Никогда не иди назад

22.

Витражей в церкви больше не было. Дейзи не спрашивала, от чего так стало — наверное, их выбило встряской, или чьим-нибудь телом… Когда она пришла, утро бесплодно силилось заглянуть в зияющие провалы вдавленных внутрь окон-глазниц. Чтобы сквозняк не сдувал пламя со свечей, их пришлось завесить одеялами, приколотив те гвоздями к хлипким рамам. Теперь глубокая темнота заливала церковь, как чернила стеклянный сосуд. Беспроглядный, тревожный мрак пожирал еле теплившийся свет, и делал и без того тягостную пустоту ещё несчастнее, а звучавшие в стенах зала молитвы — отчаяннее.       — Неисповедимые судьбы Твои, Господи… Слова были, что цепь, которую кто-то незримый медленно вытаскивал из её рта за соединённые между собой звенья, и которая заполняла собой всё пространство внутри, расплющивая, приминая органы к стенкам полости. Цепь тяжело проходила через сжатое горло, прокатывалась по языку, стучалась об зубы и растягивала губы. Каждая буква и каждый звук прощупывались, как что-то физическое — имевшее не просто вес, но и форму, и запах, и цвет. Одни были серые и пахли, как пепел; другие рассыпались бурой землёй; третьи лопались красными кляксами, словно раздавленные ягоды брусники. Каждое напоминало о смерти. Каждое хотелось отпустить — от себя и себе. Склонив голову и сложив руки перед собой, Дейзи стояла на саднивших коленях и раз за разом молилась… Молилась так много, словно перед ней стоял воскресший, обретший бренную оболочку плоти, Господь, снисходительно внимавший каждой, даже самой нелепой, просьбе. Но стоило лишь поддаться желанию хоть на миг уловить наяву образ божественного и открыть сухие, воспалившиеся от бессонницы, глаза, как в них пробиралась зыбкая пустота и зернистая тень. Так было правильно: в сострадании, благости и отпущении Бога гораздо сильнее нуждались те, кто пришли к нему так страшно и скоропостижно — Дейзи не имела права отнимать у них этого лишь для того, чтобы попросить для себя.       — … прими под Свою милость и воскреси в жизнь вечную, святую и блаженную. Аминь. Утонувшие в дымке тлевшей ладановой смолы, тускло и безмолвно плакали мягким воском тёплые свечи. Плакали о живых, молились за живых, просили за живых. Всё, что им оставалось — лелеять боль и кутать её в скорбь, ведь смерть и всё, что было после неё, теперь принадлежало мёртвым и Богу.       — Господь всеведущ, дитя. Он всё знает и исцелит твои раны. Это был голос пастора Симона, который наблюдал за ритуалом траура с самого рассвета и не смел прерывать. Он был здесь совершенно один, отказавшись покинуть храм, даже когда Трост содрогался и рушился под гнётом наступающих титанов, и тихо молился. Сперва за благополучное спасение горожан. А после — зная, что кто-нибудь непременно появится и захочет найти утешение в его проповеди или присутствии. И она появилась — серая от поглотившего её несчастья, девочка в военной форме пришла на рассвете, и с того мгновения, как упала на колени перед алтарём, без устали молилась, почти не поднимая головы. Время шло, а заученные слова, повторявшиеся вновь и вновь, никак не прекращались, словно вместе с ними из неё сочилась душа. Но не как животворящая вода из скважины, а как кровь из сквозного отверстия.       — Спасибо, пастор, — не в силах поднять на него своих запавших от боли и тоски глаз, едва-различимо вымолвила Дейзи и прижала переплетённые пальцы ко лбу. Ещё раз. Она помолится ещё один раз и, может быть, тогда… тогда!.. ... станет легче.       — ... у Тебя суд и наказание, у Тебя правда и неиссякаемая милость... Но истовая, искренняя молитва лилась, а горе лишь пригибало ослабленное тело всё ниже. Его тяжесть давила на спину и плечи, пока кончики кудрявых волос не легли на пол каким-то издевательским светлым ореолом. Дейзи больше не сидела на коленях — почти лежала, как умоляющий о пощаде мог бы валяться в ногах того, кто безраздельно владел его судьбой. Она жмурилась, кусала губы и добела вжимала пальцы между костяшками, колеблясь перед правдой, которая не хотела быть обличённой и потому застревала, цеплялась за всё, и стремилась туда, откуда её вытаскивали — обратно на глубину. И это было так страшно, и так странно: то, что даже Господу — самому благодарному из слушателей — Дейзи оказалась совершенно не готова озвучить ту маленькую, грешную в своём эгоизме истину, которая так и осталась нетронутой. Осталась гнить и чернеть в безобразии пустоты.

