Никогда не иди назад

19.

Одному лишь Богу было известно, как им удалось выбраться из оккупированного тварями штаба живыми. Их не собирались отправлять обратно — это было чуть ли не единственным, что смогло по-настоящему обрадовать тех, кому удалось пережить рандеву со смертью. Ни один из старших офицеров не подошёл к ним и не стал пытаться сыграть на моральном стержне, армейском долге или вопросах воинской чести, и отправить молодых кадетов умирать во второй раз. Откровенно говоря, несмотря на беспокойство разума, который было бы неплохо чем-нибудь занять, Дейзи вполне могла поддаться слабости и упасть в обморок — лишь бы не возвращаться. Лишь бы никого туда больше не вернули. Но прошло уже больше получаса, а с приказом никто так и не подошёл. Тогда она, по-нехорошему взбудораженная своей травмой, ударилась в другую крайность и направилась в полевой госпиталь, куда солдат сплавляли для предварительного осмотра и оказания первой помощи. Предложила посильную помощь. Хотела как можно скорее войти в колею, ведь ничто так не успокаивает, как привычка. Никакое лекарство не поможет отвоевать у тревоги островок спокойствия, кроме старой-доброй рутины.       — ... Побойся бога, девочка, тебе самой лечиться надо, — от предложения Дейзи старший хирург отмахнулся, смерив её ошарашенное резким отказом лицо тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. — Иди-иди подобру-поздорову... Однако отвлекающих факторов вдруг оказалось предостаточно и без её пожеланий: голова разрывалась от боли и перед глазами с завидной частотой мир крутился необратимой каруселью; во рту кислило мерзкой блевотиной, потому что Дейзи постоянно мучилась тошнотой; порой ей было невыносимо больно даже просто стоять на месте, не говоря уже о том, чтобы оказывать помощь. Стянутая бинтами голова пульсировала так, будто вот-вот лопнет от перенапряжения и боли. Как пациент, Белл готова была самой себе отвесить крепкую затрещину за этот её вредный энтузиазм. Как врач, она всей душой рвалась в госпиталь — помогать другим.       — ... Ты ещё тут, что ли? Ну-ка брысь, пока я тебя силой не уложил! Дейзи с минуту постояла, анализируя, потом пошатнулась от головокружения, осознав критичность недомогания, тяжело вздохнула и понуро поплелась к своим: бездействие было не отдыхом, а пыткой. Для мозга. Им запретили говорить кому-либо или даже обсуждать между собой всё, что было увидено на территории Троста. Это было невыносимо. Развивать мысли; строить догадки; бояться, что хоть какая-то из них окажется правдой... Дейзи возлагала большие надежды на Марко и Жана, которые были достаточно умны, чтобы понять и прояснить хоть что-то, ведь сама она не знала что и думать. Невозможность внести даже самую толику ясности фактически выбивала из колеи. Окружающая обстановка отнюдь не облегчала и без того трудный день, обещавший перетечь в ещё более тяжёлую и утомительную ночь. Если они доживут. Дневная, насквозь пьяная духота словно вздымалась от земли, не успевшей пропитаться пятиминутной моросью дождя, и убивала изнурительной жарой. Спина была вся мокрая, а вес манёвренного устройства, казалось, увеличился в два, а то и три раза. Уставшая, изнурённая, абсолютно разбитая морально, Дейзи едва находила в себе силы на то, чтобы страх за абсолютно беззащитного отца не сожрал последние зачатки здравомыслия.       — Сколько можно скакать туда-сюда, Белл? — угрожающе рявкнул Жан, когда заметил, что Дейзи так и не решилась ни присесть, ни даже просто воды глотнуть, и безвольным бараном поплелась куда-то. — Тебе что в лазарете сказали? Уймись и иди уже, отдыхай. Всё. Навоевалась. Медик на него даже не взглянула, бессильно пропадая где-то в собственной раненой, опалённой болью, голове. Её «не-реакции» Кирштайну хватило сполна, чтобы понять, что она — так же, как и любой другой, видевший Эрена в шее гиганта, наполовину опутанного сгорающими тканями мышц, — всё ещё была в состоянии шока и неверия. Если выразиться мягко и культурно, к чему обстоятельства не располагали.       — Выше головы не прыгнешь, Баранья голова, — вдруг на макушку Дейзи опустилась костлявая ладонь подскочившей невесть откуда Имир и цепко зарылась в грязные от каменной крошки и пыли кудри, хорошенькой их взъерошив. — Дуй в медблок обратно, чудовище. Смотреть на твоё дохленькое тельце страшно.       — Хватит, ты только хуже делаешь! — подоспевшая к ним Криста тут же одёрнула подругу и оттеснила от сокурсницы. К медику девушка обратилась более мягко: — … Дейзи, может не стоит так на себя давить? Марко сказал, что тебе сильно досталось в штабе.       — Видимо, недостаточно, раз на ногах ещё стоит, — обиженно буркнула Имир. За свой комментарий язва, впрочем, тут же получила острым локтем проворной Кристы в бок, и затихла.       — Мне голову не оторвало, — сухо заметила Белл, но всё же поддалась общему мнению, безмолвно укорявшему её безрассудство, и присела на ближайшие ступени крыльца, принадлежавшего чьему-то опустевшему дому. — Не вижу повода занимать кровать в лазарете. Мало кто обратил внимание на её слова. Ещё меньше могли бы поспорить с ними. Привлечённая знакомым голосом, Дейзи скосила взгляд в сторону: Марко был в своём репертуаре и пытался провести профилактическую беседу с Дазом. Тот отчаялся настолько, что вознамерился покончить с жизнью, собственными клинками вспоров себе брюхо. Бодт попытался подать убедительный пример через Сашу. Но Браус, вдруг пронзительно завопившая и схватившаяся за живот, будто подгадав момент, оказалась из рук вон плохим примером для подражания — лишь сильнее распалила и вогнала в раж истеричного сокурсника. Хотя дар убеждения Марко всё равно поборол суицидальную панику. Когда он наконец сел рядом с ней, Дейзи смогла лишь кисло улыбнуться и прислониться разбитой головой к плечу друга.       — Как ты? — ласково погладив её, тихо спросил Марко. — Голова ещё болит? Дейзи покачала головой — это совершенно не важно. Она посмотрела вверх: небо, которое ещё совсем недавно буквально тянулось вниз, к земле, от тяжести дождевых туч, теперь сияло желтизной и рыжиной лучей медленного солнца, сонливо клонившегося к линии горизонта где-то там — за стенами. В том недоступном их глазам месте. Завистливо проводив взглядом стаю белохвостых птиц, испуганно устремившихся куда-то в сторону безопасного Стохесса, Дейзи брякнула первое, что пришло ей на ум:       — Звёзды были бы красивыми в этом году, наверное. Марко последовал её примеру и поднял голову, зачем-то поддерживая пустой разговор:       — Будут, Барашек. Точно будут.       — Ты так уверен...       — Уговорила: мы посмотрим и сами оценим. Он лучше всех в мире знал, что Дейзи Белл была искренне и беззаветно влюблена в летние звездопады. Три года подряд она ждала лишь эти особенные ночи, в которые яркие точки света за мгновение отрывались от неба и, оставляя за собой крохотные хвосты, навсегда исчезали, словно их там и не было. Вспыхивали, объятые белым огнём, и падали — сгорали заживо. Для той, кто с детства стоял рука об руку со смертью, наблюдая все её гротескные физические формы и изображения, это была самая необыкновенная и красивая маленькая смерть.       — Барашек, это на земле беспорядок, а небо... небо такое же, как и всегда. Сама посмотри.       — М-м... беспорядок... — Дейзи словно пробовала новое слово на вкус, примеряя его к ситуации. Качнула головой — нет, всё же сочеталось очень плохо.       — Знаю, — Марко засмеялся, верно считав реакцию девушки. — Жан бы сказал, что это не беспорядок, а полный пиздец... Как думаешь, на этот раз ему не будет мешать блистательная карьера и он уделит время своим единственным друзьям?       — Другу, — негромко поправила его Дейзи. — Ты его единственный друг, Марко... Она оставила фразу очевидно-незаконченной. Марко знал продолжение. Он всегда всё знал. Совместные планы на ближайшее будущее вселяли в них обоих немного уверенности. Дейзи даже начала чувствовать себя так, будто их впереди ждало что-то хорошее.       — Ладно, — Бодт согласно кивнул, стараясь поддержать девушку. — Но давай мы попробуем его позвать? Вдруг не откажет?..       — Не знаю. А потом шарахнул выстрел. Вместо тысячи слов, которые хаотично носились у Белл в голове — грохот выброса ядра из дула пушки на стене смёл все их подчистую. Ослепительная вспышка молнии, разрезавшая пространство, породила дымовую завесу и глухие крики у самого основания стены. Взгляды всех, кто оказался свидетелем беспричинной пальбы, обратились вверх. Дейзи подорвалась с места, но сотрясение дало о себе знать и она зарылась бы носом в землю перед ногами, если бы не рефлексы Марко. Коротко поблагодарив его за спасение ещё и своего лица от травмы, Белл стала настороженно и напряжённо всматриваться в густые, горячие пары, клубами вздымавшиеся высоко в воздух. Ей казалось, что даже с этого места можно было разглядеть что-нибудь важное за этой плотной желтовато-серой вуалью.       — Нужно проверить, — отреагировав самым первым, Райнер резко метнулся вперёд и с завидным проворством взобрался на крышу, скрывшись в направлении зловещего места. За ним последовали и остальные, считавшие себя замешанными в произошедшем. Как будто точно знали, кто являлся причиной суеты. Белл в себя так не верила. Сердце полнилось сомнениями даже в простейших вещах: к примеру, в том, что она сможет удержать равновесие, если вдруг придётся перейти на привод.       — Я за ними, — решительно заявил Марко так, будто без его участия этот отряд непременно вляпается в неприятности, из которых в лучшем случае пойдёт под трибунал, в худшем — на плаху. — Дейзи, оставайся здесь.       — Нет, Марко, постой!.. Подожди, пожалуйста! — девушка потянулась, схватилась за его куртку и дёрнула обратно, жестом требуя Бодта повернуться к ней обратно.       — Барашек, прошу, у нас нет на это времени, я должен...       — Я тебя не останавливаю. Просто подожди чуть-чуть... Сказала она. Но мысленно протестовала, ведь там, в густом дыме, наверняка было что-то опасное. Настолько опасное, что в ходе борьбы с ним пришлось задействовать настенную пушку. Её руки дрожали и были нечеловечески холодными, и когда пальцы коснулись его обнажённой шеи, Марко вздрогнул всем телом — Дейзи казалась выструганной изо льда. Он так испугался за неё в то мгновение, что даже не сразу обратил внимание на то, что именно пыталась сделать девушка. Она же, проклиная его чувство ответственности, неуёмное любопытство и потребность в информации, словно весь мир был пазлом, и там, у стены, лежали его недостающие части, не могла попросить не ходить или заставить остановиться. Но могла сделать другое. То, от чего Бодт не мог... просто не имел права отказаться.       — Спаси и сохрани, Боже... Спаси и сохрани. Дейзи надевала на Марко свой крест. Свою собственную уверенность и защиту... Свою связь с богом и веру она отдавала ему. Зачем?       — Ты чего, Дейз? Не надо…       — Молчи, — сосредоточенно приказала она, пытаясь онемевшими пальцами справиться с застёжкой. А потом повторила чуть громче: — Молчи. Мне так спокойнее будет, — напоследок крепко поцеловала холодное серебро и быстро спрятала ему за ворот рубахи, прижав сверху ладонью. — Это для меня, ладно? Чтобы передал обратно. Чтобы обязательно вернул. Из рук в руки. Лично. Что бы ни случилось. Это был немой завет — всеми правдами и неправдами остаться в живых. Умоляю... заклинаю тебя. Марко серьёзно кивнул, положив руку на её, по-прежнему прижатую к его груди, и мягко улыбнулся. А потом слегка наклонился и наградил любимую и любящую, нежную Дейзи заботливым поцелуем в лоб. Запечатал лёгкое касание аккурат между хмурящихся от волнения бровей, где залегла тёмная складка. Он всё понял правильно. Всегда понимал.

