Праведное пламя

      Джон достаточно умный для того, чтобы не делать кое-какие рутинные вещи, перекладывая обязанности на своих верных людей. И в данном случае дело касалось не только состояния его ранчо, но и ведения переговоров с заинтересованными лицами, проживающими за пределами округа Хоуп. В его руках скопилось слишком много власти для того, чтобы продолжать нести ответственность в случае каких-либо неудач. Сид относился к своим обязанностям очень серьезно. Сид знал, что в него верит Отец, что он не должен подводить север и восток, брата и сестру.       Но сейчас Джон должен все сделать самостоятельно. Кого он отправит, Элизабет? Та возьмет ключи от комнаты, раздобудет там что-нибудь подходящее и увесистое, а потом обрушится на своего злейшего врага. Она же считает, что он её враг, верно?       Губы Крестителя трогает странная улыбка, когда разум напоминает, что с врагами постель не делят. Джон сжимает и разжимает кулак, вспоминая, как милая Элизабет схватила его за руку и направляла пальцы своими. Что вообще происходит в её голове? Как далеко она готова зайти ради того, чтобы попытаться приручить его? Холли как-то тоже пыталась, окружила его заботой и странным обожанием, льющимся из светлых глаз. Наверное, её можно было назвать хорошей женщиной, приятной, даже красивой, но Сиду быстро стало скучно с Холли. Её довольная улыбка заставляла его поджимать губы. Желание остаться в его постели на ночь будило в мужчине греховную ярость, но женщина все понимала, поэтому покидала ранчо с участливой улыбкой. Креститель успокаивал себя тем, что десятки были до Холли, и с десяток может быть после неё. С Холли было приятно, и… все. Надежно, наверное. Но скучно.       Мысль о том, что было бы, получай он сейчас такие взгляды от Лиз, Джону показалась издевательской, но привлекательной. Даже запретной в какой-то мере.       Необходимо заменить фильтр. Переставшие работать лампочки. В детстве, в доме Дунканов, он часто этим занимался. Аластор не любил тратить деньги попусту, поэтому обязанность по уборке целиком и полностью ложилась на сына, который к подобной работе сначала не привык. Джон был удивительно способным ребенком, неизвестно как успевающим выполнять распоряжения родителей, учиться и вместе с этим получать удары плетью.       Джон снимает с шеи поредевшую цепочку с ключами – некоторые он надежно спрятал на случай, если Элизабет еще раз решит отвлечь его внимание. Креститель проходит мимо комнаты девушки, дверь в которую приоткрыта, приостанавливается, упирается языком в нижние зубы и идет дальше. Довольно рано, ему незачем её будить, если она вообще спит.       Сид напоминает себе, что у Портман проблема с вентиляторами в комнате, и находит в этом новый повод для радости. Он совсем ребяческий, но комфортная жизнь помощницы потревожена, пусть это далеко не те мучения, на которые когда-то уповал Джон. Креститель долго думал этой ночью над тем, что будет, если он посмеет ослушаться брата и вывести еще один грех на коже девушки. Её раны заживали, ей становилось все лучше, она жила в относительном спокойствии, так почему бы не… почему бы немного не усложнить ситуацию?       Но Отец будет разочарован в нем. Джозеф хотел, чтобы его вестник направил сомневающуюся душу, избегая тех методов, которые были приемлемы на поверхности земли. В бункере девчонка понимала свою слабость и охотнее шла на контакт, что Крестителя абсолютно устраивало. Он часто задавался вопросом о том, почему просто не может игнорировать её существование, пользуясь помощью. Логика тут же давала разумное объяснение: девчонка не является обычной гражданской. Таких лучше держать как можно ближе, наблюдать за ними.       Вместе с тем Джон знал, что не все так просто.       Он открывает замок и дергает ручку, оказываясь внутри темного помещения. Бункер Датча оборудован не очень хорошо, но прожить здесь несколько лет вполне возможно, правильно расходуя запасы еды. Креститель хмурится, когда щелкает переключателем и поворачивается к металлическому шкафчику, напоминая себе, что конкретно необходимо взять.       