Никогда не иди назад

30.

Дни замкнулись в круг однообразных действий и слов. Стабильность была подавляющей и эмоционально-выматывающей, и жить в её внутренностях, словно в какой-то новой экосистеме, получалось из рук вон плохо. Но Дейзи жила. Как-то.       — Головные боли прекратились? Она не старалась навязать иллюзию того, что всё складывалось хорошо, когда это было не так. Не улыбалась и не пыталась хоть как-то оправдать перед Эреном свой откровенно паршивый внешний вид, рождённый душевными муками и кошмарами. Он, к счастью, больше не задавал вопросов. Может, боялся услышать правду, а может, был занят своими чувствами, которые тоже шли вразнобой… Одна из целей была достигнута — военная форма Разведкорпуса сидела на нём, как влитая. Но ненормальные обстоятельства, повлиявшие на это вступление, выбивали почву из-под ног. Не было официальной церемонии, пафосной выдачи формы и безмерной гордости за себя самого — только приговор в кандалах и безграничное неведение, которое невозможно перекрыть или восполнить.       — Они редко случаются, так что… — Эрен пожал плечами, нервно дёрнув коленом — эти «обязательные» вопросы его утомляли и поддевали нервы. — Не знаю, в общем. Как что-то может прекратиться, если у этого нет стабильности? У Микасы тоже голова временами по швам трещит — так это разве не норма? Ну, там, переутомление и прочее дерьмо… Дейзи задумчиво кивнула и подписала слово «отрицает» в нужной графе на странице журнала наблюдений. Такая формулировка ей не нравилась: как будто он для первичного анамнеза отрицал употребление спиртного или табака, но именно так ей приказали выражаться. Сомневаясь в каждом слове. Не доверяя его самоощущению и не полагаясь на память. Может, логика в этом и присутствовала, но вычислить её Дейзи не пыталась.       — Микаса не превращается в титана и не начинает внезапно вспоминать то, чего не помнила несколько лет, — плоско сказала она, с удовольствием слушая звонкую тишину, зависшую в помещении после её комментария. Эрен впился в бледное лицо девушки испытующим взглядом, подавившись возмущённым возгласом, и захлопнул рот, придержав скоропалительный протест. Спустя короткую паузу нехотя выдавил:       — … Убедила.       — Даже не пыталась. Ладонь медленно захлопнула журнал, перьевая ручка, звонко клацнув металлом, откатилась чуть в сторону, к стеклянной чернильнице. Дейзи устало откинулась на спинку стула и вздохнула, на мгновение прикрыв глаза. Несмотря на запылённость и на то, что старый штаб Разведки долгое время пустовал, медблок сохранил тени родных запахов: стерильность, от которой першит в носу; терпкость лекарственных препаратов; горечь настоек и растворов. Знакомость слегка приземляла, не позволяя окончательно увязнуть в страхах и мыслях о конце этого мира. Говоря начистоту, проще оказалось выяснить, что Эрен вообще знал. О себе; о прошлом; о настоящем… Так на что же рассчитывали все вокруг, если сейчас Дейзи приходилось рассказывать, что происходило с ним, и слушать лишь встречные вопросы и удивлённые комментарии, сводившиеся к одному сплошному: «Я этого не помню»?       — Извини, что приходится задавать одни и те же вопросы, — тихо сказала девушка, посчитав это важным, чтобы озвучить. — Я пыталась объяснить командору, что мы не добьёмся озарения, спрашивая по кругу. Как видишь, не преуспела.       — Да меня не особо напрягает, просто… — Эрен почесал затылок, словно интенсивное трение помогало собирать правильные слова в одном месте. — Многое из того, что я запомнил, могло быть просто сном.       — Бо́льшая часть не была, — Дейзи поднялась с места, на ходу свесив форменную куртку до локтей и стряхнув её с рук, чтобы аккуратно свесить на спинку стула. Эрен не следил за её передвижениями и вообще выглядел так, словно пытался сложить в своей голове пазл, части которого никак друг с другом не сочетались. — Я тоже была там. В ту ночь, когда ты исчез. Может, и не заметила бы, но папа разбудил меня, с расспросами, а дедушка Армина так волновался, что чуть всю времянку на уши не поставил. Помню, как злилась на тебя, потому что папа был ранен, но всё равно ушёл тебя искать. А ты вдруг взял и появился, как будто не пропадал. Не знаю, почему, но все решили, будто у тебя из-за расстройства началась бессонница и ты убежал, чтобы побыть одному. Только поэтому мы не стали говорить.       — И? Где, как думаешь, я мог быть? Раздражение наливалось силой в голосе юноши, подогреваемое несобирающимися головоломками, мутными воспоминаниями, а ещё абсолютно инертной интонацией и невыразительным взглядом, которыми награждала его собеседница. Терпение начинало понемногу сдавать — хватало отсутствия каких-либо ясностей в сложившихся обстоятельствах, где ему приходилось давать непонятные клятвы и обещания, а потом подолгу размышлять о них и понимать, что он вообще нихера не знает о том, как их сдержать. Одни тайны и загадки накладывались на другие, и эта смесь заблуждений буквально создавала в голове хаос.       — Если бы я могла сделать хоть какое-то предположение, то непременно поделилась бы им с тобой, — сухо ответила Дейзи. Немного помявшись, она всё же продолжила говорить: — Я не обвиняю тебя. И понимаю, что сейчас всё... сложно. И много. Но если бы ты твёрдо сказал, что дядя Гриша был с тобой в тот момент, стало бы легче.       — Это ещё почему? — Хмуро поинтересовался Эрен, моментально помрачнев лицом. «Дядя Гриша». Он ненавидел эти редкие, но попадавшие точно в цель, моменты, когда Дейзи Белл умудрялась произнести дурацкое обращение к его отцу так легко и естественно, будто у их родителей всё ещё были дружеские отношения с обсуждениями медицинских премудростей за стаканчиком вина поздними вечерами. Будто Гриша Йегер никогда не бросал своих детей. Эрен ожидал от набожной девушки снисходительных и трогательных слов о семейных ценностях, на которые бы мог с чувством огрызнуться, но вместо этого Дейзи огорошила его немилосердным и слегка циничным:       — Потому что твоё твёрдое и осмысленное подтверждение его участия объяснило бы и амнезию, и головные боли, и, скорее всего, трансформацию в титана. Я не могу делать выводы, основываясь на: «точно не помню», «не знаю», «может быть». Это всё вероятности и их мало для каких-либо умозаключений. А нам хватает уже того, что вся Разведка целиком и полностью держится на том, что ты «вероятно» сможешь стать последней надеждой человечества.       — Слушай, ты правда считаешь, я тут сижу, довольный собой, и считаю себя лучше всех?       — Нет, не считаю. — Мигом осекла его Дейзи, предвосхищая вспыльчивую тираду, и проворно скользнула в объятия белоснежного медицинского халата, попутно направившись к выходу. — Идём. Господин Боссард просил не задерживаться и поторопиться с осмотром. «Приказал и на грани с угрозой», конечно, точнее описало бы эмоциональную окраску и выражение мужчины, но Дейзи не стала уточнять. Лишь надев свою родную форму, для которой словно была рождена, она впервые не призрачно и не отдалённо ощутила — стало легче. Ощущение было смехотворное, совсем незначительное. Как сдвиг в области грудной клетки. Словно на самый маленький дюйм разомкнулись тяжёлые, налитые свинцом пластины, до сего момента наглухо запертые между собой. Но для неё, цеплявшейся за любую мелочь, лишь бы не опуститься на самое дно и не оказаться раздавленной тяжестью принятых решений и грядущих за ними последствий, крошечный сдвиг будто совершил нечто невозможное — заставил почувствовать внутри себя что-то, помимо боли, глухо сверлившей пустоту между рёбрами. Она бережно поправила хрустящую, накрахмаленную ткань, и едва-заметно улыбнулась, представляя себе реакцию Марко, когда он увидит...       — … Они будут здесь? Дейзи на секунду задержалась, прежде чем распахнуть дверь. Мысль о Марко, уже распустившая ядовитые щупальца, свернула их обратно, терпеливо подгадывая момент, чтобы отравить. Она была бы полной дурой, если бы не знала, кого именно имел в виду Эрен, говоря то самое пространное и многозначительное «они». Они — это те, кто буквально неделю назад были полны решимости идти в Разведку. Те, кого вдохновили и воодушевили храбрые бравады о почестях разведчиков. Ребята из сто четвёртого набора кадетского корпуса — подростки, которые смотрели в будущее, видя в нём столько всего, сколько вообще способен охватить юношеский взгляд на жизнь. Возможности. Карьеру. Славу… Свободу. Ту самую, что пророчил однокурсник на вечере в честь выпуска из военного училища. Жизнь.       — Ты знаешь их лучше меня. Не увидевшие ничего, кроме смерти. Внутри всё парализующе и страшно заинело. Вот так просто — от банального страха, вывернувшего всё естество наизнанку.       — И буду рад увидеть их здесь, хотя пойму, если не станут идти, — он был прав, но... боже, как же долго он шёл к этим словам! Возможно, Дейзи смогла бы оценить его слова по достоинству, если бы следом Эрен не заявил: — Но я всё ещё не понимаю, зачем тебе быть здесь, на передовой. Какие могут быть причины? И это не звучало как простое замечание — скорее как удар под дых.       — Не знаю, может ли командор вытащить тебя отсюда, но попробуй поговорить с ним. Жалко, если такого медика сожрут на первой же вылазке. Он вышел из лазарета, ни разу не оглянувшись и не притормозив. Дверь за его спиной тихо прикрылась — только и было слышно, как Эрен коротко рапортовал:       — Она позже подойдёт. Дейзи закрыла лицо руками и села на колени. Он ничего не знал. Ничего! Но бил словами — словно ногами в грудь — беспощадно, слепо и до потери пульса. Так, что весь воздух в лёгких сотрясался и затем не мог двигаться, оседая на сплетениях вен, ветвящихся артериях и костях. Заставляя задыхаться.       — Почему они все такие? Почему они все так со мной говорят?.. Господи, пожалуйста, я не справляюсь — я их не понимаю… Как мне понять?.. Она зажмурилась и накрыла ладонью грудь в том месте, где сходились дуги рёберных костей. Где под хрупкой клеткой живого и человеческого остро, колюче запульсировало.       — Как их понять, если тебя больше нет… Марко.

