Праведное пламя

      Девушка поднимает голову к потолку и отсчитывает до десяти. Медленно, чтобы растянуть время и отсрочить неизбежное. Не надо бояться и юлить, Элизабет. Это всего лишь игла и нитка. Ты справишься, была и в ситуациях похуже. Находишься в одном бункере с полнейшим психопатом, а тут боишься проткнуть себя иголочкой. Помощница опускает голову, моргает и смотрит на свои открытые раны, из которых сочится кровь. Конечно, от кровопотери ей не суждено умереть, но вот заработать себе постоянные головные боли — запросто.       Нечего считать до десяти, двадцати или тридцати.       Начинай, мать твою.       Она подготавливает все, что надо. У неё под рукой куча необходимых на данный момент салфеток — не хватало еще заляпать ванную багрово-красным, в этом нет ни смысла, ни какого-либо определенного дизайнерского решения. Хотя, тут её сосед поспорил бы с ней. Осознавая это, Элизабет улыбается от собственной тупости — надо же было найти шутку в такой ситуации.       Помощница помнит, что надо удалить отмершие участки кожи. Может, меньше сантиметра, может, чуть больше. Наверное, перед тем, как замотать раны бинтами, её «спаситель» нанес специальный армейский раствор для прекращения кровотечения. Его сейчас закупали во все аптечки. Элизабет не хотелось думать, что она будет делать, когда услышит подтверждение своим мыслям и предположениям насчет того, что это младший Сид… сделал так, чтобы она не подохла. Как мило с его стороны.       И как необычно вместе с этим.       Для неё боль не является чувством, которым можно упиваться. Для неё боль — это разрушение, замирание, сковывание и желание стать комком, эмбрионом, сделать так, чтобы никто и никогда не дотрагивался до её тела. Организм и так был ослаблен, а теперь приходилось обрабатывать порезы без средства, которое сняло бы хоть часть боли. Хорошо еще, что Сид не отобрал у неё антисептик.       В том, что он соврал насчет отсутствия обезболивающего в аптечке, она была практически полностью уверена. Могла бы, конечно, пойти и поискать другую коробочку с лекарствами, но спустя минут семь пришлось бы не ходить от помещения к помещению, а ползать. Сид хотел показать, что он в состоянии оказать ей услугу. Что он, такой хороший, помогает своему врагу, понимая, что этот враг причинил ему невероятную боль.       Элизабет не подозревала, любил ли он своего брата и свою сестру так, как надлежит любить родных всем людям. Она вообще не понимала, как именно надлежит любить. Судя по состоянию Сида и затаенной скорби в его движениях и взгляде, он горевал. По крайней мере, так казалось Элизабет.       Нитка оказалась в ушке иголки.       Помощница тяжело вздохнула.       Зашивать саму себя — не самая светлая идея, но альтернативы нет. Конечно, её мозг отчаянно протестовал и напоминал ей, что она ошибается. Другой выход есть — попросить чокнутого сектанта. Выйти к нему чуть ли не в одном нижнем белье и с лицом под цвет только выпавшего снега — пусть думает, что хочет. Пусть хоть чертит ей все нужные слова с помощью иголки где-нибудь на лбу, пока она не вырубится от болевого шока или потери крови из-за того, что никто не зашил раны. Все лучше, чем сидеть тут. С ним.       Бункер у Датча был огромный. Не три, не четыре, не пять комнат, а несколько этажей.       Но понимать, что они с Джоном, возможно, остались единственными уцелевшими на всю округу… в зависимости от площади поражения — может, и на весь штат. Никто не знает, сколько бомб было выпущено. Элизабет не слышала новостей и не включала радио. Она занималась куда более важным делом. Дрыхла после аварии.       Сраное дыхание и выдержка начали подводить её. Ну давай же, ты должна быть сильной. Ты же и есть сильная, по крайней мере, настолько, чтобы перетерпеть эту боль. Девушка понимала, что дело даже не в боли — за то время, что она находится в округе Хоуп, привыкнуть можно было ко всему. Дело было в отказе причинять себе боль. Она сделает стежок и остановится. Ей может стать дурно. Мышцы и так знатно потряхивает, наверное, и из-за слабости организма, из-за кровопотери и из-за тяжелого решения. На несколько секунд голову озаряет прекрасная идея — зажать что-то зубами, но помощница хмыкает и выдыхает. Она прямо как маленькая идиотка. Хватит уже.       