На ранчо младшего Сида всеми техническими вопросами занимался Лео, которому иногда помогал Шейн. Джон открывает дверь шкафа и достает первую попавшуюся на глаза упаковку, читает надпись и находит маркировку. Из-за плохого сна немного побаливает голова, но за недели к этому можно было привыкнуть. Его старший брат спит, возможно, видит какие-то сны, о чем Крестителю не рассказывает. Он все старается разрабатывать больную ногу, чтобы не дать атрофироваться относительно здоровым мышцам, после чего терпит сильную боль, замирает, когда Элизабет советует ему пока ничего не предпринимать. Увечье не похоже на ту жуткую рваную рану, которую Джон наблюдал несколько недель назад, и Креститель пытается убедить себя, что так все и должно быть. Регенерация тканей идет, но медленно.       Рутинные хлопоты занимают около сорока минут. Сид не забывает закрывать за собой двери на ключ, возвращается на кухню, тихо насвистывая песню, бросает взгляд на неизвестно откуда взявшуюся книгу. Ницше. Мужчина не сразу понимает, что удивляет его больше – сам выбор Элизабет или тот факт, что такое вообще есть в библиотеке Рузвельта.       Креститель никуда не торопится, понимая, что в его распоряжении есть неограниченное количество секунд, минут, даже часов. Он бы не занимался этим, если бы не стоял вопрос выживания и собственного комфорта. Джон не завтракает, лишь выпивает треть стакана воды комнатной температуры, пока на ум приходит мысль о том, что Старик Сид постоянно надирался до чертиков. Вестник не помнит все в подробностях, но ему кажется, будто бы он каждый день видел бутылку крепкого паленого алкоголя в руках у… Сида.       А ведь когда-то было необходимо звать его «папой».       Несмотря на плохое самочувствие, настроение у Джона даже больше, чем просто хорошее. Надо воспользоваться моментом, пока Портман сопит в подушку и не смотрит ему в затылок так, словно стучит туда неврологическим молотком.       Когда-то Мэри Мэй устраивала вечеринки у себя дома, которые больше походили на посиделки за столом напротив высокого костра и включали в себя всех её знакомых и соседей. Конечно, Фэйргрейв не звала весь Хоуп, это было ей ни к чему, но вот с младшим Сидом она в те времена общалась, поэтому без задней мысли отправляла ему приглашения, отмечая, что он может прийти с братьями и… непонятно откуда взявшейся сестрой. Это было еще до того, как жители округа всерьез озаботились существованием «Врат Эдема», добавляя к названию броское «секта».       Тогда многие считали, что странная Вера, которую на самом деле звали Дженнифер, является девушкой Джозефа или Джейкоба.       Это было буквально через пару месяцев после того, как Сиды переехали в Хоуп. На одном из таких вечеров Джон познакомился с мистером Рузвельтом, которого Мэри Мэй довольно звала Датчем. Старик был близким другом многих семей, но вот со своей давным-давно порвал. Фэйргрейв как-то сказала Джону, что старик находится не в особых ладах со властью, часто спорит с шерифом и не выполняет выставленные ему предписания. Датч, вроде бы, был во Вьетнаме, служил в воздушно-десантных войсках армии США.       Поначалу ему даже понравился Джейкоб, с которым они нашли общие темы для разговора. Датч настороженно смотрел на Джозефа, присматривался к «Вере», но больше всех одобрил Джона на вскользь брошенный совет о том, как можно выигрышно оспорить штраф в несколько тысяч долларов. В те времена ни один житель Хоупа не подозревал, во что выльется «безобидное» решение Сидов попытаться спасти если не планету, то хотя бы страну.       Джон знает, что нет смысла держать Рузвельта под замком, он все равно никуда не сбежит и ничего не сделает. Движения все еще заторможены, несмотря на то, что Элизабет как-то хвасталась своими успехами в процессе «возвращения» старика к нормальной жизни. Младший Сид помнит, что восстановление после инсульта обычно протекает тяжело и занимает много времени, но Ричарду несомненно повезло уже в том, что он не оказался парализован. Старик удивительно живучий, как и его подружка, которую он сумел спасти после погони, последовавшей за падением вертолета. Когда Джону сказали, что именно Датч помог девчонке бежать, то он даже не удивился. Рузвельт любил методично подсыпать Сидам говна, поэтому от старика ждали абсолютно всего.       Когда Креститель оказывается в его комнате, Ричард пытается ходить, удерживаясь за стенку. Он не сразу поворачивается, уверенный, что за его спиной находится Портман.       На лице Джона расцветает приветливая улыбка, совсем как раскрываются цветы на полях Хоупа, набравшись силы и почувствовав энергию солнца. Уголки губ Датча летят вниз, старик хмурится и опирается ладонью на стену. У Сида возникает мысль, что еще немного, и Рузвельт грохнется от счастья.       — Давно не виделись. Доброе утро, — проявляет издевательскую учтивость Креститель. На прикроватной тумбочке Джон замечает стопку листков и парочку карандашей. Элизабет все не прекращает стараться, что даже доставляет некоторое удовольствие. Усердная и целеустремленная девочка.       Рузвельт пытается что-то сказать, тяжело дышит и опускает взгляд, разглядывает пол. Наверное, не успел насмотреться за все это время. Наконец Ричард закрывает глаза, поднимает дрожащую левую руку и неумело показывает ему средний палец. Джон ценит его усилия и кивает головой, не воспринимая старика как источник опасности. Скорее, как пятилетнего малыша, который уже способен гневно зыркать в сторону непонравившегося ему взрослого.       — Я тоже рад тебя видеть, Датч. Когда снова будешь бегать? — Сиду, по большому счету, плевать на любые оскорбления в свой адрес. Для того, чтобы полить Джона или Джозефа отборной грязью, Ричарду придется напрячься изо всех сил и потратить около десяти минут на одно предложение. Креститель никуда не спешит, но столько проводить времени в этом помещении не намерен.       Рузвельт убирает свой гордый фак и поворачивает голову, пытаясь игнорировать вестника. О, Джон прекрасно знает об отношении старика к «Вратам Эдема», о том, какими словами называет Датч их последователей и что думает о Джозефе. Как бывший военный, Рузвельт был кое-где опасен. Но теперь он просто безобидный дедок. Удивительно, как тебе благоволит жизнь, Джон Сид. Следом за пришедшей болью из-за потери родных последовало облегчение по случаю смерти грешников.       Бог все видит. Все знает.       — Присядешь? Разговор есть, — Джон падает в древнее кресло, стоящее в углу, ощущая жесткие металлические пружины. Великолепный комфорт, но выбирать не приходится. Сид ждет, пока Рузвельт собирается с мыслями и ковыляет к кровати. Наверное, в какой-то другой жизни Крестителю было бы даже жаль старика, но в этой ему глубоко плевать. Хотя, надо признать, что в жизни Датча есть огромный плюс – с помощью него можно манипулировать помощницей.       Сид осматривает фигурки на полочках: разобрать, что это такое, тяжело из-за приглушенного света. Глаза уже привыкли к отсутствию яркости, но не научились различать предметы на расстоянии нескольких метров.       Старик присаживается на кровать, обхватывая рукой прутья спинки для того, чтобы не упасть. Тянется к тумбочке и берет листок. Джон кусает губу, закрывает глаза от усталости и рассчитывает, сколько часов ему придется перебиваться на ногах. Ричард шуршит бумажкой, и Сид протирает пальцами глаза, прежде чем их открыть.       «Нахер иди».       — Поэтому с тобой сын и не общается, — бросает мужчина. Для старика это больная тема, Джон знает. За столько лет относительного соседства младший Сид изучил достаточно, чтобы говорить, что он знает о Рузвельте практически все. — Но… я бы не пришел, если бы это действительно не было важно.       Креститель делает эффектную паузу. Эго так и рвется поаплодировать само себе за каждое выверенное предложение, которое бьет точно в цель.       — Ты же не хочешь, чтобы помощница Портман пострадала, так?       Датч сглатывает и напрягает желваки. Это было понятно еще пару месяцев назад: старикан просто увидел в юной наглой девчонке кого-то вроде дочки. То и дело бурчал ей в рацию, помогал, ковырялся в раздобытых планах построек «Врат», чувствуя свою необходимость. Сын папашу Ричарда отверг и перестал выходить с ним на связь, даже не показывал фотографии внука. А тут такая возможность появилась – вдруг выплеснуть свои отеческие чувства на маленькой большеглазой птичке.       Рузвельт не отвечает, видимо, не особенно поверив в угрозы.       — Ты же знаешь, что мы с Лиззи можем хорошо поразвлечься, Ричард?       Точно в десяточку. Если бы старик мог подбежать к нему и раздробить череп, он бы сделал это за несколько секунд.       Знал бы ты, Датч, что они уже развлекаются. Что Джону даже не надо настаивать, и что это чудо само раздвигает перед ним свои шикарные ножки, сладко постанывает, хотя до последнего борется со своим телом. Сид не собирается говорить о том, что знает о попытке открытия дверей бункера, догадывается о странном самоубийственном плане помощницы. Пусть это скажет сам Рузвельт, сейчас старик все равно не сможет никак ему воспрепятствовать. Придется слушаться, Датч.       