31.

В какой-то момент мысли стали циркулировать от одного непоправимого события к другому: о том, как рядом разорвётся какой-нибудь снаряд или о гигантском валуне, падающем прямиком на здание штаба; о том, что следом со всех сторон хлынут толпы титанов… А может, она просто проснётся. Однако время продолжало размеренно шагать по секундам, становиться минутами, а пробуждение всё никак не наступало. И мир тоже… не заканчивался.       — … Марко умер. Только ввергающим в ужас парадоксом взрывался глубоко под рёбрами, рассылая по всему телу пекущую боль, сравнимую лишь с той, какую Дейзи ощутила, дойдя глазами до заветного имени в списках погибших. Она забыла, как говорить. Забыла, как дышать. Забыла жить. Даже глаза не закрывались, точно у мёртвой, и лишь стеклянно сверлили лица однокурсников. Каждое — новый выстрел в уже смертельно раненое сердце: неверие в нервно дёргавшихся уголках губ и голосе Эрена («Ты шутишь?»); Саша, усиленно прятавшая глаза за густой чёлкой; неловко пинавший землю носком сапога Конни; потухшая улыбка Армина. И хлёсткий, отрывистый голос, Жана, который отсёк новость, как палач на обезглавливании — резко и без колебаний.       — Никто не знает, как он погиб. Дейзи попыталась вдохнуть — горло только конвульсивно втянулось, передняя стенка гортани склеилась с задней и дрогнула грудь. О, боже. О, Господи, он умер в одиночестве. О, боже-боже-боже… Дрожавшей от нахлынувших эмоций правой рукой она крепко сжала плечо левой. Ткань медицинского халата заскрипела под натиском пальцев, до боли терзавших кожу, грозя её содрать — внутри всё было так сильно изувечено, что показалось разумным перебить эту агонию хоть чем-нибудь другим. Более... физическим. Эрен рваным движением обернулся к ней в поисках объяснений. Но у Дейзи, смотревшей себе под ноги, их не было. Что у неё действительно было — отрицание действительности. Намеренная слепота, припорошенная сверху горсткой невыполненных обещаний. Ещё утром казалось, что где-то в запасе оставалось время всё рассказать. А сейчас… выяснилось, что всё от первой до последней секунды было самообманом. Дейзи не пыталась дать себе шанс уравновесить страх и совесть — она пыталась уйти от ответственности за слова (за правду), способные причинить боль.

«Марко умер».

Веки сомкнулись в заторможенном моргании. Физиология действовала сама, удовлетворяя потребность глаз в увлажнении, потому что мозг не справлялся. Сердце, к сожалению, тоже. В груди, где щемило больнее с каждой секундой гробового молчания, было варево. Настоящее уродство, беспорядочно слепленное из того, на что разорвались внутренности. Дейзи подняла руку и крепко вжала раскрытую ладонь в рукоятку грудинной кости в бесплодной попытке вдавить рвущуюся наружу боль обратно. Когда она нашла в себе силы поднять голову, то едва не лишилась чувств. Вместо Эрена на неё… в неё, в самое её месиво смотрел Жан. Не упрекал, не обвинял и даже не спрашивал. Просто смотрел. Но то мгновение, за которое их пересечённые взгляды безмолвно обменивались горечью и горем, выпотрошило чувства Дейзи, обнажив что-то, спрятанное слишком глубоко, чтобы даже она сама могла узнать. Маленькое, но влиятельное. Стыд.

32.