Игла тяжело входит в покрасневшую опухшую плоть. Больно. Очень больно. Элизабет выдыхает рывками, но не произносит ни звука. Хватит себя жалеть, пора заняться делом. Девушка пытается зашить рану на бедре так, как её этому учили. Конечно, без хирургической точности, но сделать первый полный стежок получается. Плоть натягивается, потревоженное место воспаляется еще больше — реакция на действия извне. Так странно чувствовать, как нитка проходит сквозь твою кожу — словно зашиваешь свою потрепанную одежду.       Кровь теперь у Элизабет на пальцах, она, черт возьми, вообще везде, но девушка не дает ей достичь пола. Надо будет смочить какую-то тряпку водой и протереть потом ноги от кровяных разводов. И не только ноги, добавляет хмуро девушка. Бок тоже надо зашить. И руку.       Тело пронизывает будто бы разрядами тока. Элизабет сильно трясется: и из-за холода (она стоит в одном белье и футболке), и из-за страха перед тем, что происходит сейчас, и перед будущим. Она щелкает зубами, когда снова вгоняет иглу в кожу. За что, мать твою. Просто за что. Это нечестно. Она помогала людям, а теперь не знает, проживет ли этот день. Конечно, во время борьбы с сектантами о будущем тоже думалось не особо шибко, но там была земля. Природа. Солнце. Свежий воздух, наконец.       Сейчас же девушка чувствует себя актрисой фильма ужасов. Ей бы размазать кровь повсюду для необходимого антуража, и будет самое оно. Во время четвертого стежка с губ помощницы все же вылетает жалобный писк. Она закрывает глаза и пытается не заплакать. Боли не так много, но она очень резкая и сильная. Набатом по голове бьет, молотом прямо в затылок. Мешает сконцентрироваться и заставляет голову кружиться. Отлично. Этого только не хватало. Элизабет во всем этом не новичок — переживала и открытые переломы, но сейчас все почему-то идет в огромную беспросветную задницу. А еще она будто сдается с каждой секундой, что глупо и для чего нет оснований.       Завершая работу над бедром, Элизабет мычит себе мотив старой колыбельной и липкими от крови пальцами пытается понять, как завязывать узел. Зашитое место жжет огнем, самым настоящим адским пламенем. Такое впечатление, что кто-то нагрел металлическую палку в камине и теперь поднес её к ноге девушки. Боль адская. Но её слабости или слез эта сраная боль не увидит.       Девушка прикусывает свой язык, чтобы прийти в чувство, берет мокрую чистую тряпку и водит по своим ногам и в области бедра, стараясь убрать размазанную кровь. Остается протереть полотенцем, внимательно смотря, чтобы не пачкать его в темных красноватых пятнах, обмотать сверху бинтом и надеть спортивные брюки, которые оказываются чуть ли не лосинами.       Элизабет смотрит на трясущиеся пальцы и понимает, что еще одного такого захода её голова может не выдержать. Надо придумать что-то другое.       «Что-то другое» сразу же возникает у неё в голове, и девушка, матеря себя на чем свет стоит, собирает необходимое, сжимая от досады челюсть. Она обещает себе, что приберется до конца в ванной позже. А пока ей надо найти этого улыбающегося ублюдка и попросить об услуге. Ему нравится приносить людям боль, и в этот раз его даже попросят об этом. Элизабет задумывается, что он сделал с обезболивающим, которое спер из аптечки, но ей ясно, что она никак не вернет его назад. Можно бы было дать Сиду по яйцам и со всей души избить носками ботинок, только, наверное, в какой-то другой реальности. В этой девушка даже руку поднимала с трудом, не то, чтобы атаковала.       Самым страшным было завалиться на стенку по дороге. Остальное — так, пустяк.       Двери в некоторых комнатах были закрыты, и Элизабет разумно предположила, что Джона там нет. Он хочет показать то, что он выше своего врага. Он не будет закрывать дверь на ключ для собственной безопасности, не сейчас уж точно.       Сид оказывается в той комнате, где проснулась девушка. У неё не получается подкрадываться быстро и незаметно, поэтому она не могла узнать, что именно нужно в этом помещении сектанту. Элизабет не горит желанием заходить внутрь, наученная горьким опытом, связанным с хозяином ключа. Он был прав — она очень сильно хочет есть. После того, как раны будут зашиты, нужно отправиться на кухню. Может, она перестанет быть такой бледной. А может, это теперь её постоянный цвет лица.       