Праведное пламя

      Прежде, чем открыть глаза, она услышала сдавленное женское мычание. Гремело что-то металлическое, будто маленькие цепи бились друг о друга, находясь на твердой поверхности. Открывать глаза было плохой затеей — голова закружилась еще сильнее, Элизабет затошнило, а затылок внезапно стал болеть, словно от пережитого удара. Женщина, которую помощница видела нечетко, все мычала и гремела цепями; где-то вдалеке кто-то насвистывал странную мелодию.       Девушка еще раз открыла глаза и увидела справа перед собой зеленоватую старую лампу, покрытую множеством царапин. Где-то краска облезла вообще, что позволило размышлять на тему того, сколько лет этому предмету, что с ним такого делали, от чего в процессе использования металл получил столько царапин, и где именно находится Элизабет. Куда её притащили. Было ощущение, что можно перемотать время назад и удалить это помещение из своей памяти. Помощница знала, что не должна была тут сидеть.       В комнате без нормального источника света, с еле работающей красноватой лампой, которая раздражала глаза.       Свист становился все ближе и ближе. Элизабет попыталась сфокусировать взгляд, чтобы разглядеть фигуру, что находилась за несколько метров от неё. От незнакомки и доносилось мычание. Вроде как, она привязана и пытается выбраться. Ей заклеили рот скотчем — это помощница поняла из-за слабого серебряного блеска. Это… не может быть. Элизабет пригляделась получше.       Источник свиста оказался рядом с ней и поставил металлический лоток на столик. В мужчине она узнала чокнутого младшего Сида, который не так давно топил её в реке. А женщина… это была Хадсон. Та же одежда, та же прическа, тот же цвет волос. Благодаря приглушенному красноватому свету и тому, что женщина находилась под ним, её легко было узнать.       Сид поставил на стол слева зеленый ящик и начал бережно протирать дерево, словно боялся его поранить. Он вытащил из ящика какие-то инструменты и положил их рядом, продолжая насвистывать знакомую Элизабет мелодию. Мужчина остановился на несколько секунд, будто бы собирался с силами. Помощница, пользуясь возможностью, получше рассмотрела Хадсон. Руки коллеги были приклеены к стулу несколькими слоями скотча. Ноги связаны между собой толстой веревкой.       Поехавший Сид повернулся к ней, опираясь рукой на стоящий рядом стол, ласково улыбаясь. Похоже Элизабет улыбались её дядя и тетя в детстве, когда родители рассказывали им об успехах племянницы. Странно видеть эту улыбку у человека, которого ты хочешь пристрелить. Но Джон Сид, видимо, так не считал. Его рубашка снова не была застегнута, из-за чего можно было увидеть шрам, слово, которое Элизабет до сих пор не смогла прочитать из-за небольшого предмета, висевшего на шее у мужчины.       Он смотрел на неё и словно упивался тем, что видит.       Когда Элизабет показывали запись допросов и судебных заседаний, то она подметила, что похожим взглядом насильники и мучители смотрят на своих жертв.       — Мать с отцом первыми научили меня силе слова «да», — с паузами поведал он, не отводя взгляда от лица помощницы. После он повернулся, доставая из принесенного ящика все новые и новые инструменты, которые Элизабет со своего места не могла различить. — Однажды вечером они приволокли меня на кухню и бросили прямо на пол, а потом была только боль, снова боль, и снова, и снова…       Последним он достал из ящика что-то розовато-красное. Удерживая в правой руке строительный степлер, он с невесть откуда взявшейся жестокостью прицепил к доскам это розовато-красное. Когда до Элизабет дошло, что именно в своих руках несколько секунд назад держал младший Сид, она сглотнула. Хадсон, испугавшись его резких движений, замычала громче и отчаяннее, но Элизабет не издавала ни звука.       Джон, считающий обязательным рассказать свою историю до конца, вновь повернулся к ней, стоя спиной к своей первой заключенной.       — И когда я подумал, что не смогу больше терпеть, я смог, — он потянулся за продолговатым черным предметом, схватил его и начал подходить ближе к помощнице. — Что-то внутри меня освободилось. Я больше не был напуган. Я был… чист.       Он включил зеленую лампу и направил её Элизабет в лицо. Девушка ненадолго закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. В штабе она прорабатывала различные ситуации, в том числе и попадание в заложники. В штабе ей рассказывали, как себя ведут психопаты, шизофреники и садисты. Вот только это не штаб. Тут страшнее.       То, что Джон удерживал в руке, было похоже на машинку для нанесения татуировок. В этом Элизабет разбиралась очень и очень плохо, поэтому ей без слов приходилось смотреть на то, как Сид подключает аппарат к проводу.       — Я посмотрел на них и начал смеяться. И мог сказать только… «да», — включенный прибор завибрировал. — И всю свою жизнь я искал новые поводы сказать «да».       Он ненадолго остановился, будто раздумывал над следующим действием. Элизабет продолжала смотреть на него исподлобья, спрашивая себя, чего конкретно от неё хочет этот псих. Джон принадлежал к общительному типу садистов. Он хотел поведать ей историю, сделать так, чтобы она поняла его или хотя бы выслушала. Элизабет знала, зачем все это. Почему он говорит то, что говорит. В восьмидесяти процентах подобных случаев в сумасшедшем говорила детская обида. Раньше его никто не слушал, и, найдя её, он нашел себе замечательного слушателя.       Джон резко приблизился к ней и схватился двумя руками за кофту. Приложив силу, он разорвал материю в области ключицы, открывая себе путь к чистой и незапятнанной шрамами и татуировками коже девушки. Элизабет не смогла контролировать свои эмоции в этот момент, и, наверное, Сид почувствовал, как она задрожала. Оголив её плечо, ключицу и немного груди, он с извращенным упоением рассматривал то, что видел. Элизабет хотела податься назад, желательно как минимум на сто миль, но ничего не могла сделать. Ей приходилось сидеть и слушать, терпеть все, что он бы ни сделал. Она чувствовала себя куклой. Джон Сид чувствовал, что он может помочь ей искупить грехи.       — Я испытывал свое тело по сантиметру в тщетных попытках унять свою боль, — девушка никогда не видела его глаза так близко. Светлая радужка и расширенный зрачок. Если этот безумный не под кайфом, то, значит, получает невероятное удовольствие от того, что видит и делает. Полоумный придурок. — Но Джозеф показал мне, каким эгоистом я был.       Сид ненадолго отстранился, чтобы взять металлическую плошку. В ней оказалась обыкновенная желтоватая губка. Мужчина вновь нагнулся и стал вымывать свободную от одежды кожу Элизабет. Вода, выделяющаяся из губки, капала вниз, из-за чего кофта в области груди стала намокать. Жидкость была холодная, но Элизабет не придала этому никакого значения. Она попыталась абстрагироваться и запретить своей психике реагировать на то, что происходит.       — Только получал. Только брал. Лучший дар — тот, что ты отдаешь, а не берешь. Но здесь нужна смелость. Смелость… — он увлеченно макал губку в воду и продолжал омывать кожу, словно перед этим Элизабет забрали из какой-то грязи. Наконец, он закончил и повернулся к ней спиной, чтобы вернуться назад к столу, находящемуся справа. — Смелость признать свой грех. Вживить его в свою плоть и нести это бремя, а когда настанет час искупления, когда ты начнешь смиряться, вырезать, словно опухоль, и показать, чтобы видели все.       С такими словами Джону Сиду было прямое место в сумасшедший дом. Последние несколько лет финансирование сильно сократили, но теперь Элизабет была этому даже рада. Этого ублюдка надо закрыть от людей.       — Это и есть смелость! — довольно изрек он, в первую очередь обращаясь именно к Элизабет.       