лишь мелкие правонарушители: скандальные соседи, дошедшие до рукоприкладства да хулиганье, возомнившее себя «королями района». В основном местные вели себя умеренно-спокойно, поэтому дежурство проходило в расслабленном темпе. Дополнительную причину покрыться коростой лени давало отсутствие старшего по званию в зоне видимости. Голодная и сонная, Дейзи хорошо восприняла великодушие сокурсника и не стала отказываться от акта милосердия, хотя её немного смутил добрый поступок Арлерта.       — Всё потому, что твой желудок воет, как на полнолуние, Ушастая, — едко подметила Имир, отхватив зубами целый кусок сочного, краснобокого яблока. Начальство сунуло нахалку к ним в отряд в самый последний момент, потому что во всех других был перебор, и теперь каждый: Дейзи, Армин, Томас, Ханна и даже скромный Милиус — рисковал в любую секунду нарваться на нелестную заметку о себе. — Ты в нашем наборе по приступам голода уступаешь только Браус. А это, я тебе скажу, весьма сомнительная честь. Дейзи промолчала. Для мирного сосуществования со склочной и до жути циничной сукой, обладавшей наглостью прожженного годами недоверия ко всему живому мизантропа, она предпочла тактику тотального игнорирования.       — Спасибо большое, Армин, — девушка натянуто улыбнулась сокурснику, не желая поддаваться провокационным словам Имир. Достаточно было того, что по всей голове разносились сотни злых, колючих импульсов, сходившихся в одной точке — на затылке. Это отвлекало и раздражало одновременно, потому что помочь себе Дейзи в данный момент никак не могла: её личная переносная аптечка осталась в общежитии штаба за ненадобностью. И забыть её оказалось не самой лучшей идеей — кошелёк остался там же.       — Да ладно, — Армин скромно качнул головой, на взгляд Белл принимая благодарность. — У тебя сегодня утро не задалось. Дейзи задумалась. Её подняли ещё до первых петухов; заставили совать солдатам пальцы в глотки, чтобы вызвать рвоту, и поить их с ложечки настойками; после, из-за того, что Дазу стало совсем плохо, пришлось нянчиться с ним в медблоке до последнего, пока он не уснул; и потом, когда она пыталась успеть в столовую, Эрен и Микаса, задержали её. Ещё раз тщательно прокрутив в голове все наиболее раздражающие моменты, девушка сделала вывод из всего и согласно кивнула.       — ... А вы, ребята, тоже все в Разведку метите? — Вдруг спросил Томас, продолжая тему вчерашнего вечера. Дейзи неясно нахмурилась: «все»? Она знала о себе, об Эрене и Микасе, которая Йегера и на смертном одре не оставит, но... Армин?       — Да, я тоже пойду. — Арлерт отчего-то смутился. — И Микаса.       — Удивительные вы люди — беженцы с Шиганшины. — Поражённо высказался Милиус. — И не страшно? Армин потупил взгляд. Дейзи отвернулась. Страшно? Страх — настоящий, холодный и замедляющий сердце — за всю жизнь поразил её сердце лишь однажды: Когда дома и знакомые с младенчества улицы рассыпались камнями и пылью; Когда детей — лет четырёх или пяти от роду — на её глазах раздавило падающими камнями вместе с матерями, отчаянно пытавшимися их защитить; Или когда она — тоже совсем ещё ребёнок — пыталась сделать массаж сердца выпавшему из коляски младенцу с пробитым, смятым в кашу черепом; Когда её детское сознание разорвало, словно снарядом, мыслью о том, как гиганты, толкавшие в пасти живых, кричащих от страха и боли, похожи на них — людей. Даже сейчас воспоминания о родных краях давались тяжело: сколько бы она ни старалась, думая обо всё этом, Дейзи больше не могла видеть в своей голове когда-то живую, шумную, словно горная река, Шиганшину, и не представлять на её месте гиблую, мёртвую землю, угнетённую разрухой, запустением и усыпанную человеческими телами. Лишь полуденный звон церковного колокола выдернул Белл из её собственного кошмара, который должен был оставить её разум в покое много лет назад, однако упорно продолжал пожирать душу тревогой. Девушка обернулась на далёкий перезвон с выражением крайнего облегчения на лице — тяжесть ушла, будто сам Бог безмолвными знаками велел ей не забивать голову событиями минувших дней и твёрдо смотреть в будущее. Дейзи не могла не ответить благодарностью: вытянула из-за ворота кофты серебряный крест, зажала его между горячими ладонями и приготовилась произнести слова молитвы. Душа просила. Однако ни единому слову не было суждено сорваться с губ. Содрогнувшись от того, что предстало её глазам вместо невысокой церковной башни и привычной картины шумного, живого города, девушка не смогла подумать ни о чём. Ни единой мысли в её голове не осталось — даже тексты молитв остались где-то за гранью.       — Стена... — смято упало единственное слово, сорвавшись с языка тяжёлым, горьким комком. Дейзи Белл посмотрела наполненными до краёв праведным ужасом глазами на лишённое кожи, дымящееся красными тканями мышц, лицо Колосса, возвышающееся над Розой, и изо всех сжала дрожащую руку Армина Арлерта своими ледяными пальцами, чувствуя, что если не будет ощущать чужого тепла, то умрёт. Что с ней? Что с ними со всеми? И что будет дальше?