Старая, затхлая пыль — та самая, которая собирается серыми пушистыми волокнами под кроватью и тумбочками, когда не убираешься слишком долго, — раздробленная на микрочастицы, витала в воздухе затеснённого ящиками оружейного склада. Если бы не люди вокруг и не объединившая их в этом тоскливом полумраке повестка, Дейзи, наверное, подумала бы о том, как и почему капитан Леви, гонявший их в хвост и в гриву последние дни, не добрался до этого места. Это были бы весёлые мысли…       — … Это что такое было? Но Дейзи не помнила, когда в последний раз ей хотелось бы искренне улыбнуться даже в собственной голове.       — Эрен хотел муху…       — Я не тебя спрашивал. Она не хотела сюда идти. Правда. Пришлось лишь потому, что таково было условие, при котором Эрену позволили эту маленькую личную встречу. Лишать его этой возможности было бы жестоко. Пожалуй, устроиться в отдалении, куда свет почти не дотягивался, лишь скромно обрисовывая её понурый силуэт, было правильным решением — так создавалось ложное ощущение безопасного расстояния. Как будто опротивевшее, лишнее внимание не прилипнет, а слова, ранящие чересчур глубоко, не заденут. Все заметили… заметили, конечно, просто ничего не сказали. Только изредка поглядывали в её сторону, словно проверяли. Отчего-то это навевало воспоминания о кадетском корпусе — отрешённая, оторванная от коллектива, Дейзи Белл и её призрачное присутствие. Заговори лишний раз, и она куда-нибудь пропадёт, избегая ненужной компании. Это было таким… естественным. Что-то из разряда такого важного и нужного всем «как всегда». Дейзи не прислушивалась к разговору — старалась отгородиться. Если бы только…       — … Вот оно и выходит – это то, на что полагаемся мы и весь род человеческий. Все подохнем, а Эрен и знать не будет, пока не найдёт наши тела или ему не сообщат. Как Марко. Да, слова. Такие, от которых не спрячешься, как ни старайся. Пальцы до скрежета впились в ребро деревянного ящика. … Как у него вообще находились силы столько раз говорить о случившемся и ни разу не дрогнуть?       — Чего ты пытаешься добиться, унижая его сейчас? — Тихим, напряжённым голосом спросила Микаса, продолжая этот бессмысленный разговор. Круг личных намерений снова замкнулся на том же месте, с которого стартовал.       — Слушай, Микаса, кое-что ты должна понимать — не все такие же как ты, — слушая Жана, слова которого звучали особенно громко в тесноте загромождённого склада, Дейзи сжала губы, борясь с возраставшим желанием сорваться и просто выйти. — Не все готовы бездумно сложить головы за Эрена. Уж прости, но его благополучие — не наш приоритет и не путеводный маяк. И если так сложится, что мы должны будем пожертвовать собой, чтобы он в чём-то преуспел, то имеем право, по крайней мере, знать и оценить риски. Он был прав и справедлив в своей правоте. И не требовал сверх того, что могли бы дать. Но почему-то… По какой-то причине Дейзи не могла выскрести из себя гадкое чувство, что всё сказанное сводилось к одному: «Я не хочу закончить, как Марко». Словно его смерть и впрямь была… бессмысленной, и чтобы она не прошла мимо, ей нужно было придать хоть какой-нибудь вес. Жан не имел права делать из этой трагедии пример для жизненного урока. Не сейчас, когда раны были слишком свежи и глубоки, чтобы вот так по ним проходиться!       — … С меня хватит. Стерпеть такое оказалось выше её сил. Дейзи оттолкнулась ладонями, и подошвы сапог глухо шлёпнулись об каменный пол. Взгляды бывших сокурсников — нынешних сослуживцев — обратились к ней, молчаливой тенью вставшей позади толпы. На какое-то время всё стихло.       — Как закончите, не забудьте запереть склад, — с трудом впустив внутрь себя кислород, сдержанно сказала Дейзи. Лёгкие тяжело раскрылись на дрожащем вдохе и на выдохе снова сжались и ссохлись. Она старалась не обронить ничего осуждающего, однако в последний миг с языка сорвалось: — … И прошу, ради бога, хватит… просто хватит трепать… Марко и постоянно говорить про смерть. Тяжело, вязко шагая, словно каждое движение тянуло ноги вниз, как болотная трясина, провожаемая озадаченным вниманием к себе, Дейзи направилась к двери. Даже если её потом накажут за то, что оставила Эрена без присмотра, Дейзи не могла больше оставаться рядом с кем-то.       — Не говорить про смерть только в твоём присутствии или вообще? — В спину ей плеснуло кипятком и ядом. Дейзи остановилась и медленно обернулась с конвульсивно дрогнувшим и тут же заглохшим сердцем. — Создать себе мыльный пузырь и жить в нём гораздо проще, не так ли?       — Эрен… — Армин потянулся и дёрнул друга за рукав, но тот махнул локтем и сбросил чужую ладонь.       — Ты должна была понимать, на что идёшь, когда подписывала рапорт. Он говорил одно, но Дейзи слышала больше, чем хотела. Больше, чем могла вынести.

«Я столько раз спрашивал.»

«Я просил тебя.»

