Праведное пламя

за каждым твоим вдохом, за любым твоим движением, за каждой пустой клятвой и каждым твоим шагом я буду наблюдать. каждый божий день за каждым твоим словом, за всеми твоими играми и за каждой нашей ночью, я буду наблюдать. chase holfelder — every breath you take

      Ей не хочется открывать глаза. Лучше куда-то провалиться, под землю, например, чтобы больше ни о чем не думать и не переживать, получится ли прожить завтрашний день. Лиз не хочет видеть второй ярус кровати перед своим носом, поэтому старается отвлечься и попробовать поспать. День выдался абсолютно сумасшедшим, и девушка не хочет вспоминать, что может ожидать её за дверью.       Интересно, Джон закрыл её на замок? Может, он выжидает где-то неподалеку, чтобы все же начать свой обряд очищения, как только помощница заснет? Элизабет пользуется самым тупым из существующих способов и начинает считать до пятидесяти. Или до ста. Как пойдет. Девушка надеется, что ненужные мысли покинут её голову, потому как иначе организм не справится с нагрузками и эмоциями. Вырубится нахрен.       Раз.       Элизабет вспоминает, как после очередного столкновения с людьми Джейкоба пошел дождь, намочив её с ног до головы. Ругаясь на чем свет стоит и переставляя чавкающие по земле кроссовки, она добрела до участка Аделаиды Драбмен. Женщина в это время блаженно спала и была совсем не рада гостям, но ей пришлось изменить выражение своего лица, когда на пороге она увидела участницу Сопротивления. Пилот присвистнула и опустила нечто вроде «надо тебе в таком виде перед Сидами походить, может, сдадутся без боя», впустив её внутрь и отправившись за сухой одеждой. Лиз отложила на стол винтовку и прошла в прихожую, останавливаясь около зеркала. Куртку пришлось снять на пороге и кинуть на пол по настоянию Аделаиды. Элизабет была в полностью промокшей кофте, прилипшей к телу, и потемневших от воды джинсах. Ничего такого невероятного, от чего старший Сид потерял бы дар речи и перестал каждый раз привозить её на свой участок, отправляя в клетку, не было. Помощница чувствовала себя животным, внимающим пожеланиям хозяина, особенно из-за этой сраной музыки.       Два.       Она помнит, что ближе к вечеру вышла в уже сухой одежде на улицу, дыша полной грудью. Чистый воздух проникал в организм и помогал справиться с ломотой в теле, оставшейся после посещения Джейкоба. Мужчина предлагал ей доказать свою силу или сдаться, признав слабость. Помощница на каждое такое предложение отвечала средним пальцем и пальбой из автомата. На занятиях по стрельбе она была одной из первых в общем зачете.       Три.       Она хочет к матери и отцу. Банально, но она слишком устала справляться со всем в одиночку, поэтому ей нужна мама, которая зачастую её поддерживает. Ей хочется в свою комнату, которая в родительском доме давно превратилась в гостевую.       Четыре.       В закрытой комнате нет ни малейшего дуновения ветерка. Воздух словно сжимается с каждой секундой, превращаясь в вату, а кислорода недостаточно. Девушка напрягает желваки и насилу приоткрывает глаза. Она лежит на кровати уже около сорока минут и никак не может заснуть.       Пять.       Элизабет зачем-то решает переодеться. Свешивает ноги с кровати, проводит указательным пальцем по нижним векам. Когда она восстанавливалась у Датча месяца два назад, то пользовалась возможностью чистить зубы два раза в день. Вот только тогда какой-то идиот не нажал на красную кнопку, приказывая выпустить по Штатам атомные снаряды.       Шесть. Семь. Восемь.       Наверное, снаружи началась Третья мировая.       Помощница стягивает с себя футболку и спортивный топ, переодеваясь настолько быстро, насколько это возможно. Она не хочет видеть свое тело, украшенное шрамами и синяками. Это не особо добавляет уверенности в себе, если честно. Свободная майка не стесняет её движения, поэтому Элизабет, стараясь не дотрагиваться до зашитых ран, меняет штаны на шорты.       Девять.       