23.

В смиренном ожидании скорого перевода в Разведкорпус Дейзи стало казаться, что она постепенно сходит с ума. Её беспокойный разум полоскало мыслями — одна хуже другой. И раз от раза чувства одолевала то ужасающая тоска, то жгучая злость, то прогорклая обида, но чаще всего — желание провалиться куда-нибудь, где не достанут сочувствующие взгляды и соболезнования. Окружающие, почему-то, думали, что если оставить всё как есть, то Дейзи Белл на их глазах угаснет. Завянет, как проклятый комнатный цветок. Слышать о том, какой Марко был молодец, и как бы он не хотел, чтобы его проводы запомнились всем страданиями и слезами, было всё равно, что ощущать давление спиц, которыми медленно протыкали барабанные перепонки. Голову топило горячей кровью, закладывало уши и тормозило мысли. Дейзи была как неживая всякий раз, когда где-то рядом раздавалось его имя. Ещё хуже становилось, если её замечали, и тогда всякое обсуждение неловко замалчивалось и сводилось к ненужным попыткам утешить. Но разве можно было отвергнуть их искренность и благие намерения? Нет. А убежать — вполне. И она бежала. Отгораживалась, пряталась, и притворялась, что ничего не видит.       — Дейз… До этого момента. Она помнила, как всё в одно мгновение стало нелепо и неловко: столкновения в коридорах, в столовой, на построении. Каждое — попытка заговорить. Не вслух — в жестах и движениях. В глазах. Дейзи никогда не думала, что сможет так чётко читать чувства по взгляду. Но как тут не суметь, когда в них столько… всего? Когда видишь, даже если не хочешь? Ещё меньше этого она думала только о том, что будет уворачиваться от попыток поговорить, как от попыток смертельно ранить. Но вечно убегать невозможно. Поэтому пришлось остановиться. Ворочаясь, как заржавевший от влаги и времени механизм, Дейзи заставила себя выпрямиться и поднять голову. Они встретились взглядами. Два выцветших, выскобленных горем так болезненно и грубо, человека сошлись в немом ожидании. Озарения? Чуда? Жан замер напротив, словно статуя в выхоленной, вышколенной до последней складочки, форме. Напряжённый до последней мышцы в теле, с бледным и сухим, совершенно непроницаемым лицом и сжатыми кулаками. Белые костяшки и фиолетовые вены проступали на тыльных сторонах ладоней. Возможно, в этих руках он держал всю решимость, какую успел собрать после того, как смерть друга раздолбала его изнутри.       — Я слушаю, — с трудом высипела Дейзи, стараясь не дрожать ни телом, ни голосом. Кто бы знал, что как только она согласится выслушать — у него из головы вышибет все слова. Нервно сунув кулаки в карманы брюк, Жан сжал челюсти так, что у него на скулах проступили желваки. Уплотнившийся воздух встрял им обоим поперёк горла. Всё должно было быть иначе. Всё было бы иначе, если бы только он обо всём сказал сам. Но сложилось так, что оба они оказались в заложниках у этой смехотворной ситуации, сотворённой страхами, обидами, потерями и непониманием, как собрать свои осколки во что-нибудь устойчивое и жить дальше.       — Я не мог сказать тебе. О Марко. На секунду уголки её губ дёрнулись, опустившись совсем низко, как у ребёнка, готового разрыдаться.       — М… И сдавленное, короткое мычание не означало совершенно ничего. Однако в глазах Жана блеснуло что-то раздражённое, а сомкнутые губы сжались плотнее, словно в этом прозвучал весь его несправедливый, нечестный приговор.       — Тогда я был уверен, что ты уже всё знаешь… понятия не имею, почему! — он непроизвольно повысил голос и тут же попытался взять его под контроль, который неизбежно терял. — Наверное, подумал, что кто-нибудь сообщил, или что… я просто хотел спросить, в порядке ли ты. Но, когда я тебя позвал, ты посмотрела на меня, и… блядь… и ты не знала…       — Давай остановимся, — едва успев встрять в образовавшуюся паузу, тихо попросила Дейзи, опустив глаза в пол. — … Пожалуйста, мы оба не готовы, давай прекратим. Но как только из виду пропали её поеденные тоской глаза, из которых будто забрали последние крохи зелени, оставив лишь остывшую, блёклую серость, говорить Жану стало проще. Только сами слова потяжелели.       — Мы никогда не будем готовы, Дейз... Но это нужно сделать. Здесь и сейчас. Ты бы спросила, как он умер? Спросила, был ли кто-то с ним? Или видел ли его кто-то? Конечно, спросила бы. Но у меня не было… до сих пор нет... просто, блядь, нет ответов. Ни на один. Грёбаный. Вопрос! — даже если он и пытался, то уже был не в силах остановить поток необдуманных, больно жалящих слов: — Поверь — ты вообще не захотела бы слышать то, что я мог тебе сказать.       — Жан, прошу тебя…       — Знаешь, как это выглядело в моей голове? «Марко умер и это я нашёл его тело. На этом моя работа окончена — бывай» — всё! Охереть история?! Так и вижу эту картину, как тебя после моих слов выносят из штаба вперёд ногами! Резко вытащив руки из карманов, он показательно всплеснул ладонями, словно завершил какое-то представление, которого не было. Зато были они — два грустных шута в самом центре руин личной катастрофы. Дейзи чувствовала, как болезненно пекло её внутренности в напряжённом животе. Она пыталась сдержаться: прихватывала зубами щёки изнутри, кусала до крови губы и язык. Лишь бы не обвинить — не сказать того, о чём пожалеет так сильно, что захочет умереть. От неё не укрылось то, с каким злорадным и почти молящим, отчаянным вожделением Жан замолк в ожидании её слов. Среди уродливо скомкавшихся мыслей закралось крохотное подозрение — он словно того и добивался. Пытался вызвать реакцию, которая выбила бы ему почву из-под ног. Может, чтобы дать ей волю выплеснуть эмоции, а может, чтобы самому выпустить пар. Где-то глубоко-глубоко внутри Дейзи понимала, что у неё не было права обижаться. Там же сидела и слабина, готовая при любом удобном случае вылезти наружу: ей хотелось обнять его. Прижаться изо всех сил и пуститься в слёзные уверения и утешения. «Ты ни в чём не виноват». «Ты ничего не должен мне». «Бедный, мой, бедный, как же тяжело тебе выносить всё это: смерть, Марко, меня»       — … Хорошо, наверное, так думать, — почти неслышно вырвалось у Дейзи вместо всех мыслей. Она отказалась принимать в этом участие и, теперь уже наверняка, сомкнула подрагивающие губы, проливая самую громкую в жизни Жана тишину. Притаившийся за милосердием, любовью и состраданием, кусочек дьявола усмехнулся. И усмешка эта была преисполнена злорадством, напитана ядом и сочилась презрением: Хорошо, наверное — повторила частичка дьявольщины, выбрасывая в помойное ведро распятие божие.

24.