Часто встречающийся тип садиста: ребенок, не получивший в детстве любви. Ребенок, который вместо хороших слов и объятий получал только издевательства и в лучшем случае синяки. Элизабет задалась вопросом, верна ли данная история младшего из Сидов. Если да, то, выходит, родители с легкостью могли сломать ему кости и нанести несколько десятков шрамов. Как часто он смотрит на них и вспоминает все это?       Она не испытывала сожаление по поводу его рассказа, вовсе нет. Просто Элизабет любила судебную психиатрию и прочла несколько учебников, когда учебный план это позволил.       Джон вдруг сорвался с места и начал делать все гораздо быстрее, чем раньше. Хадсон мычала все громче и громче, будто это могло бы что-то изменить. Девушке хотелось гаркнуть ей «заткнись», но она не желала обращать на себя внимание Джона. Пусть думает, что они боятся и повинуются. Наверное, ему нравится чувствовать, что он доминирует в данной ситуации. Может, это его личная порция греха.       — Я научу вас смелости. Научу вас, как сказать «да» и победить свои слабости, — он схватил продолговатую точилку для ножей и пошел к другому концу комнаты. — Победить свой грех. Вы пересечете море боли и будете… свободны.       Сид перешел на крик, размахивая предметом в своей руке. По-видимому, он безумно вдохновлялся тем, о чем говорил в данный момент. Элизабет осознавала, как его голос и дар убеждения влияет на бедных слабых людей. Неудивительно, что к сектантам примкнули все, кому не лень. Джон, младший из братьев Сидов, мог убедить, наверное, любого, сделать то, что ему надо было. Любую заблудшую душу. Любого, даже того, кто пытался оказать сопротивление.       — Ведь таков единственный путь к искуплению, — он вновь подошел к Элизабет, вытянув перед собой точилку с острым наконечником. Мужчина сильно надавил ею на открытую кожу, сантиметров на пять ниже ключицы. Девушка напряглась и сцепила зубы. Джон Сид мог добавить немного силы, чтобы предмет вошел еще глубже и нарушил целостность ткани. Элизабет уже приготовилась к тому, что скоро увидит немного своей крови — в последнее время ей не привыкать.       Но взгляд Сида был куда страшнее, чем любые предметы, что он держал в своих руках. Светлые глаза, которые в другой ситуации могли бы показаться красивыми, сейчас с презрением и желанием смотрели на помощницу, показывая, насколько мужчине нравится происходящее. Насколько он готов к тому, что может произойти дальше. Насколько он не боится проткнуть кожу и после начать выводить на ней буквы.       Сейчас возвышающийся над ней Джон Сид казался голодным разъяренным львом, который мог прыгнуть в любую секунду и перегрызть ей шею.       Но мужчина вновь вернулся к верстальному столику, будто бы ничего и не было. Он оперся левой рукой на столешницу, удерживая свое оружие в правой, оценивающе посматривая на Элизабет. Его словно абсолютно не волновала Хадсон.       — Ну, с кого начнем? М-м? С кого? Хм? — громче повторил он. — Это — наш урок номер один.       Напарница напротив неистово замычала и заворочалась на стуле, но Джон никак не отреагировал. Получив нового пленника, по его мнению, очень ценного, он забыл о своей первоначальной «игрушке».       Элизабет испуганно отводила взгляд, изредка поглядывая взбешенному мужчине в глаза. Он отклонил голову в сторону, как делают хищники перед атакой. Элизабет задержала свой взгляд на нем на куда большее время, чем должна была, что Джон принял за согласие. Безмолвное, но согласие, его самое ценное слово «да».       — Да. Да! — зашелся он удовлетворительно, сжимая кулаки. Он сделал несколько шагов по направлению к помощнице. — Ты об этом не пожалеешь. Обещаю. Но пока мы не начали, мне одному кажется, что помощник Хадсон должна вернуться к себе? Иначе мы нарушим тайну исповеди.       