20.

Это казалось невозможным, но Дейзи Белл, как никогда прежде нуждавшаяся в маленьком чуде, нашла отца. «Хоть что-то хорошее» пришло в момент, когда надежда истощилась и затерялась в мрачных предчувствиях и гаданиях: потеряют они ещё одну стену, или же кошмар остановится на Тросте в этот раз. И хотя Дейзи искренне верила в то, что это был момент властвования высших сил, собственных усилий она приложила не меньше: пришлось расспросить с дюжину случайных прохожих (военных, конечно же) и медиков, видел ли хоть кто-нибудь хромого доктора с собакой (папа без Счастливчика и шагу за порог дома не ступил бы, даже подгоняй его сам Дьявол). Вильгельм просто не был бы собой, если бы не пошёл добровольцем в полевой госпиталь. Он сам заметил её. Даже будучи занятым с пациентом, папа всё равно увидел... или нет — почувствовал... он почувствовал тем невероятным чутьём, что бывает лишь у родителей, искренне и беззаветно любящих своих детей, что Дейзи оказалась где-то рядом.       — Барашек? Дейзи! Она хотела броситься к нему, повиснуть на шее и разразиться горючими детскими слезами, но так ослабла, что едва сумела сделать шаг навстречу, чтобы сократить миг долгожданных объятий. Взволнованный голос, испуганно зовущий её по имени, стал раздаваться далеко, будто папа стоял где-то на земле, а Дейзи была под водой и стремительно шла на дно. Только любящие родительские руки, крепко обнявшие её за плечи, остались в памяти и подарили гаснущему в тревожной пустоте сознанию, необходимый покой. Когда она открыла глаза, то узнала, что всё закончилось. Пробуждение было ей во всех смыслах неприятно. На город опустилась беззвёздная, тоскливая ночь, но никто не спал. Дейзи очнулась в полумраке и одиночестве. На табурете, придвинутом к её койке, доживал свой век коротенький свечной огарок, пламя которого мгновениями колебалось так, словно на него кто-то дышал. Девушка с трудом отняла налитое тяжестью тело от постели и осмотрелась: скудное убранство комнаты, лишённое хозяйских вещей, несомненно было следствием минувшей эвакуации. И пусть жилище было обитаемым ещё этим утром, девушке всё равно сделалось жутко от его пустоты. На секунду её посетил озноб от мыслей о том, что встреча с отцом могла лишь привидеться — следствием травмы и отчаянного желания укрыться от всех мирских бед, упрятавшись лицом в надёжной и крепкой родительской груди. Но входная дверь с натужным скрипом проржавевших петель, тяжко отворилась, обрывая плохие думы, и вместе с тем будто знаменуя что-то.       — ... Папа? — Дейзи едва успела узнать Вильгельма в худом силуэте, как тело ринулось вперёд, позабыв про головокружение и слабость. Она не обняла — упала на отца, судорожно поцеловав его впалые щёки и сухие губы. И даже густая, колючая борода не смогла препятствовать этому. — Папа! Папочка, ты жив! Вильгельм, онемев на мгновение, прижал к себе девушку, как самое бесценное в мире сокровище — с любовью и трепетом. Его трость упала на пол и стук деревянной ручки об трухлявые половицы, глухо разнёсся по комнате.       — Ну, что же ты, — в его басистом рокоте зазвучали слёзы, которых — Дейзи была уверена — в глазах, чистых и холодных, как горные снега, она ни за что не увидела бы. — Барашек, что ты плачешь? Это мне надобно заливаться тут горючими слезами, — он мягко отстранил от себя дочь и взял в горячие ладони её холодное, залитое плачем лицо. — Где ж это видано-то, чтобы столько солдат погибло и ещё больше покалечило, и только тебя одну свои же умудрились пришибить... Кому расскажешь — не поверят! Чего ревёшь, глупая моя? Передумала в свою дурацкую разведку идти? Он высморкал ей нос в рукав своей же рубахи, а другим наспех утёр щёки от слёз и грязи.       — Не передумала, — плаксиво прогудела Дейзи в рукав.       — Значит, не реви, а то как я тебя туда пущу? Не пущу — так и знай! Напоследок громко хлюпнув, плакать Дейзи перестала. Вильгельм поцеловал её в лоб и, наконец-то, выдохнул. Боже правый, сколько молитв и упований было произнесено им ради спасения этой, самой важной в его мире, жизни — пальцев не хватит, чтобы пересчитать. Вильгельм Белл никогда не был приверженцем каких-либо религиозных учений и не особо одобрял противоречившие науке и медицине «постулаты хорошего верующего». Тем не менее, он наизусть знал веру своих жены и дочери. И когда в сознание врезалось понимание того, через какие жестокие и немилосердные испытания пришлось пройти будущим новобранцам... детям! Они же были совсем ещё детьми, чёрт подери!.. а чувства обожгло собственным бессилием, ему оставалось лишь одно — молиться. Хотя, не то чтобы Вильгельм всерьёз на это рассчитывал. Скорее обманывался. Он усмехнулся и осторожно усадил дочь обратно на постель, присев рядом с ней, ведь Дейзи наотрез отказывалась отпускать его.       — Что с ним, пап? — прошло едва ли больше четверти минуты, прежде чем юная Белл заговорила вновь. Тихо, почти шёпотом, словно боялась потревожить души умерших в этом доме. — Что с Тростом? Вильгельм замер. Его губы больше не складывались в улыбке или усмешке. Здесь нечему было радоваться, даже если события, упущенные (к его огромному счастью) дочерью, громко величали «Первой победой человечества над гигантами».       — Телами усыпан, — честно ответил мужчина, прижав руку ко рту, будто попытавшись скрыть свой ужас. — От одной стены до другой. Ногами, мне кажется, даже земли не коснёшься. У Дейзи упало сердце.       — Все погибли?       — Много.       — А город? Она спросила ещё раз. Потому что чувствовала — нужно было понять: осталось ли место, в которое можно было бы вернуться. Имело ли хоть какой-то смысл опять назвать его домом? Возможно ли было обрести этот самый дом ещё раз? Наверняка отец об этом не задумывался. У доктора Белла не было причин цепляться за подобные вещи. Он мог привыкнуть к любому месту, если там находилась его семья. Для Дейзи дом значил немного больше — семья, общие воспоминания, знакомые люди и… привычный уклад жизни. Да, наверное, всё же его. Девушка больше не знала — встанет ли всё на свои места. Появятся ли вновь те одинокие немые рассветы и запах выпечки из пекарни. Походы в лес за травами и будничный приём пациентов в больнице. Или, хотя бы, холодные вечера с кружкой горячего и сладкого от мёда травяного чая и пьяный гомон солдатов Гарнизона на закате уходящего дня. Вильгельм долго молчал. Может быть, подбирал слова. Может, думал.       — Отвоевали. Отстояли. Трост снова наш. Я подробностей не знаю — гражданский, всё-таки — но краем уха слыхивал, что с рассветом разведчики зачистят его от титанов. А потом от трупов. Необъяснимое чувство тревоги обходительно и мягко ступало по сплетениям нервных окончаний и тяготило грудь. Дейзи обрадовалась и одновременно с этим — глубоко-глубоко в душе — забеспокоилась.       — Помолись, Барашек. Я знаю — хочется тебе. Она кивнула и ладонью потянулась к кресту — шея была пуста. Ну и пусть. Вера... она ведь не только в нём. Дейзи сложила руки и опустилась на колени перед отцом. Её веки сомкнулись. Дрогнула в танце кроткая лента свечного пламени, и вместе с ней кривые тени зловеще заплясали по полу и стенам. В вязкой, глухой тишине зазвучали слова:       — Отче наш, сущий на небесах…

21.