      — Зря ты с ним так. Дейзи подняла голову и ошеломлённо вобрала в лёгкие воздух через рот, едва не захлебнувшись: Марко сидел на её раскуроченной после бессонных ночных метаний постели. Волосы сероватые от пыли, край нашивки слегка оторван от нагрудного кармана, серые брюки и белая рубашка все в грязевых разводах и копоти какой-то непонятной. Он был именно такой, каким она его запомнила, когда они расставались. Каким его сжигали Дейзи не знала.       — Мне кажется, он думал, что так будет лучше. Марко солнечно и тепло улыбнулся — у Дейзи пропал дар речи и защемило между рёбрами. Он поманил её к себе ладонью и девушка, подгоняемая смешанными чувствами, подчинилась его наваждению. Поднялась с пола и осторожно присела рядом. Кровать слегка скрипнула и дощатое основание прогнулось чуть сильнее под весом двух тел. Двух! Марко крепко обнял её, шумно вдохнув запах её волос и горячо выдохнув прямо в макушку. Дейзи знала, что он умер. Но он был тёплый и ощутимый настолько, что в его смерть верилось с трудом. Проще оказалось поверить в то, что и она умерла от горя и тоски по нему, чем в то, что перед глазами был лишь обман. Самый лучший и самый болезненный одновременно.       — Ты не можешь быть здесь, — задушено захрипела девушка, цепляясь трясущимися пальцами за его надёжные, широкие плечи. — Ты мёртв. И не было ничего хуже этого страшного осознания. Он какое-то время молчал и долго не двигался с места. Потом Дейзи почувствовала, что её тянут вниз и безвольно упала затылком на подушку. Бодт наклонился, стянул с девушки пыльные сапоги и уложил её ноги на кровать, укутав их в колючее одеяло.       — Ты должна отдохнуть, Барашек, — заботливо сказал Марко, поглаживая широкой ладонью голову Дейзи. Он большим пальцем плавно очертил контур перевязки, перекрывшей вспотевший от волнения лоб девушки. — Это были трудные дни для всех вас.       — Ты уходишь? — Дейзи почти вскочила следом за ним, потянувшись за родными прикосновениями, но Бодт плавно надавил ей на плечи, вынуждая остаться на месте. У неё не хватило сил попросить его остаться. Она знала, что не могла этого сделать.       — Доброй ночи, Дейзи, — Марко поднялся на ноги. В полутьме его силуэт быстро потерял очертания и слился с густой ночной чернотой. Сон был полон черни и мутной воды. Дейзи Белл проснулась ещё до рассвета, проспав от силы три часа. Очнулась резко, будто вынырнула из озёрной толщи: бледная, дрожащая и насквозь мокрая от холодного пота. Время шло совершенно иначе, взяв в оборот новую точку отсчёта. Не существовало больше календарных дней и чисел. Шли четвёртые сутки со дня смерти Марко Бодта.

25.

Утопить себя в работе было пятым углом, в который Дейзи охотно забилась, ища спасение от глубоко ранивших мыслей о Марко и о том, откуда он появился и куда пропал, если Бог уже давно должен был принять его душу и позаботиться о её покое. За завтраком она разложила перед собой все наработки и задумалась. Аппетита не было — была острая необходимость сделать что-то. Но записи будто шли вразнобой и ничего дельного на ум не приходило. Дейзи билась над теорией о группах крови и никак не могла отступиться от неё, даже невзирая на то, что пока никаких результатов толком не было. В голове буйно цвела уверенность, что она находилась на верном пути — просто не видела конечной точки. Просто ходила кругами рядом с очевидным.       — … Дейзи Адали́н Мария Белл! По спине прошлась дрожь. Резко вскинув голову, Дейзи ошарашенно уставилась в сторону выхода, откуда на всю столовую разнёсся строгий, отрывистый клич. Особо никто и не галдел, однако, после того как голос инспектора из Военной полиции прогремел чужим именем по залу, последние роптания стихли и очень многие обратили внимание на сопроводительный отряд.       — Да, сэр. Полицейский пристально изучил вялую, долговязую девчонку, представшую перед ним, и хмыкнул себе под нос, очевидно, сделав какой-то неутешительный вывод относительно неё.       — Следуй за сопроводительным отрядом в военную часть. Всё ещё будучи сбитой с толку, Дейзи собрала бумаги в одну кучу и прижала беспорядочную стопку к груди, медленно поднявшись со скамьи. Она секунду обернулась, мгновенно увязнув в вопросительных взглядах по самое горло и едва не захлебнувшись в чужом внимании, которое не имело под собой ничего хорошего, кроме дурных подозрений. Вскочившая секундой ранее Микаса, отреагировавшая на какую-то болезненную реплику Армина, вонзилась устрашающим взглядом в лицо Дейзи. Та лишь медленно поводила головой из стороны в сторону — она ничего не знала.       — Так точно. Пока она мерила шагами расстояние от стола до двери, теряясь в догадках, громко прозвучало ещё два имени: Армин Арлерт и Микаса Аккерман. Куда именно их вызывали и с какой целью, Дейзи не успела услышать — дверь за её спиной закрылась. Хватило пяти с лишним минут, чтобы понять — пространно обозначенная «военная часть» была вовсе не личным кабинетом кого-то из офицеров, а комнатой для допросов, находившейся где-то между верхними уровнями штаба и тюремным казематом. Как только Белл усадили за стол, надавив на плечо, она позволила себе украдкой осмотреться: полицейские привели её в тёмную каменную клетушку, источником света в которой был лишь огонёк внутри лампадки, висевшей под потолком. Из интерьера внимание привлекал только огромный замок на тяжёлой дубовой двери. Потому что, помимо него, смотреть оказалось не на что — стол, да два стула друг напротив друга, вот и всё убранство.       — … Итак, — совершенно упустив из виду тот момент, когда напротив неё уместился рослый, широкоплечий полицейский, Дейзи напугано встрепенулась. — Ну-ну, чего пугаешься, курсант? Пару дней назад на передовой носилась, а тут вдруг оробела… Дейзи Адали́н Мария Белл, верно?       — Так точно, сэр, — повторила девушка и опасливо скосила глаза в сторону металлической петли, прибитой к столу — через неё продевали цепи наручников, в которые были закованы допрашиваемые. Впечатления и ожидания ухудшались троекратно.       — Старший лейтенант Эрнест Рихтер, — бодро назвался мужчина. — Интересное у тебя имя, Дейзи. Отец наградил? Белл слегка нахмурилась — с чего бы человеку из Военной Полиции интересоваться такими вещами?       — Родители с чувством юмора, сэр, — коротко сказала она, справедливо рассудив, что не стоит упоминать всю предысторию своего длинного наречения и странноватые семейные традиции в родне матери.       — Занятно, — хмыкнул старший лейтенант, черканув что-то на одном из листов, разложенных перед ним. Дейзи напряглась — плечи её расправились так сильно, что свод лопаток начал неприятно ныть, а позвоночник грозил вытянуться в прямую линию и навсегда ею остаться. Это не укрылось от взгляда полицейского, однако он предпочёл ничего не говорить по этому поводу, и заострить своё внимание на другом:       — Поправь, если ошибаюсь: кадет Белл, двадцать шестое место по курсу. Во время обучения в корпусе прошла квалификацию в военном госпитале Центра и стала там чуть ли не единственной экзаменуемой, получившей высший балл. Отец — Вильгельм Белл — заведует своей клиникой в Тросте, так что талант к медицине у тебя в крови, можно сказать. И оба вы — беженцы из Шиганшины… какое совпадение… как и Армин Арлерт, Микаса Аккерман и наш неопознанный объект — Эрен Йегер. Я ничего не упустил? Неприятная улыбка удивительным образом сочеталась с нарочито-дружелюбной интонацией, за которой прятался налёт едкой жёлчи и издевательской юморинки.       — Никак нет. Только о маме, разве что — об Аде Белл — ни словом не обмолвился. Хотя Дейзи не расстроилась. По правде говоря, она подумала, что мужчина не посчитал нужным понапрасну тревожить память об умершей. Оттого и сама девушка ничего не добавила к тем кратким сведениям, которые оказались в числе озвученных.       — Про отца не будем — он врач известный и уважаемый, да и к нашему вопросу отношения не имеет... Другое дело ты. Теперь скажи-ка мне, курсант, — полицейский слегка наклонился вперёд, поставив локти на стол и сцепив пальцы в замок перед собой. — Ты весьма увлечена ремеслом врача, и это похвально — фамильный промысел и так далее… Судя по показаниям, ещё и немалых успехов добилась в этом. Одно мне неясно: что же заставило тебя податься в военные структуры, а не в медицину? Насколько я понял, в кадетском корпусе твои успехи по многим дисциплинам оставляли желать лучшего. Для Дейзи подобные вопросы были не в новинку. В первую очередь именно комкор Шадис счёл необходимым выяснить, за каким таким лядом она, «сраная комнатная герань», сунула свой нос в военполк. И каждый раз ответ был один:       — Я хочу в Разведкорпус. Туда медиков без военного билета не берут.       — И желание Эрена Йегера вступить в Разведотряд, разумеется, ничуть не повлияло на твоё решение? — Уточнил Рихтер, занеся руку над листком для очередной пометки. Сперва Дейзи показалось, что она не так услышала. Она прокрутила вопрос в своей голове ещё раз, убедившись, что не ошиблась, и застопорилась. Настолько, что нервная взволнованность перед старшим по званию, воткнувшая в её спину железный штырь, испарилась сама собой, от чего плечи обескураженно опустились. Девушка с чистым недоумением уставилась на своего дознавателя — до последнего отказывалась понимать, каким образом в это оказался втянут её однокурсник.       — Моя мама была разведчицей, сэр. Если я на кого и равнялась в своём выборе, то лишь на неё, — постаралась объяснить она. — Меня часто беспокоил вопрос о пользе моих знаний и умений. Я не нашла выхода лучше, чем применить их там, где это действительно нужно — на поле боя.       — Но и вдохновительные речи Йегера сыграли свою роль, не так ли? — Почему-то продолжал гнуть свою линию полицейский, будто ему навязали эту идею, и он, в свою очередь, обязан был навязать её Дейзи.       — Никак нет. — Терпеливо и, самую малость, устало возразила девушка. — Мы с Эреном не были близкими друзьями, чтобы его стремления повлияли на моё решение. И я, если честно, не вижу никакой связи между теми вопросами, которые вы задаёте мне.       — Доводилось ли тебе осматривать или лечить его? — Рихтер её игнорировал открыто и без стеснения, и Белл это категорически не нравилось. Особенно претило то, как фривольно с ней общались, при этом стараясь не то надавить, не то докопаться до чего-нибудь. Непременно грязного и тайного. Если не преступного вовсе.       — Разумеется. — Дейзи кивнула, стараясь не выдать нервного подтекста: «разве это не очевидно?». — Обучение в кадетском корпусе неизбежно идёт рука об руку с производственными травмами и не попасть на приём к врачу в таких условиях довольно сложно, но… не мне рассказывать об этом.       — Замечала ли ты за ним странности?       — Никак нет.       — А если подумать? Дейзи спокойно согласилась на предложение — подумала. И подумала хорошо. Например, о том, что меньше всего на свете она хотела бы сейчас находиться здесь и быть допрашиваемой по непонятным причинам и для непонятных целей.       — Никак нет. В течение трёх лет я неоднократно осматривала Эрена и не замечала никаких «странностей». Рихтер тяжело вздохнул, отчего-то соскочив на формальную речь:       — Кадет Белл, я очень надеюсь, что вы понимаете, что ситуация с Йегером не имеет абсолютно никаких прецедентов? — Почти раздражённо поинтересовался он. — Малейшая зацепка и показание дадут суду шанс выпутаться из столь щекотливой ситуации с минимальным ущербом. Сказал и будто в лицо кипятком плеснул. Даже не льда за шиворот кинул, а именно обжёг. От взвившихся от лёгких до горла ярости и обиды за сокурсника Дейзи вся зарделась и у неё даже взмокли ладони. Смертельно захотелось плюнуть полицейскому в глаз. Вовсе они не пытались выяснить, что случилось на самом деле! Они хотели всё замять: выдвинуть обвинение, обернув в него приговор — разумеется, смертный — и умыть руки, убедив людей, что опасность миновала. Не подумав и толком не выслушав. Просто назвать чудовищем и уничтожить, оставшись в глазах народа если не героями, то доблестными защитниками мирного населения. Оскорбительные для ушей старшего по званию офицера слова больно царапнули ей язык, застряв между наглухо сомкнутых челюстей.       — Я не могу свидетельствовать против Эрена, сэр. Мне нечем. У Дейзи Белл не было ответов на вопросы, как не было и уверенности в том, что новый облик Эрена не причинит вреда и принесёт человечеству ту необходимую пользу, о которой говорил Армин. Она не знала, откуда происходили невероятные перемены его облика и что они влекли за собой…       — Это не тот ответ, который я бы хотел услышать.       — Понимаю. И всё же я не могу его изменить. … Но Дейзи знала Эрена. Пускай не так хорошо, как его близкие друзья, но они провели бок о бок много времени, и этого было достаточно, чтобы она попыталась его защитить. Да, упертости и горячности Йегеру было не занимать… но и искренности — тоже. Как и целеустремлённости, и силы духа. Никто не мог тягаться с Эреном в стремлении отомстить гигантам, разрушившим его жизнь, кроме самого Эрена. Поэтому Дейзи решила, что направит на него свою слепую веру. И не станет об этом жалеть. В тягостном молчании она поняла, что этот ответ не понравился лейтенанту куда больше, чем могло бы не понравиться отсутствие ответа в принципе. Фактически удушливая пауза со стороны дознавателя длилась не больше четверти минуты — Дейзи показалось, что в губительной, давящей паузе она провела порядка нескольких часов. Ожидание каких-либо слов или действий со стороны мужчины давалось куда тяжелее ругани или абсурдных попыток втемяшить что-то.       — ... Говоря начистоту, Белл, это твоё упрямство не вызывает положительных впечатлений, — вполне уравновешенно произнёс мужчина, будто подавив своё раздражение. — Хотя это достойно уважения: то, что за сокурсников ты стоишь горой.       — Пожалуйста, не думайте, что я пытаюсь кого-то выгородить, сэр. Я действительно не располагаю теми сведениями, которые вы жаждете услышать.       — Хорошо. Девушка лишь удивлённо моргнула, но старший лейтенант, будто угадав это молниеносно промелькнувшее недоумение, едва заметное человеческому взгляду, охотно повторил:       — Хорошо, кадет. — Поводом для облегчения, правда, это считать было трудно. И не зря. — Ты явно не в настроении обсуждать своего однокурсника — я понимаю. В таком случае поговорим о тебе. Вернее, о твоём страстном увлечении медициной. Скажи: тот интерес, что ты питаешь к человеческим телам... отображается ли он как-то на гигантах? Их ты тоже хотела бы изучать?..       — Прошу прощения?..       — Нижайше прошу прощения за то, что приходится вас отрывать от важного разговора, старший лейтенант Рихтер! Массивная дверь распахнулась, будто ничего не весила. Раскрылась от удара ногой. Дейзи подняла взгляд. Онемела от ошеломления и задохнулась от подкативших эмоций. Эти лицо, голос и угловатую, совсем не женскую фигуру, а ещё скошенные набок очки она узнала сразу же. Пять лет ничего толком не изменили — лишь тонкие лучики в сеточках морщин от улыбки стали чуть длиннее.       — Да как вы… — полицейский захлебнулся возмущением и смолк, когда ему под нос торопливо сунули измятый лист бумаги.       — Понимаю ваше возмущение, но у меня срочные новости! Официальным указом генерала Дота Пиксиса нам дозволено забрать кадета Белл прямо сейчас, чтобы доставить её в зал суда. Ханджи Зоэ бодро и слегка устрашающе усмехнулась. Дейзи Белл смотрела на неё так, словно готова была сию же секунду провалиться. На этот раз прямиком в ад.

26.