Сид откинул точилку на стол, впервые за долгое время вспомнив о другой темноволосой девушке в этой комнате. Он ухватился за спинку её стула и повез его вперед, не обращая внимания на то, что Хадсон зашлась слезами. Он уделял свое внимание практически одной Элизабет. Только одной девушке, которая, понимая, к чему все это ведет, начала активнее дергать привязанными руками в попытках выпутаться. Начала лихорадочно осматривать комнату. Она ничего тебе не отвечала, придурок. Ничего.       — Т-с-с. Тихо. Т-с-с, — Джон подвез стул Хадсон прямо к Элизабет. — Я не заберу у тебя жизнь. Я верну её тебе.       Мужчина словно хотел вцепиться в помощницу. Хотел оставить синяки на её плечах, хотел прижать к себе до хруста костей и проследить за тем, чтобы она ответила за каждый свой грех. Брат сказал ему — не будет её покаяния — не будет ему, Джону, пропуска в Эдем.       — Я открою тебя, заполню твоими худшими кошмарами, — он положил одну руку на щеку Элизабет, поглаживая кожу большим пальцем, а второй вцепился ей в плечо, — и, пока ты давишься, твои грехи явят себя.       Руки переместились на шею, и Джон постепенно начал сжимать её. Душить. Лишать девушку воздуха, цепляясь за её испуганное лицо с расширенными глазами своей голубой радужкой.       — И тогда ты, наконец, поймешь силу слова «да».       С его помощью. Под обязательными пытками и угрозами, с легкой улыбкой с его стороны и ободряющими поглаживаниями по голове. Порой ей казалось, что Джон будто хотел прикасаться к ней как можно чаще. Ходил туда-сюда, будто бы не позволяя себе исполнить свое низменное желание. В другом случае Элизабет точно бы поняла эти странные намеки, но не сейчас. Не сейчас, когда при мысли о том, что он с наслаждением гладит её кожу и проводит пальцем по щеке, он может думать о ней абсолютно в другом ключе.       Разве это не грех? Разве Джон Сид не старался смыть с себя любое неподчинение законам божьим?       Элизабет останавливается, переставая считать каждую секунду потраченного времени. Засевшее в её голове воспоминание не дает думать ни о чем другом. С того момента, когда она с успехом вырвалась, а её исповедь у Джона в пыточной не состоялась, прошло больше, чем полтора месяца.       Слабый напор воды еле-еле льется из душа над её головой. Девушка знает, как надо вести себя во время ядерного взрыва, знает, что надо экономить на всем, но воспоминания, опутывающие её шею, выбили помощницу из колеи. Она оказалась заперта в бункере с человеком, который хотел ей навредить.       Кап-кап.       Который желал мучить её до тех пор, пока не услышал бы нужное слово.       Кап. Кап.       Она знала, что американские военные, проведя в плену в Ираке и Афганистане около полугода и подвергнувшись всевозможным пыткам, могли с легкостью раскрывать нужную террористам информацию. Им было нечего терять. Они переставали понимать, как это — жить и что-то чувствовать.       Может быть, при желании Джон довел бы её до такого состояния. Наверное, в его практике «крестителя» людского не было такого тяжелого случая, но он бы получил замечательный опыт.       Или получит.       Кто знает, что он собирается с ней сделать.       Несмотря на то, что в бункере была установлена специальная система слива и очистки воды, благодаря чему в теории её запас мог быть неограниченным, тот объем, который выделила для своего душа Элизабет, предстояло устранить с концами. Им не нужно пользоваться возможностью сделать всю жидкость радиоактивной, правда же?       Девушка открывает глаза и продолжает тереть свое тело пальцами, стискивая зубы и не обращая внимания на то, как ноют раны. Она обязательно обработает их, надо только закончить смывать с себя грязь и вредные частицы. Уши, нос, волосы, кожу между пальцами на руках — девушка быстро и ожесточенно расправлялась с оставшимися на теле разводами крови и грязи. Она старалась не задумываться о том, кто снял с неё верхнюю одежду, пока она была без сознания. Перед тем, как шагнуть в ванную, она внимательно себя осмотрела на предмет обозначения новых грехов. Мало ли, чем мог развлекаться Сид, пока она валялась в отключке.       