Ей многого стоило не скривиться при взгляде на рваную рану Джозефа. Минутное замешательство было таким сильным, что она перестала обращать внимания на того, кто стоял справа от неё.       Рядом со старшим братом Джон Сид казался более адекватным и покладистым. Пусть даже Джозеф и находился пока что без сознания, но Креститель вел себя иначе, не впиваясь в её кожу уничтожающими взглядами, словно хотел проделать дырку в черепе.       Десять.       Когда она глубоко вздохнула и присела на стул, что находился рядом с кроватью больного, собираясь с мыслями и вспоминая что-то из курса оказания медицинской помощи, Джон сделал несколько шагов назад. Элизабет протянула руки, чтобы попытаться осмотреть ранение со всех сторон и понять, убрал ли младший брат инородные предметы, как прямо перед её носом появились одноразовые медицинские перчатки.       Тем временем её раны он зашивал голыми руками.       Джон даже не утруждает себя никаким разговором, он даже не смотрит на неё, но помощница не жалуется. Будет отлично, если у них оформится что-то вроде негласной договоренности обходить друг друга за несколько метров. Было бы неплохо, если договор будет распространяться и на общение, но зная неспособность младшего Сида молчать более десяти минут, этот пункт можно будет сразу отметать.       Элизабет довольно улыбается, слабо прикусывая язык, когда забирает перчатки из его рук. Ей тоже хочется проделать с ним некий обряд крещения, хоть она и далека от всего этого. Подержать с полторы минуты голову мужчины под водой, пока его тело будет исходить конвульсиями на последних секундах кислорода. Она никогда не отличалась нетерпимостью к ответному насилию, когда речь заходит о самообороне. Она знает, до какой степени можно исполосовать его наглую рожу, чтобы это не вызвало дисциплинарного разбирательства относительно возможного превышения полномочий.       Одиннадцать.       Твердой рукой девушка делает старшему Сиду парочку уколов под внимательным наблюдением его младшего брата. Помощница, если честно, не совсем понимает, в чем конкретно состоит её задача. Если Джон хочет сбагрить вину за возможную будущую смерть Отца, то он, конечно, поступает правильно. Он не будет принимать такого активного участия в лечении Джозефа, значит, сможет обвинить Элизабет, если что-то пойдет не так.       Двенадцать.       Элизабет тихо плетется в ванную комнату, молясь всем богам, чтобы не наткнуться на вестника. Мало ли, ему вздумается прогуляться. Помещение находится не так далеко от её временной спальни, но помощница все равно старается дышать как можно тише и переступает с больной ноги на другую больную ногу со всей осторожностью, на которую способна.       Когда девушка досчитывает до ста тридцати четырех, она снова лежит в кровати, обдумывая внезапное открытие. Неужели Сид забыл закрыть дверь её комнаты, пока она находилась там? Или это было сделано лишь для того, чтобы она не наскочила на него в порыве ярости, очнувшись после аварии? Ей не особенно интересно, где сейчас находится Джон. Она просто надеется, что как можно дальше от её комнаты, и на этом спасибо. Наверное, до сих пор сидит рядом с Джозефом после проведенной ею операции.       Сто тридцать пять.       Элизабет не медсестра. Не врач. Не хирург уж точно. Она проходила необходимую подготовку, но её знания не распространяются на устранение того кошмара, что сейчас можно увидеть на ноге Джозефа. Девушка готова поспорить, что это была какая-то железная деталь. Возможно, стекло. Джон пробормотал что-то о том, что попытался удалить видимые инородные объекты, но от этого Отцу стало не особенно лучше. Мужчина благоразумно промолчал о том, что раздирать рану собственными руками попросту боится. Это не грешник, которому надо отпустить грехи. Это его брат. Не дай Бог сделать что-то неправильно и задеть мышцу. Вдруг он устроит старшему брату сюрприз, лишив его возможности нормально ходить?       Вот только Лиз тоже боится, но Джону на это плевать. Ему вообще на все плевать, он сейчас сосредоточенно смотрит на лицо Джозефа, с которого градом катится пот.       