А потом кругом были похороны-похороны-похороны. Бесконечный ритуал. Траур, тонны неугасаемых костров-тел и копоть с прахом неотпетых людей, ушедших из жизни так страшно и мучительно, что врагу не пожелаешь. Пропитавшийся гарью город не жил и даже не существовал в минуты всепоглощающего отчаяния и долгих скитаний смерти: повсюду слонялись живые мертвецы в форменных одеждах — они заменяли похоронные процессии, могильщиков, священников и даже трагический звон церковных колоколов. Были всем и сразу. Впервые с момента, как издала свой первый крик, Дейзи не замолкала ни на секунду. От непривычки горло сушило и царапало изнутри, но прекратить?.. Не могла. Не стала бы. Молитвы были её обязательством перед усопшими и последней соломинкой для напуганной души, тонувшей в гнетущих мыслях о том, что будет, когда все пропавшие будут найдены и опознаны, а позже проведены через ритуал сожжения. Когда канцелярия подготовит их семьям извещения о том, что тем просто нечего хоронить. Что будет с этими семьями? … Что было с ними, когда умерла мама? Воспоминания о личной трагедии растворялись в удушающем, скребущем слизистые, запахе пепла и щекотливо-сладковатом смраде разлагавшейся жировой клетчатки. Двое суток кряду они без устали собирали останки сослуживцев по всем уголкам Троста. Разбирали завалы, вырезали гигантские куски блевотины, отскребали от стен внутренности, замывали кровавые разводы… и без конца складывали и складывали изувеченные, уже начавшие гнить, тела в телеги. Ночи были особенными: только самое мрачное время суток было отведено для того, чтобы всех погибших предали сожжению. Ими выкладывали каркасы кострищ, обливали горючими смесями, алкоголем — всем, что могли достать — и бросали по факелу в каждый. Трупы кончились лишь на исходе второго дня. Было странно, но, когда об этом объявили во всеуслышание, собрав на территории внутренней площади главного штаба, Дейзи практически ничего не почувствовала. Лишь всепоглощающую усталость и пустоту, будто все предыдущие дни были многочасовой операцией, после которой пациент всё равно не смог выжить. На большом новостном стенде один за другим продолжали появляться списки погибших, а отклика все равно не случалось. Пару раз за всё время ей удавалось мельком выловить своих — ребят из сто четвёртого: убитое выражение лица Бертольда; красные и опухшие глаза Саши; сгорбленный Армин с безнадёжным пустым взглядом; подавленная Микаса, всё время нервно поправлявшая свой шарф; бледный, зарёванный Даз, теребивший грязную нашивку кадетского корпуса на груди. Жестокое боевое крещение вытащило душу каждому, никого не обделив вниманием. Не обнажило, как обнажило бы её столкновение лицом к лицу с собственными страхами и недостатками, а зверски вернуло наизнанку. Растерзало и оставило сохнуть распоротыми краями свежих красных ран. Когда-нибудь они затянутся, но как раньше уже не будет.       — Дейз?.. Она медленно, неестественно медленно, будто бы вовсе не хотела этого, подняла голову и обернулась. Сердце защемило тупой, ломающей болью. У Жана были больные, сумасшедшие глаза, полные слёз.       — …Что? Оба замолчали, потерявшись в невысказанности и незнании. Как собраться с силами? Как подобрать слова? Что вообще сказать и зачем, если всё и так ясно? Они смотрели и что-то искали друг в друге так долго, что растянули молчание на небольшую вечность, за которую успело случиться всё и одновременно ничего. Дейзи надеялась, почти ждала, что Жан просто выразит облегчение — хорошо, что они выжили, — но в его глазах, словно едва перебирающий лапами жук, до удушья увязший в смоле, застыл ужас. Такой, от которого люди седеют раньше, чем взрослеют. Такой, от которого Дейзи хотела убежать, потому что он слишком живо откликался в ней самой. Потом кто-то вяло подтолкнул в плечо — «Вы идёте списки смотреть?» — и Дейзи, отвлёкшись лишь на мгновение, упустила Жана из виду. Когда она снова посмотрела перед собой, его уже не было — только вдалеке спешно пропадала в толпе его помятая, но по-прежнему ровная, спина. На ум как-то сама собой пришла мысль, что ему просто нужно было выговориться. За последние несколько дней случилось столько всего — нервы попросту начали сдавать. Наверное, Жан ушёл, потому что ему был нужен Марко, чтобы не свихнуться. Она сжала досадливо дрогнувшие губы и подошла к доске, куда обычно вешали постановления и письменные распоряжения, чтобы взглянуть, как много знакомых людей окажется в этих списках. Взгляд беспорядочно шарил по чётко выведенным буквам имён: Томас Вагнер. «А вы, ребята, тоже в Разведку метите?» Милиус Зерамуски. «Три года убийственной подготовки и вот он я — единственный, кто будет встречать выпуск с вывихнутой рукой» Мина Каролина. «Знаешь, я в твои волосы влюбилась ещё на первом курсе.» Спрятав глаза в ладонях и опустила голову, судорожно вбирая в себя воздух, Дейзи сокрушилась: Господи, ну неужели... неужели жизнь их обязательно должна быть так коротка? И, если так, то нельзя было даровать им смерти полегче? Как же примириться? Как уложить всё в своей голове и идти дальше? Мама бы, наверное, подсказала. Направила. Она всегда понимала этот мир и заветы Господни чуть глубже, чем их иллюстрировали простые слова. Дейзи отняла руки от безнадёжно сухого лица, слушая единый голос трагедии: горестный плач, отчаянный вой, крики неверия, бездумные бормотания в пустоту. Так громко и бессильно вопила чужая боль, слившись в единый звук. Она подняла голову, собрав скупые остатки сил и мужества дойти до конца списков. Но что-то вдруг... Что это? ... что-то в следующем имени показалось ей странным. Как будто кто-то ошибся. В имени ли, в фамилии? Ошибся ведь, правда? Ну, нельзя же так, ей богу! Вдруг кому-то станет плохо? ... Пожалуйста, пускай ошибся. У неё от ошибки подогнулись колени и поплыло в глазах. Волна дурноты поднялась от располовиненной подвздошной кости и вверх-вверх-вверх — прямиком к горлу, стянутому невидимой леской. Сжатому до предела чьей-то холодной рукой. Пожалуйста... Она поняла. Всё, что хотел и всё, что не смог рассказать ей Жан. Поняла, по кому он сходил с ума где-то на глубине своих воспалённых, пробитых насквозь рвущей на части болью, глаз. Марко Бодт. Шумело. В голове, в штабе, в мире. Дейзи закрыла вспотевшими, почти парализованными ладонями уши и села на колени. Марко. Бодт. Рёв выломал, к чёрту снёс все мысли, заполнил всё снизу доверху так плотно, что место осталось лишь для мольбы. М а р к о. Б о д т. ... Остановите этот шум.