Джон смотрит на руки, покрытые татуировками. Рукава рубашки подвернуты, покоятся чуть ниже сгибов локтей, но мужчине все равно немного душно. Тело голодает по свежему воздуху, по ветру, но Сид осознает, что еще долго этого не почувствует. Взгляд цепляется за темные буквы, нанесенные около костяшек пальцев. Креститель улыбается настолько широко, что кажется, будто бы узрел перед собой Господа во плоти. Датч хочет кинуть в него острым ножом, прицелиться в район виска, но он бы поступил куда жестче, знай, о чем именно думает сейчас вестник.       На пальцах правой руки Джона набито слово «EDEN». Хочется не просто улыбнуться, хочется рассмеяться. Получается, Эдем, хоть частично и абсолютно неправильно, но побывал внутри тела грешницы. Пальцы Джона тонкие и длинные, прямые, но в данный момент Сида это интересует лишь потому, что он пытается вспомнить, как глубоко входил ими в маленькую Лиз.       — Мне нужно знать, чего она хочет, — в голову лезут неприличные мысли, от которых мужчина не пытается отделаться. Судя по взглядам, которые на него кидает помощница, можно легко догадаться, что у неё на уме. — Ну, кроме моей скорейшей смерти.       Старик молчит, видимо, мечтая, как избивает Крестителю лицо до крови, оставляет на коже порезы, превращает участок тела в багровое мясо. У Датча такой взгляд, будто бы он вот-вот снимет с Сида скальп.       — Датч, я серьезно. Она может навредить себе. Навредить нам. Сделает что-то с бункером – всем будет очень плохо. Готов мучиться от отека мозга?       Он дает Рузвельту время подумать. На военного не стоит постоянно давить, это вестник понимает, поэтому замолкает и ждет. Терпеть приходится около трех-четырех минут, во время которых взгляд Датча меняется. Джон не бросает слов на ветер, не запугивает просто для того, чтобы сотрясти воздух. Он выполняет обещанное, каким бы это обещанное ни было. Ричард осознает, что Элизабет на самом деле может пострадать, но не от собственных действий, направленных на спасение их из заточения, а от этого поехавшего. Он пытается скрыть удивление каждый раз, когда Портман приходит к нему с милой улыбкой, а не со шрамами по всему телу, татуировками, порезами и гематомами. Его не интересует, как именно Лиз успокаивает этого идиота, потому что Датч даже не рассматривает тот вариант, что их отношения… могли бы стать такими, какими они сейчас являются.       Он переживает за девочку.       — Она хочет открыть бункер, чтобы мы все подохли? — делает предположение Джон, прекрасно понимая, что оно неверное. Ему не надо показывать, что он что-то да знает. Рузвельт закрывает глаза, откидывается на спинку кровати и отрицательно мотает головой.       — С… с-связь, — выдавливает старик. Он пытается рассказать, показывает на пальцах, кивает, если Сид говорит правильно. Элизабет и так за эти месяцы досталось. Он бы мог, конечно, отказаться говорить и проверить, исполнит ли Джон свои угрозы, но Датч хорошо знает этого урода. Исполнит, глазом не моргнув. — Выход отс-сюда.       Дела с его речью на самом деле обстоят куда лучше, Креститель сам может в этом убедиться. Портман не просто так моталась изо дня в день к своему дедку, какой-то прок все же есть. Их беседа, включающая длинные ответы Рузвельта, затягивается на минут сорок. Джон спрашивает, как именно Лиз хочет выбраться из бункера, что ей нужно прямо сейчас и какие вопросы она задавала на этой неделе. Информации много, но больше половины Сид знал и до этого разговора. Креститель выказывает сомнение относительно того, все ли говорит Датч и ничего ли не скрывает. Старик закатывает глаза и снова показывает ему средним пальцем. Видимо, это альтернатива «да» на языке Рузвельта. Джону надо знать еще кое-что. Насчет радиорубки. Спрашивает, в курсе ли старик, что случилось с возможностью передачи данных, было ли такое дальше, пересказывает текст табло, чтобы Ричард лучше его понял. Датч выматывается во время этого разговора, но вестнику без разницы. Старикан валяется на кровати, от него требуется просто ворочать языком. Давно такого с ним не было: обычно приходилось вытягивать из людей слова с помощью спасительной боли, а тут…       «Это снаружи», — бубнит лысый, глубоко вздыхая. Сид не слишком ему верит, приподнимает от удивления брови, представляя, как помощница связывается со своим штабом и бешеным криком запрашивает подкрепление. «У вас блок», — напоминает Крестителю через несколько минут Датч.       Точно. Даже если Элизабет и проявит необычайное мастерство, радио-таратайка Рузвельта все равно не заработает нормально. Как удобно все получается.       — Датч, — напоследок Сид-младший переходит на шепот, склоняясь чуть вперед. Кресло неудобное, но стоять на ногах этот час было бы не лучше. — Ты же помнишь, что не надо ничего рассказывать? Иначе… лекарства могут оказаться не теми, что тебе нужны. Иначе наша помощница шерифа пострадает. Я бы не хотел, чтобы все оказалось так печально.       «Мы – семья», — раздается в голове Крестителя голос Отца. Джозеф говорил только об Элизабет, Датча он не упоминал.       «Мы – семья».       Джон перешагнет через себя, сделает победное усилие, каких было тысячи в его жизни. Он признает это.       «Или врата Эдема закроются для тебя».       Креститель оставляет Датча наслаждаться красотами его комнаты и поправляться в гордом одиночестве, выходит в коридор и закрывает дверь со слабой улыбкой на лице. И как это Элизабет думала добраться до защитных костюмов, чтобы потом натянуть его на еле передвигающегося старика? Она вообще понимает, сколько весит эта спецодежда?       Но теперь паззл в его голове складывается правильно. Понятно, почему Портман был нужен ключ от бункера – чтобы проверить, возможно ли открыть дверь бункера, еще до того, как заниматься поиском костюмов. Почему она пришла тогда в его комнату и стала вот так вот целовать, почему потянулась первая и так активно действовала.       — Ходил издеваться?       Ему нравится её голос. Сид слабо улыбается. Хотя, конечно, её надрывные хриплые стоны во время их близости мужчине нравятся куда больше. Джон слишком долго испытывает себя, что на него не похоже. Ему тоже удивительно, почему по прошествии в общей сложности месяца в бункере секс у них был только один раз, да и тот какой-то вымученный. Слишком быстрый.       — До того, как вы приехали сюда устанавливать свои правила, мы с Ричардом были соседями. Достаточно сложный человек, но плохо, что сейчас он так себя чувствует.       Нет, не плохо. Абсолютно нормально. Если честно, Джону вообще без разницы, что там произойдет со стариком и как продвинется его восстановление. Лиз складывает руки на груди, словно пытается защитить себя таким образом, делает пару шагов вперед и ждет, пока Сид к ней подойдет. Грех уже выведен у неё на ребрах, грех непозволителен, но Креститель про себя отмечает, что в затаенной ярости Элизабет просто прекрасна. Он умеет отдавать должное врагу, который хочет быть достойным, он видел её в бою. У неё руки в крови полностью, жестокости даже больше, чем в нем, вот только помощница умело её прикрывает.       — Я не зверь. Звери те, кто отправили тебя сюда, — громко шепчет Креститель и касается правой рукой щеки девушки. Лиз уже не замирает надолго от такой близости, хотя удивленно моргает, нахмуривается. Приходит в себя и приподнимает брови, словно замалчивая фразу «да что ты говоришь». Ему надо дотрагиваться до девушки, вбивая раз за разом в её голову мысль, что он имеет на это абсолютное право. Трогать её так, как ему хочется, тогда, когда хочется, и там, где хочется.       Портман касается его руки, скорее всего, хочет убрать её, но застывает на месте. У вас был секс, а теперь ты боишься невинного прикосновения? Джон снова цепляется взглядом за свою татуировку на пальцах и улыбается. Для Элизабет это слишком странная улыбка, слишком… искренняя? Если бы она знала, почему он это делает, выпихнула бы его из бункера, прорыв тоннель в стене, выходящий на поверхность.       — Дай ключ, — большим пальцем Сид очерчивает контур её нижней губы, слыша глухую просьбу.       И все же, Портман страшно. Креститель знает запах страха, он с ним знаком, знает, как именно это чувство отражается в глазах. Элизабет получает нужный ей ключ с действующим негласным условием – она может пробыть в комнате максимум час. Сид надеется на благоразумие старика, который не будет трепаться о реальной причине их разговора.       Пока помощница находится у Датча, Джон исследует комнату и убирает острые предметы. Ему сейчас ни к чему рисковать, а Элизабет совсем не похожа на послушную преданную кошку. Она все еще может воткнуть ему нож в горло, даже в спину, считает Креститель.       Ближе к трем часам дня Джон находит Лиз в комнате Датча, сидящей на полу на расстеленном пледе. С затаенным удовольствием он сообщает ей, что радиорубка теперь будет оставаться открытой, и наблюдает за тем, как вытягивается от удивления лицо помощницы. Девушка может думать, что захочет, но Креститель считает себя милосердным. Даже отчасти добрым. Он выполняет волю Джозефа, а, значит, и волю самого Господа.