Мужчина что-то засовывает в карман своих брюк, медленно поворачиваясь к участнице Сопротивления. Теперь уже бывшей участнице. «За» ты или «против» — это сейчас не имеет значения. Элизабет видела фотографии из Хиросимы и Нагасаки, где от человека после ядерной бомбы оставалась тень, в то время как их тело могло быть наполовину стерто с лица земли. Даже тем, кому «повезло» умереть не сразу, погибали в мучениях от лучевой болезни. Они, люди планеты Земля, слишком заигрались в войны и власть. Сопротивляться теперь нечему.       У Элизабет темно-карие глаза. Когда она была маленькой, то сильно завидовала дочке соседей Беверли — у той радужка была красивого зеленого цвета.       У Джона голубые глаза. Почти синие. Удивительно, может, так действует освещение, но они кажутся цвета морских глубин. Замечательная поэтичность, отмечает про себя девушка, только её сейчас и не хватало.       Карие и голубые глаза встречаются, сражаясь в немом презрении.       Элизабет не издает ни звука, просто пытается вытерпеть режущую боль в ране и держит в руке аптечку. До него рано или поздно дойдет, не дурак же. Ну, или он просто пройдет мимо, одаряя помощницу этой тошнотворной улыбкой. Джон осматривает её с ног до головы и останавливается на задранной футболке.       — Хочешь, чтобы я тебе помог?.. — словно пораженный догадкой, почти шепчет он. Элизабет уверена, что если бы она не сбежала тогда из пыточной, то её обескровленный труп там бы и остался. Возможно, Сид-младший был бы рад пополнению коллекции.       — Д… — девушка тут же себя затыкает. Уж слишком этот урод любит это слово, пусть даже и не в таком контексте, в котором хочет видеть. — Пожалуйста.       «Пожалуйста. Ничего лучше не придумала?».       Сид неохотно подходит ближе, словно раздумывая. Элизабет прижимает бинт к ране, из которой выступает кровь.       — Ладно, — вдруг оживляется мужчина. Девушка от неожиданности поднимает голову и удивленно смотрит, думая, что ей послышалось. Но нет, Сид в мгновение ока оказывается рядом и забирает аптечку. Она, конечно, очень сильно надеялась, что он… как-то поможет, но чтобы все было настолько просто? — Вот только я не очень хорош в зашивании кожи.       Перед тем, как отправиться на задержание Джозефа Сида, она просматривала его досье. Пробежалась заодно и по досье, что было составлено на основателей секты. Информации там было не так много, зато удалось раскопать, что Джон был юристом. Это понятие и имя младшего Сида не укладывалось у девушки в голове теперь, когда она была знакома с мужчиной лично.       Он не убирал улыбку со своего лица.       Своей ремаркой он как бы сразу предупредил Элизабет, что будто бы ненароком сделает ей больно.       Джозеф Сид обязательно сказал бы ей, что таким образом Бог испытывает её веру. За эти почти два месяца, что она знакома с ним, Элизабет неплохо его изучила. Мужчина любил вставлять всякий религиозный бред в свою речь. Но его младший брат просто хотел отомстить. Непонятно почему он оставил её в живых. Может, потому что одному слишком скучно? Может, потому, что решил, что такая смерть — слишком простое наказание для неё?       Джон крепко держал иглу, пока вдевал в ушко новую нить. Он был слишком близко, непозволительно близко, когда острие проникло в воспаленную кожу. Элизабет сжала кулак и задержала дыхание. К боли привыкло её бедро, но оно уже было зашито. Девушка надеялась хотя бы на какую-то поблажку от своего тела, но видимо, не судьба.       Это правда было больно. Сид работал нерасторопно, аккуратно дотрагиваясь до поврежденного участка кожи, словно был мастером по скульптуре. Элизабет отлично понимала его действия. Он хотел сделать все медленно, чтобы она почувствовала и запомнила. Может, потом он еще раз захочет утопить её где-то в ванной или даже в раковине, даже драгоценной воды на это не пожалеет.       Помощница терпела, пока кружилась её голова. Отключиться мешали постоянные уколы — Джон будто бы знал, когда именно её голове нужно подать «импульс».       — Как закреплять? — с небольшой долей раздражения в голосе спросил он.       — Узел. Нужно сделать узел. Можно даже морской.       