На кончиках пальцев неприятно покалывало. Может быть, сказывалось перенесённое напряжение, а может и бессонница умело отыгрывала свою роль в спектакле плохого самочувствия и недомогания, но со стороны выглядело это крайне абсурдно: спать Дейзи не хотела, физически была на пике сил… и при этом чувствовала себя смертельно измотанной. Повозку трясло: дорога выравнивалась лишь когда приближались населённые пункты — ухабистый путь взбалтывал мозг, перемешивая мысли, как яйца на омлет. Несмотря на это, Дейзи упрямо пыталась сосредоточиться: Ханджи сидела напротив и рассказывала множество важных вещей. Об их грандиозных планах на новый облик Эрена и о том, что так просто — ясное дело — никто не позволит ему выйти из зала суда свободным человеком. Как и живым. Слушая её без перебивок, Дейзи понемногу понимала, почему Разведотряд намеревался вцепиться в Эрена — освободить во что бы то ни стало, видя спасительную возможность наконец-то победить в вечном сражении. Почему должен был его заполучить.       — … Я понимаю, что ты устала. Она отняла безразличный взгляд от монотонных пейзажей за окном повозки — зелень, степи, перелески, дома́ и опять зелень — и взглянула на вдохновлённую Ханджи, которой никак не сиделось на месте, оттого и ёрзала туда-сюда по скамье. Поначалу Дейзи смутило такое поведение — рассказывая о страшном, рассуждая о зловещем и надеясь извлечь из этого выгоду, майор выглядела до странного обрадованной, хотя в её возрасте было неловко не понимать, что ничего хорошего из плохого никогда не получается. А потом, мысленно вскользь пробежавшись по редким кадрам из прошлого, когда Ада Белл ещё пребывала в добром здравии… Дейзи стала находить всё меньше удивительного. Между ними было мало чего на самом деле — в плане эмоциональных привязанностей. Давнее знакомство не способствовало тёплой дружбе или связям. Была маленькая Дейзи; была живая мама; а ещё была безумная мамина подруга, редко светившаяся шумным, неопрятным пятном где-то на периферии между занятиями с папой и редкими вечерами с мамой. Приносившая с собой запахи свободных земель, далёких весенних ветров и фанатичные байки о титанах.       — Всё в порядке, майор, продолжайте, пожалуйста.       — Мы обе понимаем, что выбор не самый роскошный, но всё же спрошу, — Ханджи взяла в свою сухую, мозолистую ладонь холодные как лёд пальцы Белл, выхватывая вместе с тем её саму из ветреных скитаний по собственным мыслям. — Ты поможешь нам вытащить Эрена? Дейзи облизнула пересохшие губы, аккуратно высвободила из объятий свою руку, сцепив с другой на коленях, и опустила взгляд, медленно ведя им из стороны в сторону. Словно там, в тени под скамьями, слева очертания складывались в один ответ, а справа — в другой. Густое залесье близ Стохесса постепенно редело — до зала суда оставалось не так много времени. Для принятия решения не осталось вовсе. Отказаться давать показания на допросе — это одно. Не большого ума надо признать. Брать на себя ответственность и влезать в междоусобные распри разведчиков и полицейских, да ещё и встревать в паутину законов в попытке обратить в свою пользу судебный приговор — разговор совершенно другого уровня. Здесь наиболее выигрышную комбинацию мог бы разыграть Жан или Армин или… Марко. Но их здесь не было. Зато была она — дававшая клятвы защиты и присяги верности Дейзи Белл. «Ты поможешь нам вытащить Эрена?» Словно кость в горле и одновременно ледышка за шиворотом. Что бы сказал Марко? Как и к какому выбору он бы её подтолкнул? Где же он был, чтобы подсказать, как нужно и будет правильно?       — Я… Боже, Боже, Боже. Как же тяжело. Невыносимо. Всё равно, что сказать — спаси его или убей.       — … Что я должна сделать? Не «чем я могу помочь», не «я сделаю всё, что в моих силах». «Я должна». Ханджи одобрительно кивнула, с поощрением улыбнувшись.       — Разведка перед судом возьмёт на себя ответственность за Эрена-титана, — линзы в её прямоугольных очках зловеще блеснули в лучах солнца, проскользнувших внутрь повозки. — На тебя мы возложим ответственность за Эрена-человека. На осознание ушло не больше четверти минуты. В этом наверняка было больше логики, чем казалось на первый взгляд. В этом было больше выгоды, чем Дейзи могла понять.       — Ты — наша страховка, доктор Белл. Дейзи запрокинула голову и закрыла глаза, мирясь с очевидным: пути назад не было. С этой самой секунды вариантов развития событий было только два: либо она отправится вместе с Эреном на виселицу, либо поступит на службу в Разведку под её вечное наблюдение. Тоже вместе с ним.       — Я готова, майор. Она сделала выбор. Осталось лишь сделать всё возможное, чтобы о нём не пожалеть.