В комнате стоит мерзкий запах, что неприятно щекочет девушке носоглотку.       Сто тридцать шесть.       Сто тридцать семь.       Сто тридцать восемь.       Глаза слипаются. После пробуждения и зашивания ран на здравый рассудок она не отдыхала. Организм был истощен и требовал пожалеть его.       — На, — заявляет тихо младший Сид, протягивая Лиз из-за спины прибор, о котором она попросила несколько минут назад. У девушки между губ зажат маленький фонарик, потому как залезать в чужую ногу на темную – занятие неблагодарное.       Она отрицательно мычит, продолжая удерживать фонарик. Кажется, Джон Сид сейчас не очень хорошо понимает её слова. Элизабет забирает предмет у себя изо рта рукой, чувствуя на губах солоноватый привкус. Она обработала металлическую ручку фонарика на тот случай, если у Датча он валялся по грязным углам. Мало ли что может быть.       — Это не пинцет. Зажим. Нужен пинцет, — выговаривает она четко, снизу верх смотря на недовольного вестника. Сейчас он не посмеет говорить ей, что она обращается к нему без должного уважения, иначе его брат рискует завершить свое «лечение», практически не начав его. Оказывается, Джон может быть терпеливым, когда ему это нужно. А еще он может сотрудничать, опять же, когда ему это нужно.       Лиз с громким вдохом поднимается на ноги и плетется к столу около противоположной стены. Её слегка осоловелый взгляд выискивает среди поблескивающих инструментов нужный, но глаза зацепляются за небольшой источник зелено-красного цвета. Девушка делает пару шагов к дальнему столу, прищуриваясь и стараясь понять, не кажется ли это все ей из-за усталости.       Но нет.       Испачканными руками в перчатках она подбирает небольшую упаковку и внимательно её осматривает.       Он даже не постарался их куда-то спрятать.       — Анестезия, — резюмирует она достаточно громко для того, чтобы этот гад услышал. Вот только на лице Джона не дрогнул ни один мускул, словно все так и должно быть. Ничего плохого не произошло.       — Нашел перед тем, как ты вернулась, — с некой долей самодовольства добавляет мужчина.       Вот ведь падла.       — Сразу дюжину пачек?       — Чего только нет в запасах у твоего деда.       Ей хочется заплакать, да. Хотя бы от глупой ребяческой обиды, потому что часть мозга помощницы до сих пор не осознает… как так можно? В то время как другая часть выжидающе молчит, чтобы напомнить, что Джон Сид не является прекрасным мальчиком с голубыми глазами. Неужели ты не знала этого, когда отправлялась на задание и быстро просматривала нужные файлы? Там было несколько записей о том, что он болен.       Джон — психопат.       И находиться рядом с ним очень опасно.       Девушка закрывает глаза, пока вестник этого не видит, и пытается образумить саму себя. Сильнейшее желание обрушить весь свой гнев на него не должно затуманивать её разум. Даже если она сможет воспользоваться скальпелем, что лежит на соседнем столе, то не факт, что этот скальпель попадет в цель.       Необходимо бить сразу в сердце или шею. Подождать, пока он будет истекать кровью, отойти на максимально возможное расстояние, чтобы Сид не смог ей навредить. Но стоит промахнуться – и Джон оставит глубокие надрезы этим же скальпелем на её коже.       Сто тридцать девять.       Она может почувствовать, как что-то внутри неё вот-вот сломается. Отправляя её на задание, руководство не думало и не могло знать о подобных последствиях. Хотя бы о чем-то это сраное руководство могло подумать, интересно? Навряд ли кто-то будет искать Элизабет Портман, спрятанную в одном из бункеров в округе Хоуп. По информации штаба, которая была любезно предоставлена Нэнси, они давным-давно должны были пересечь границы штата. И если кто-то и захочет искать группу военных, то точно не здесь.       Сто сорок.       Ей нужно наладить связь. Нужно поговорить на этот счет с Датчем, а перед этим всем – добиться разрешения Джона. Как бы сильно ни хотела Элизабет, снести его голову и взять цепок с ключами может оказаться проблематичным. Надо подумать о других способах.       Но завтра.