Зашивание раны на плече Элизабет вытерпела с… можно сказать, относительным достоинством, чуть не откусив себе часть языка. Джон, по-видимому, придуривался и все гадал, как будет лучше сделать очередной стежок. Помощница была готова поблагодарить даже Бога за то, что эти мучения закончились. Младший Сид снова завязал узел и отрезал лишнюю часть нити.       Она не хотела на него смотреть.       Ей было положено убить его еще несколько дней назад. Теперь им непонятно сколько придется просидеть вместе под землей, пытаясь узнать новости от другой части мира. Как они подадут сигнал о том, что кто-то остался жив? Если какая-то эвакуационная бригада и доберется до округа, то они навряд ли кинутся искать бункеры. Хотя, все зависит от степени бомбардировки. Элизабет продолжала успокаивать себя своими знаниями.       Есть вероятность того, что ей помогут.       — Сп… спасибо, — шепчет она на выдохе так тихо, словно ничего и не сказала. Вот только Джон Сид все слышит, глядя на неё снизу верх и рассматривая её лицо, потому что она не в силах не то, чтобы ответить ему — даже голову поднять не хочет. Пусть смотрит, сколько хочет. Пусть лучше скажет, какие мысли посещают его ненормальный мозг относительно её дальнейшего здесь проживания. Как именно он намерен добиться искупления её грехов?       Элизабет собирает аптечку, но вздрагивает, чувствуя чужое прикосновение. Это больно и отчего-то приятно одновременно. Это жутко. Это ненормально. Пальцами, испачканными в её крови, младший Сид касается выведенного им на её ребрах слова. Он смотрит на свою работу так, словно сделал что-то очень ценное и невероятное.       Безумный идиот.       Элизабет резко подается назад, силой убирая от себя его руку. Она планировала ударить его по ладони, но немного промахнулась.       Какого, мать твою, хрена.       — Грех горит на твоей коже. Ты грешна. До сих пор. Ты никогда не станешь чистой.       У неё на коже ничего не горит. Просто ткань пытается убрать от себя занесенную туда заразу и регенерировать. Это не божественное указание. Это работа человеческого организма.       — Я уже знаю, куда мы нанесем другую надпись.       — Только попробуй меня тронуть.       — Иначе что?.. Оружия у тебя нет, даже малейшей возможности меня одолеть — тоже. Ткнешь в меня иголкой?       Прямо тебе в глаз. Как ты верно угадал.       Девушка не знает, что ответить. Сейчас она на самом деле похожа на задиристого воробья, которого можно стереть с лица земли одним ударом. Джон не будет убивать её. Наверное, нет. Пока что это не входит в его планы. Помощница смотрит на пол в поисках ответов, пока высеченный на ребрах грех немного жжет. Липкими от засохшей крови пальцами она одергивает футболку.       — Исчерпывающий ответ, — тянет Сид, кивая самому себе.       Крылья носа девушки раздуваются из-за гнева и обиды. Из-за неизвестности. Она не знает, что её ждет через несколько минут, часов, дней. Она будто снова попала в пыточную к младшему Сиду, вот только теперь выхода отсюда нет. А привязать её к стулу или кровати он может в любой момент.       Вместо того, чтобы вновь заехать ему и быть откинутой куда-то к стенке или на пол, Элизабет задает один из многих интересующих её вопросов. Но этот, наверное, сейчас самый важный. Она понимает, что садист может не ответить, а может просто не сказать правду. Обдурить её.       — Что ты сделал с Датчем?       Джон улыбается. Наверное, ему безумно весело сейчас.       — Не очень твои дружки и важны для тебя, я посмотрю. Я думал, что ты задашь этот вопрос пораньше, — он наигранно хмурится, словно обеспокоен этим фактом. — А, знаешь… пошли.       Мужчину словно не волнует, что у него испачканы руки и что за стенами этого бункера творится настоящий ад. Ей казалось, что он будет пытать её с тех самых первых секунд, как Джон появился в этой комнате после её пробуждения. Неужели причина просто в том, что остались только они двое? Неужели это позволило ему поубавить свой пыл хотя бы на короткое время?       — Я не буду ждать.       Элизабет, оставляя аптечку на столике, покорно топает следом. Она не знает, куда именно и зачем её ведет этот псих, но она должна выяснить, что с Датчем. Старик помогал ей во время этой бешенной местной войнушки. Она боится, что может увидеть его размозжённую голову, но знает, что, если не пойдет за младшим Сидом сейчас, тот взбесится.       Этого допускать она хочет меньше всего.