«Твоё место…»

Она сделала шаг ближе к нему, рассматривая во все глаза в надежде найти то, о чём когда-то (по ощущениям — в другой жизни) говорил Марко. Страх, беспокойство, тревогу — что угодно, лишь бы войти в его положение. Лишь бы понять. В ушах захрустело и заскрипело. Звук был такой, словно кто-то крепко сдавил надтреснутый кувшин.       — Честное слово, иногда я тебе даже завидую, Дейзи. Это натуральный талант — слушать и слушать, сло́ва против не сказать, и всё равно делать по-своему. Ах… вот оно как. Такой звук у лопнувшего терпения.       — Только Разведка тебе не госпиталь, где сидишь на жопе ровно и зелья варишь, как ведьма. Здесь сделаешь по-своему и в лучшем случае умрёшь сама. В худшем — потянешь за собой отряд. В голове Дейзи разносилось эхо из букв, приклеивавшихся друг к другу в том слове, которое за последние годы звучало слишком часто и успело превратиться в нотацию и поучение. Госпиталь-госпиталь-госпиталь… Го-спи-таль. Голова качнулась синхронно с тем, как на секунду опустились уголки губ и взгляд. Со стороны могло показаться, что Дейзи соглашалась с тем, что высказывал Эрен, и о чём каждый из присутствовавших когда-либо думал в её отношении. Если Дейзи с чем-то и была согласна, то лишь с собой.       — Тебе… — звук толкнулся сквозь её сухое горло и ударился в пол. Нет, так не пойдёт. Нужно громче. Нужно, чтобы он... чтобы хоть кто-то, наконец, услышал. — Так сильно не нравится, что я не принимаю твои невероятно ценные советы о моей дальнейшей службе?       — Ты серьёзно считаешь, что проблема во мне? Армин сделал ещё одну попытку в мирное урегулирование:       — Эм... ребята? Дейзи, Эрен, давайте не начинать... — и вдруг осёкся: он ведь не понимал, что именно хотели начать эти двое. Не смог понять, потому что раньше никогда не видел… подобного.       — Дело не в том, слушаю я или нет. — Жёстко отрезала Дейзи, подняв спокойное лицо к Эрену и невыразительно посмотрев ему в глаза. — Дело в том, что я не спрашиваю. В её спокойствии всегда таилось нечто зловещее, но теперь... теперь оно как будто оборачивалось в материю, заполнявшую пространство между ними, как стена. В простых словах было абсолютно всё: толк, разница, точка в разговоре.       — Что, и доктора Белла? — Хмыкнул Эрен, наверняка рассчитывая на то, что упоминание родителей заденет Дейзи и вынудит пойти на попятную. — Его мнение тоже тебя не волнует?       — Это ты-то меня упрекаешь?       — Стойте-ка! Не будем делать поспешных выводов, ладно? — Они оба удивительно-синхронно обернулись. Армин. Верный оруженосец Армин. — Мы все на взводе — устали и запутались. У каждого есть свои причины и…       — ... Всё в порядке, Армин. И это странно. Учитывая, что ничего уже не может быть «в порядке». Правая рука потянулась к сумке. Вытянула из кожаного кошелька с петлями сверкающее лезвие с гладкой металлической ручкой.       — Вот, возьми скальпель. Ну, давай, бери. — Дейзи нетерпеливо вложила Эрену в ладонь инструмент. Скальпель оказался холодным и даже слишком лёгким, в сравнении с их мечами, что вызвало в ещё большее недоумение. — ... Теперь попытайся надрезать стебель ромашки и не повредить его с обратной стороны. Можешь ещё попробовать зашить потом, если сможешь.       — Дейзи... — Микаса сделала предостережительный шаг к Белл. — Я думаю, на этом хватит.       — Хватит пытаться говорить за него! — Твёрдо возразила та, впервые чуть повысив голос. — У него есть голова на плечах, Микаса, иногда он должен ею пользоваться. — Она поджала губы и часто заморгала, чтобы прогнать злые, обиженные слёзы, а потом, собравшись с духом, заговорила вновь, обратившись уже к Эрену: — Ты когда-нибудь видел разрезанного человека? Не манекен; не разорванного гигантом; не издалека — на расстоянии нескольких дюймов, живого, полностью зависящего от тебя? А знаешь, какую ответственность возлагает на себя оперирующий врач? И о том, какой это труд — зашивать органы и сосуды?.. — Аккуратно (в такой момент у неё всё ещё находились силы обращаться с инструментами бережно) Дейзи отняла у Эрена скальпель и убрала обратно. — … Не представляя, что значит быть врачом, ты пытаешься отправить меня в госпиталь и считаешь, что так будет проще… Проще кому?       — Дей… Она вскинула руку, жестом почти приказывая удивлённой таким поведением Аккерман, что той лучше перестать вмешиваться, пока и ей не попало.       — Если бы ты хоть на минуту высунул голову из задницы, то узнал бы, что быть врачом при госпитале, куда вы все так любезно пытаетесь меня сослать, ничуть не проще, чем служить в Разведке! Шею сдавило: от эмоций, от звука — слишком громкого для непривыкших связок. Вопреки тому, как сильно хотелось кричать на всех без разбору, Дейзи всё же попыталась обуздать свои чувства и вернуться к состоянию равновесия. От всех этих противоречий внутри кружило голову и крутило желудок.       — Я не мужчина, и не одарена, как Микаса или Энни... и я действительно хреновый солдат — я всё это знаю и без умных наставлений. Но это моё. Быть врачом здесь, в Разведкорпусе, — это моё, слышал? И ты не имеешь права... Просто не имеешь права говорить, что я здесь не нужна, — руки тряслись, как у зависимого от опиатов наркомана в период ломки, но Дейзи должна была закончить, чтобы её хоть немного отпустило это проклятое удушение. — На самом деле я не считаю себя обязанной что-то объяснять или отстаивать своё право здесь находиться, потому что уж перед кем, а перед вами отчитываться — последнее дело... — Она подошла к Эрену так близко, что их носы почти соприкоснулись друг с другом, и тихо припечатала: — Я не собираюсь прислушиваться к мнению того, кто настолько ослеп от своих стремлений, что сдох на поле боя, едва только сражение началось. Заруби себе на носу: ни ты, ни кто бы то ни был в этом отряде, не смеете говорить, указывать или даже намекать на то, где находится моё место. Я не дворовая псина и уж тем более не способ купировать чувство вины. Хочешь выместить на ком-то злость — возьми зеркало, Эрен Йегер. Отстранившись, Белл развернулась спиной, красноречиво обозначая своё нежелание продолжать разговор. Она стремительно покинула склад, не слушая неловких окриков Армина — единственного, кто хоть как-то пытался исправить всю эту до ужасти нелепую ситуацию. Или, на худой конец, сделать её менее дерьмовой, чем было на самом деле. И да — она сбегала. Снова. Потому что «Марко» и «смерть», стоявшие друг с другом в одном предложении, опять превратились в открытую рану, на которую немилостиво и беспощадно лили растворённую в воде соль.       — ... Белл! Шаг ускорился. Мыслями она взмолилась — нет! Нет, прошу, только не сейчас! Я не вынесу, Господи, я не вынесу! — и прижала раскрытую ладонь к груди, в которой, прямо как от неосторожного и резкого нажатия на поршень шприца, брызнуло страхом.       — Дейзи! Звук прыгал по каменным стенам коридора и громко бил по ушам, словно отсчитывая, сколько ещё оставалось мгновений, чтобы её бережно взращенное религией терпение развалилось.       — Да блядь… Дейзи, дай мне сказать! Ей с самого начала стоило бежать. Если бы она это сделала — он бы не догнал. И тогда у Дейзи осталась бы крохотная фора на «подумать»: о том, что сказать, о чём промолчать, и стоят ли вообще хоть чего-то эти чужие ковыряния в её душе. Но Жан, очевидно, смотрел на ситуацию иначе. В его представлении неумолимо удалявшаяся спина Дейзи Белл была зрелищем почти таким же, как и его решение вступить в Разведку. Страшным в своей бесповоротности. Окончательным. Как будто, не поговорив сейчас, когда чувства ещё не остыли, правда и честность навсегда закроются от него. Уверенный в своём решении, он рывком дотянулся до локтя Дейзи и подтолкнул за ближайшую незапертую дверь, поторопившись закрыть изнутри и тут же перегородив собой. Теперь они были совершенно одни. Никакого малодушного и лицемерного Эрена Йегера, Армина «давайте-все-успокоимся» Арлерта и прочих свидетелей, которым то ли хлеба и зрелищ, то ли простого человеческого «давайте без истерик». Дейзи не попыталась выйти. Смысл? Жан превосходил её по силе и по уму, но больше этого по самоуверенному, упрямому желанию поговорить без лишних ушей, толкавшему на необдуманные поступки, вроде этого. Хотя злости и страха от понимания этого меньше не стало. Она сжала губы, вдохнула и выдохнула через нос и трясущимися пальцами зачесала упавшие на лоб волосы назад. Вздох получился таким громким, что разлетелся по комнате… по лазарету. Наверное, Дейзи направилась сюда по наитию — где, как не здесь, ей было чувствовать себя в убежище?       — Это было обязательно? — Тихо и напряжённо уточнила девушка, силясь не смотреть на Жана прямо и отвернув лицо к окну по правую руку от себя.       — Да. Короткое, отрывистое. Солдатское. Дейзи замолчала в ожидании. Жан — по незнанию. В том смысле, что он оказался бессилен против собственных мыслей, от волнения всё-таки сбившихся в кучу, и оставлявших впечатление, что как бы он ни начал этот тяжёлый для них обоих разговор, всё будет выглядеть глупо и неуместно. Тишина звенела тем особенным, не подходившим ни под какое вразумительное описание и не способным быть обличённым в слова, звоном, от которого даже собственные сердца стучали громко и непослушно. В кабинете было темно. Промозглая и холодная ночь сомкнулась на небе от одной линии горизонта до другой, и не было видно ни единой звезды. К лучшему, наверное, — днём все откровения были даже как-то неуместны.       — Если этот… разговор может подождать, то пусть лучше подождёт, — Дейзи потянулась в сторону, нащупала на столе полупустой коробок спичек. Зажечь свечу в лампе получилось раза с третьего — руки совершенно не слушались. — Или…       — Что с тобой происходит? Она замолчала, всё так же отвернувшись. Снова. Всегда. Невыносимая Дейзи Белл.       — … Всё нормально. Теперь вздохнул Жан. Громко и раздражённо. Он положил руки на пояс, поглядел себе под ноги и нервно постучал носком сапога по доске, будто проверяя надёжность. На деле же — просто двигаясь, чтобы хоть какой-нибудь звук заполнил эту вязкую, удушливую тишину. Сказать? Или оставить её в этой иллюзии?       — Нет, не нормально. То, что с тобой происходит — это вообще не норма. Нужно же с чего-нибудь начать. Как иначе вытащить из молчания ту, которая провела в нём слишком долго, чтобы понять, что её мысли — только её, и никто не в состоянии их прочитать?       — … Я не он, Дейз. И вдруг он сказал что-то — попал в какую-то точку, где лежало сокровенное. Живое, способное быть поддетым. То, как Дейзи вздрогнула, как резко она повернулась всем телом и — о, чудо! — посмотрела ему в глаза, навело на мысль: Жан двигался в нужном направлении.       — Что бы это могло значить?       — Только то, что я сказал. Ты так привыкла к Марко и к тому, что он умел тебя понимать, что совсем перестала замечать кого-то вокруг себя. Может, я открою секрет, но с обычными людьми все эти штуки с бессловесным взаимопониманием не работают. Я так не смогу. Да и вообще никто не сможет.       — Никого другого мои отношения с Марко и не касаются, — почти зло зашипела Дейзи, снова путаясь в чувствах: ей злиться, что Жан поднимает эту болезненную тему? Негодовать от непонимания, к чему он вообще про это заговорил? Или радоваться, что он в принципе говорил, ведь это подтверждало, что на своих Жану Кирштайну не наплевать? —  А ты сейчас несёшь ерунду, лезешь не в своё дело, и не знаешь, о чём говоришь.       — О, я-то знаю. — Отрывисто опровергнул Жан, не дав ей больше и слова сказать. Не потому, что не хотел слушать её, а потому что сперва должна была услышать она. — … Он был и моим другом. И я потерял его точно так же. Слышишь? Точно. Так же. Но, смотри — почему-то я живу дальше. Хуёво, кое-как, но живу, потому что знаю: Марко вряд ли обрадовался бы, если бы я пришёл к нему на тот свет со следами от петли на шее. А ты закапываешься, как будто весь мир умер. Доводишь себя и заставляешь всех вокруг смотреть на это... — он сбился, захлебнувшись словами, которых вдруг резко стало не хватать, чтобы выразить всё. Мысли смешались, речь — тоже. Но по лицу Белл (впервые), Жан смог кое-что прочитать: не важно, как он говорил — важно, что она понимала, что он хотел сказать. — Может, мы с тобой и не общались, но я помню каждый наш разговор о тебе. Марко рассказывал, насколько удивительным человеком ты становишься, если узнать тебя получше. И, да, уже поздно, но я... блядь… я пытаюсь — правда пытаюсь! Но как вообще можно хоть что-то о тебе узнать? О том, что ты чувствуешь и что думаешь, если ты молчишь? Всегда молчишь, Дейз! Все те слова, которые ты говорила мне за последние три года — я все их могу пересчитать по пальцам! А в тот день...       — Хватит.       — ... в тот день ты должна была накричать на меня. Обозвать. Ударить, в конце концов, потому что я пиздец как налажал!.. Но ты и слова не сказала. И вот это было по-настоящему дерьмово. Так дерьмово, Белл!       — Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя… — «Виноватым». — Плохо. Если бы заговорила, то сказала бы лишнего...       — Нет, Дейзи. Если бы ты заговорила, то я, может быть, в кой-то веки понял бы, что творится у тебя в голове, — безрадостно закончил вместо неё Кирштайн. — Этого ты боишься? Сказать, что чувствуешь?.. Давай твоими словами. Представляешь, какой это ад: смотреть, как человек сгорает у тебя на глазах, и знать, что его нужно вытаскивать, но не иметь ни малейшего, блядь, представления, как это сделать, чтобы не стало хуже?       — Со мной. Всё. В порядке. — Дейзи ощетинилась, вдруг обнаружив в себе смехотворное упрямство и стремление защищаться до последнего. — И я не прошу тебя или кого-то ещё ходить вокруг меня на цыпочках и утешать!       — Нет, ты просто демонстративно топчешь окружающих, которые за каждым своим словом теперь следят, лишь бы не задеть тебя и не найти на следующий день с протянутыми ногами. Отлично, Белл! Превосходный способ показать всем, как сильно тебе не нужно утешение! Твою мать, Кирштайн. Просто оставь меня. Оставь мне мои чувства.       — У меня есть право горевать по Марко. И я имею право справляться с его... с тем, что его больше нет, так, как я хочу.       — Ты не горюешь — ты гробишь себя! Дейзи, ты не справляешься!       — Тогда что мне делать?! Крик долбанул по ушам так сильно, что он на секунду подумал, что оглохнет — никогда бы не подумал, что Дейзи Белл способна так орать. А когда она подскочила к нему с бешеными, мокрыми и красными от слёз глазами, то подумал: ударит. Наконец-то сделает то, что читалось в её взгляде с того самого разговора в Тросте, и всё встанет на свои места.       — ... Чего ты от меня хочешь? И она бьёт. Нет. Бьётся. Лбом в его плечо.       — Что я должна сделать? И ещё раз.       — Мои слёзы не вернут его. Крики, истерики и разговоры по душам — тоже. И ещё. И ещё. И ещё. Пока хватает сил.       — ... Его нет.       — Нет. Правда — эгоистичная, искренняя, наконец сорвалась с губ и потянула за собой всё, в чём было так невыносимо стыдно признаться даже самой себе.       — Я всё время пытаюсь с ним поговорить, — она крепче прижалась головой к чужому плечу, отчаянно жмуря веки, под которыми слёз собралось слишком много, чтобы сдержать. — Спрашиваю его мнение, когда работаю, и рассчитываю на то, что он займёт мне место в столовой, чтобы его не занял Томас... Томас, который тоже умер в Тросте!.. Иногда я делаю вид, что Марко просто уехал куда-то далеко — выбрал Военную Полицию как хотел, и сейчас служит за Синой. И тогда начинается самое паршивое — я жду его. — Дейзи замерла. Потом шевельнулась и подняла голову, показывая своё мокрое, смертельно-бледное лицо с распахнутыми от ужаса глазами, из которых бесшумно катились по-детски крупные градины слёз: — Его больше нигде нет. Но он везде… Я не могу его отпустить, потому что кажется, что если я перестану чувствовать хотя бы это: боль, ожидание, тоску по нему, то Марко исчезнет из моей головы насовсем. Я забуду, как он выглядит, его голос, манеру речи, имя и вообще всё, что связано с ним. Слова сбивали с толку. Они никак не вязались со всем тем, что Жан успел напридумывать в своей голове. Он опять оказался неправ — в его воображении она молча выслушала бы его, а потом громко (почему-то именно громко) разразилась рыданиями и на следующее утро вернулась бы к прежней себе. Но это...       — ... Меня всё время не отпускают мысли о том, где была я в тот момент. Что делала, пока он умирал? Почему меня не оказалось рядом, чтобы помочь? Хотя бы... тело найти. Я могла бы его искать. Но я, почему-то, решила, что он бессмертный. Что его не тронет, обойдёт стороной. Почему? Потому что я дала ему свой крестик? Но это же не щит — это просто побрякушка! Кусок металла, который я дала ему!.. Зачем?.. Ну зачем я это сделала?.. Жан смотрел на поломанную, уязвимую и не способную (не умевшую, не наученную) примириться со смертью близкого правильно, Дейзи Белл и, почему-то, был страшно, до колик и стынущей крови, напуган. В голове шумело и скрипело. Крутилось, разбивалось, ломалось, собиралось, как будто время давало задний ход, и снова билось. Одного мгновения хватает, чтобы понять, что он сделал не так.

«... что я мог тебе сказать?»

«Хорошо, наверное, так думать.»

Хорошо, наверное, было утешаться тем, что сказать о его смерти — это всё, что можно было сделать для неё в тот момент. В голове ни на мгновение не проскользнуло мысли просто остаться и побыть рядом, чтобы она не стояла там, у доски, совсем одна, переживая этот кошмар сама.       — Я знаю, что он сейчас с Богом. Я знаю это, потому что души чище и светлее, чем у него, больше нет. И если его призвали, то так было нужно — он был нужен… Звон разбивающихся в голосе слёз парализовал так же сильно, как сам смысл слов.       — … Но он нужен и мне, — шепчущий почти стон вырвался, как сокровенное признание в грехе — почти беззвучно. И превратился в отчаявшийся всхлип: — Господи, он мне так сильно нужен… Возможно — только возможно — останься он тогда, сейчас они бы не проходили через эти живодёрские признания, выворачивающие души наизнанку.