Помощница старалась действовать быстро, так что на легкий душ ушло порядка трех минут.       Элизабет смотрит на свое обнаженное тело в небольшое зеркало. Да на ней живого места почти нет. Раны на боку, руке и бедре надо зашивать, это девушка понимает сразу, хватая салфетки и промокая появляющуюся кровь. В зеркале её лицо бледное, прямо под цвет бумаги из принтера.       Свой старый комплект белья она уже положила в специальную упаковку, которую надо потом будет отнести в отсек с мусором. Девушка медленно надевает на себя серый спортивный лифчик, который нашла в наборе с запечатанной женской одеждой в шкафу. Белье оказывается чуть больше, чем нужно, но искать другой размер помощница уж точно не будет. Она натягивает хлопковую футболку, оставляя рану открытой, пока обдумывает свое положение и понимает, что надо срочно пойти за аптечкой. Раны не смертельные, нет, но если их не зашить, то будет хуже.       А еще Элизабет с удивлением для себя замечает, что переломов у неё нет. Хороший такой синяк на ребрах, но он скоро начнет проходить. Она озирается в поиске брюк, и вскакивает от неожиданности, когда её руки кто-то касается. Видимо, она была слишком увлечена своими делами. Видимо, теряет хватку. А может, Джон Сид просто научился подкрадываться настолько бесшумно, что даже она не может его засечь.       Он оглядывает её с ног до головы, словно прибывшего на землю инопланетянина. На его губах она видит медленно появляющуюся издевательскую улыбку. Подонок просто издевается над ней, нарушая практически единственное, что у неё осталось. Личное пространство. Как он вообще зашел в ванную комнату? Разве она не была закрыта?       Элизабет опускает голову и натыкается на маленькую темную коробку с препаратами в руке у мужчины. Значит, у его прихода все же была причина, хотя для помощницы дико видеть младшего Сида, помогающего кому-то.       — Пришел проверить, не истекла ли ты кровью, — тихо бормочет мужчина, протягивая девушке аптечку. — Наслаждайся.       Джон моментально меняется в лице, когда поднимает голову и осматривается по сторонам. Его небольшая толика заинтересованности (которая точно присутствовала, Элизабет видела!) уступает место безразличию. Ему, по большей части, и вправду плевать. Помощница открывает коробочку, осматривая содержимое. Когда нужно было зашивать раны, рядом всегда были врачи. А сейчас… сейчас она пытается не обращать внимания на то, что стоит в одних трусах перед практически незнакомым мужиком.       Девушка поздно замечает взгляд Сида, вновь прикованный к ней. Вернее, к тому месту, где из-под ткани футболки можно увидеть часть шрама. Оставленного им шрама. Он будто бы был под кайфом, когда вырезал это слово прямо на ребрах у неё под грудью, пока его немытые сектанты удерживали руки и ноги помощницы. Пока она скулила, терпя боль.       Хочется заехать ему в рожу и убрать эту наглую ухмылку. Она не желает видеть этого выродка. Хватит.       Джон чему-то кивает и разворачивается, выходя из комнаты.       — Где обезболивающее? — громко спрашивает помощница, вчитываясь в этикетки лекарств и не находя нужной.       Сид останавливается, но не поворачивается к ней лицом. Он молчит около тридцати секунд, прежде чем ответить на вопрос девушки. Ей кажется, что он упивается сложившейся ситуацией. Ей кажется, что он в восторге от того, как обернулась их судьба. Пусть она и убила его родню, но он сделает все, чтобы она жила и страдала. Чтобы потом наслаждалась собственной болью и бессилием.       Так кажется Элизабет, но она не знает истинных причин Джона. Она много чего не знает. Почему-то он до сих пор держит её в неведении.       — Его не было.       И уходит.       Помощница перечитывает наименования содержимого аптечки, сомневаясь в том, что он ответил ей правду. Понимая, что ей придется зашивать себя самой, не используя то, что могло бы заглушить хоть часть боли.